В тени

      Хаширама знал, что когда-то подаренные им кланом Сарутоби обезьяны прижились в их лесах. Маленькая стая неплохо разрослась. И никогда не доставляла ни Сенджу, ни простым крестьянам проблем. Но у него не было ни времени, ни желания узнать, где они обитают. И не узнал бы, если бы не был единственным, кто мог найти Итаму. Она ведь… не видела того, что стало с телом матушки. Но не заплакала даже у могилы. Просто стала молчаливой. Тренировалась, помогала ирьенинам, обучалась у них. Но разговаривала лишь по делу. Любившая её старейшина присмирила остальных. И о том, что делать с такой химе, никто не заговаривал. А отец…              Сначала Хашираме повезло найти следы, а когда снег усилился, повезло ещё раз – засёк по чакре. И примчался в самую густую часть леса, где холодные порывы ветра не могли прорваться через множество гнёзд. Хаширама перешёл на медленный шаг. Обезьяны встретили его с подозрением и готовностью накинуться. Но большая часть из них сидела вокруг огня. И сестра была там же, подкидывала веток в огонь. И одна из обезьян повторяла за ней.              – Итама?! – голос Хаширамы дрогнул.              Девочка повернула к нему голову. Неохотно поднялась и подошла к нему, взяв за руку. Только после того, как сама подвела его ближе к огню, но всё ещё подальше от обезьян, отпустила. Те животные, кто отнеслись к Хашираме с опаской, явно взрослые особи. Итама спокойно вернулась на своё место. Что-то в открывшейся ему картине показалось сокровенным. Сидевшие по бокам от Итамы прильнули к ней. Хаширама решился спросить, но сестра заговорила первая:              – Только у этих двоих нет матери. А знаешь почему? Я узнала благодаря ба-чан, – Итама смотрела на огонь, как будто не могла насмотреться. А Хаширама снова чувствовал необычную циркуляцию её чакры, как когда-то давно. Он тоже так умел, но получилось нечасто. Точнее, как шиноби, он пытался копить природную чакру, увеличивая собственный резерв. Так было правильно. А Итама будто невольно позволяла своей чакре быть подавленной. Может, поэтому всё живое к ней благосклонно?              – Итама…              – Оказывается, крестьяне верят, что если беременная съест после тяжелых родов мясо самки обезьян, быстро поправится, – она с завидным равнодушием перебила старшего брата. – И старейшина одной из деревень зашёл ближе к нашему дому, чтобы найти обезьян и убить одну. Повезло, что только одну, – девочка закусила губу.              И Хаширама заметил, как сильно покраснели её глаза. Шиноби не плачут. Он помнит, как отец отреагировал на их слёзы и его слова после смерти Каварамы. Только убежав, Итама смогла позволить себе заплакать? И Хаширама так близко принял к сердцу это осознание, что наконец-то позволил себе пролить по матери слёзы.              – Даже крестьяне выбирают убивать… – Итама вжала голову в плечи. – Я могу убить животное ради еды, это будет необходимость. Но… – она не договорила.              Тепло огня доходило до Хаширамы, а благодаря «застройкам» обезьян ветер здесь не свирепствовал. Так что он не замерзал. Итама, находившаяся у огня, точно не чувствовала холода. Языки пламени завораживали. Сколько здесь обезьян? На вскидку больше сорока. Большинство из них разошлось по гнёздам, часть уснула у огня. Дым от небольшого костра поднимался тонкой струйкой, даже если она достигала высоты над деревьями, рассеивалась из-за ветра.              Как же прекрасно. Спокойно. Наедине с собой. Без суеты. Отступило всё. Страх перед ответственностью, волнение за каждый проживаемый день, скрываемое весёлым нравом. С каждым днём нрав этот терял в искренности. Память о том, как прекрасна жизнь, её ценность и наполняемость, стиралась под страхом смерти. Но сейчас он тоже отступил. Все тревоги, терзавшие сердце Хаширамы, отпустили его. И новый вдох был самым лёгким, что он помнил за свою жизнь. Огонь. Не тот, что горел в очагах домов, не тот, что являл себя на поле боя из техник и печатей. Лишь один огонь, который Итама разожгла для себя в последнюю очередь, издавал тепло жизни. Не для жизни. А саму жизнь.              Хаширама сглотнул. Его глаза будто заблестели. Он понял, кажется, действительно понял. Проблема была не в крови, не в его способностях или глупости. Проблема была в нём. Деревья, окружавшие его, полны жизни, а он создавал лишь пустое подобие.              – Ты должен был привести её, а не… – Тобирама нашёл их. Сама суровость. Судьба действительно посмеялась, не сделав старшим его.              Итама затушила огонь старым одеялом, которое пропало из кладовой пару месяцев назад. Тихо, не будя хозяев этого места. Когда она подошла к братьям, Тобирама нацепил на неё прихваченное с собой хаори. И сел к ней спиной, сурово настояв:              – Залазь.              

«◊»

                    Химе клана Сенджу знатно подсела на жевательные конфеты, которые привозят даймё с Запада. Сей гостинец отправлен был в самые знатные кланы. По чуть-чуть. Конечно, Буцума распорядился поделить всё это между маленькими детьми и девочками постарше. Итаме перепало больше по статусу. И она дала попробовать по конфете своим старшим братьям, не потерпев посягательств Хаширамы на добавку. Нужно было видеть это якобы обиженное лицо. А! Его и видели, отчего знатно посмеялись.              Даже на обучении ирьедзюцу химе всё жевала конфеты. И вид вспоротого локтя от клыка кабана не портил ей аппетит. Старейшина стояла над душой. А ведь принцесса старалась, залечивала раны полностью. За что получал нагоняй. Девочка не была дурочкой, но почему-то всё никак не понимала, какую ошибку совершает. Нет, передозировку своей чакрой она никому не устраивала. Все уходили от неё приободрённые, как будто даже обновлялись. Так, слегка. Поэтому старейшина за остальных могла не переживать. Но сама Итама… старуха вновь сощурилась и влепила химе подзатыльник.              – Ауч, – девочка вжала голову в плечи. Спрашивать, за что, не имело смысла. Но на деле она всё понимала.              – На поле боя не позволительно растрачивать всю чакру на лечение. Остановись, сейчас уже можно зашить, но если столкнёшься в бою с такой раной, подлечи немного, а потом перевяжи, – назидательно прокряхтела старейшина. – С твоими запасами…              – …не следует растрачивать силы попусту, – равнодушно подхватила Итама. – Только, ба-чан, надо отчитывать не меня, а шиноби, который позволил себя ранить кабану, какому-то кабану, – мужчина посмеялся в кулак, так как хмурый взгляд принцессы выражал ярое недовольство. Ярое настолько, насколько могла выразить их равнодушная госпожа. Конечно, ему пришлось получить «боевое ранение», чтобы она развивала свои медицинские способности. Но вслух признаваться не спешил.              – Поэтому и не долечивай. Иглу в руки, быстро! – старейшина поспешила выйти на крыльцо. Морозный воздух успокаивает старые нервы. Ишь до чего мелкая доводит! Где её кисеру?              Мало кого химе знала по именам, в отличие от своих старших братьев. Хашираме это давалось легко, для Тобирамы – важная обязанность. И если раньше Итаме было всё равно, то сейчас немного неловко не знать имени жертвы своей практики. Оттого она больше не растягивала зашивание ран, как делала раньше. Процесс приносил удовольствие. Теперь перестал – обыденность. И рука уже набита.              И повязка!       – Спасибо, химе, – мужчина согнулся в лёгком поклоне и поспешил надеть спущенный рукав. Хотя следовало переодеться в чистое.       – Больше так не делайте, – пробурчала Итама поспешила уйти отсюда подальше. Мужчина снова прыснул, ему показалось, что принцесса надула щёки.       Все боялись, что и без того равнодушная к людям девочка вовсе закроется от людей. Смерть матери повлияла на ребёнка не так, как люди привыкли? Только это предполагать и могли. Откуда им знать, что ещё могло повлиять на ребёнка.

«◊»

      Итама разглядывала небо, устроившись на ветке одного из деревьев их домашней рощи. Красота невероятная. И как было бы приятно послушать природу, прислушиваясь к каждому шороху. Зимой большинство живых существ в спячке, а потому и голова не гудела от обилия звуков. Но, к сожалению девочки, здесь же тренировался Хаширама под присмотром отца и младшего брата. То есть отец с младшими сыном молчаливо наблюдали, рассевшись на энгаве. Хотя Тобирама хотел приобщить Итаму к тренировкам, нагрузив физическими упражнениями. Повезло, что спрятаться успела до его прихода. Всё же как бы хорошо Тобирама ни обнаруживал чужую чакру, её «слабую» находил отнюдь не так быстро, как чакру Хаширамы.       – Высвобождение дерева! – с характерным звуком сквозь толщу снега ввысь пробилось дерево. Итама, заметив его краем глаза, опустила голову, чтобы найти Хашираму. Дерево вытянулось аж до уровня кроны, в которой спряталась девочка. И в ширине своей оно прятало брата. – Ай-яй-яй-яй! Кажется, я застрял! – завопил Хаширама. В прошлый раз он их уже надурил. Действительно думает, что они поверят снова? Дурацкая шутка.       – Плохо, – вынес Буцума свой вердикт и вернулся в дом. Хаширама стих.       Тобирама с отцом не согласен. Деревья Хаширамы уже не были чахлыми, достаточно крепки, чтобы начать пробовать другие техники. Но Хаширама перед отцом притворялся, что ему это не по силам. Тобираме он сказал, что отцу бесполезно пытаться донести, что беспокоит самого Хашираму. Только поделился своими мыслями с младшим, что стихийные техники шиноби лишены жизни – а без неё мокутон не проявить. Тобирама, услышав, не понял. Да и не хотел понимать. Но нехотя всё возвращался к обдумыванию мысли. Бессмыслица какая-то!       – Нет, я правда, не могу вытащить руку. Тобирама, помоги, – Хаширама взмолился, по-настоящему переживая, что не может достать руку. Он упёрся ногами в ствол дерева, при этом попробовал расслабить застрявшую руку. И попытался медленно потянуть наружу. В прошлый раз с этим проблем не возникло, потому он и пошутил над младшими. Не ожидал только, что от отца нагоняй прилетит. Да, у них тут состояние войны, смерти. Но немного порадоваться жизни можно?       – Что такое? – Тобирама уставился на руку, точнее на часть плеча, которую не поглотила древесина. В моменте мальчишке показалось, что кожа у ствола сама преобразовалась в кору. Смуглое лицо Хаширамы побелело от страха. Может, ну этот мокутон? Тобирама только вздохнул, не разделяя его опасений. Позвал младшую сестру: – Итама!!! – он уже смирился, что в каких-то непонятных аспектах брат и сестра обрели невероятное взаимопонимание. Тобирама бы тоже хотел его обрести, но он упустил момент появления крепкой связи этих двоих, чтобы понять… хотя он и Хаширама тоже понимали друг друга, как не могла понять Итама. И всё же!       Итама спустилась быстро. Спрыгнула, аккуратно приземлившись. Тренировки шли на пользу: ноги не заболели. Идеальный спуск! Тобираме следует её похвалить!       – Что? – сестра захлопала ресницами, искренне не понимая, что от неё требуется.       – Нужны идеи, – если Тобирама не мог найти решение проблемы благодаря логике, оставалось положиться на Итаму. В целом, не важно, на что полагалось сестра – интуиция или несвойственное их воспитанию мышление, взращиваемое покойной матушкой. Главное, что работало. Тобирама уже примирился с фактом, что не только у старших можно чему-то научиться.       – И-та-ма, – Хаширама аж прослезился и зашмыгал. Он так смешно умел шевелить ноздрями, как никто не умел. Именно ноздрями.       Сестра посмотрела на руку, посмотрела на дерево. Непонятно, чего они ожидали от неё. Разве что чакра в дереве Хаширамы…       – Его чакра? – указала она на ствол пальцем, посмотрев в глаза Тобирамы. Тот кивнул. Тогда проблемы быть не должно. Можно попробовать полечить. Только что именно Итаме нужно лечить, когда нет раны? Теперь она обратилась к Хашираме: – Можешь ей шевелить? – и он тут же попробовал успокоиться и понять, так ли плотно дерево обросло его руку, как казалось.       – Немного, – этот факт принёс некоторое облегчение. Хаширама стёр пот со лба. Не хотелось бы ему оставаться на морозе ещё дольше.       То, что старшие называли резервом, очагом, местом скопления чакры, полноценно находить и чувствовать Итама научилась лишь вскоре после смерти матери. Хаширама попытался обучить её копить природную чакру. Это сделало бы её сильнее, но процесс накопления не приносил никакого умиротворения. Только больше заставлял Итаму тревожиться. Другие прибегали к медитациям, физическим тренировкам, ниндзюцу. Это было ей больше по душе. Стандартные методы не портили наслаждения от того, как чакра природы проходила будто сквозь неё. Хаширама назвал это пустой тратой потенциала. О каком потенциале он говорил, Итама не вникала. Её интересовала лишь одна возможность исцелять кого-либо. И одни внешние повреждения ей успели несколько наскучить.       – Твои запасы чакры, часть с природной… – Итама закусила губу. – Попробуй вернуть её обратно, например, в это дерево, – нахмурилась так, что между бровями залегла целая река. Удивительно, что складочки меж сдвинутых бровей всегда напоминали это иероглиф.       – Направляй её вокруг руки, – понял сестру Тобирама. И всё же идея…       – Хорошо, – Хаширама вздохнул, но сразу же сосредоточился.       То, как легко чакра ускорила своё движение по телу и за его пределы, дарило некое чувство удовлетворения, полноты. Будто Хаширама переставал быть, как выражались старики, лишь песчинкой в потоке жизни. Все хвалили его контроль чакры. Но Хаширама не чувствовал предела. Освобождая себя от «излишков» чакры, он почувствовал некий страх. Страх созидания. Посмотрев на свою руку, он увидел, как мягко и послушно расступалась часть ствола вокруг его руки, образовывая углубление. Дерево всё больше становилось живым, словно творение самой природы, а не человека.              Хаширама осознал, что в этот момент спокоен, как никогда прежде. Он, как тогда в лесу, отпустил все страхи. И всё получилось без надрыва, само собой. Хаширама глянул на брата, на сестру. Тобирама улыбнулся: он и не сомневался в старшем. А Хаширама мог только позавидовать Итаме. Она всегда в этом состоянии?