Игорян и компания: Что оставила Леди Икс

Двадцативосьмилетняя Полина Романенко, юрист процессуального права в престижной петербургской юридической фирме «Крылья Ники», ощущала, как привычная тяжесть рабочего дня, ставшая её второй кожей, медленно, скрежеща, словно старые жернова, сходит с её плеч. Это была не просто физическая усталость. Это было моральное, нервное истощение, густое и липкое, как питерский туман, после недели изнурительных, жестоких заседаний. Она блестяще, но безжалостно отстояла интересы крупного застройщика, выиграв дело, которое могло разрушить карьеры её оппонентов и лишить крова десятки семей. Она чувствовала себя опустошённой, как стальная пружина, которую слишком долго держали в натянутом, почти разрывающем состоянии, и вот теперь отпустили, оставив лишь деформацию и глухую боль в металле. Она вышла из величественного здания суда на Литейном, и осенний ветер, резкий и мокрый, ударил ей в лицо. Судья вынес решение, противники в коридоре не подали руки, отвернувшись. В её дорогом кейсе лежала победа, пахнущая не триумфом, а серой пылью снесённых хрущёвок и горечью. «Это просто работа, — повторяла она себе мысленно, отгоняя призрак детских лиц на развалинах. — Механизм правосудия не должен иметь сердца. Сердце — это слабость». Но сегодня эта мантра не срабатывала. Гулкое эхо её собственных доводов в пустом зале суда теперь казалось ей не логикой, а хлёстким кнутом. Возвращаясь домой, в свою уютную, вылизанную до стерильного совершенства квартиру в доме номер тридцать шесть на Невском проспекте, она думала о том, как петербургские вечера, несмотря на величественную архитектуру и гранитную сдержанность, удручающе, до тошноты, напоминали ей те, что она проводила в Москве. Тот же свет фонарей, дробящийся в чёрной воде каналов и стёклах лимузинов, та же отстранённая спешка прохожих. Она поймала себя на мысли, что Петербург — это всего лишь идеально отшлифованная, величественная декорация, за которой скрывается та же беспощадная, циничная игра законов и амбиций, которую она знала в столице. Разница была лишь в оттенках серого — здесь они были на два тона холоднее — и более тяжёлом, влажном воздухе, который, казалось, не просто давил на плечи, а просачивался под кожу, в самую душу, наполняя её сыростью сомнений. В метро, в мерцающем вагоне, она закрыла глаза. И тут же, как навязчивый кадр из запрещённого фильма, перед ней возникло лицо сестры — не то яркое и смеющееся, как в детстве, а то, последнее, которое она видела на экране ноутбука во время видеозвонка: бледное, с расширенными зрачками, в которых плавала не детская восторженность, а взрослый, животный ужас. «Я схожу с ума, Поль», — прошептали тогда алые губы Алёны. А Полина ответила логикой. Как и всегда. Её память, словно киноплёнка, прокручивала кадры прошлого. Шумный студенческий городок МГУ, где пахло осенней листвой и бесконечными возможностями. Бессонные ночи над магистерской диссертацией «Процессуальное право и его место в структуре права», когда свет настольной лампы сливался с рассветом. И бесконечные, жаркие дискуссии с научным руководителем, профессором Клименко, который с отеческой строгостью и лёгкой грустью называл её «мой стальной аналитик». Это был март 2020 года. Двадцатишестилетняя Полина сидела в аудитории номер 317 крыла юридического факультета. Её строгий, идеально подогнанный брючный костюм от Hugo Boss цвета морской волны резко, почти вызывающе выделялся на фоне помятых толстовок и выцветших джинсов сокурсников. Она всегда выглядела так, словно уже выиграла свой самый важный процесс ещё до того, как его начала. Её холодный, проницательный взгляд, лишённый юношеского блеска, говорил о том, что она видит мир насквозь, как сложную, но разборную систему шестерёнок и рычагов, которую нужно лишь правильно применить. — Полина Дмитриевна, ваша работа — это блестящий, но до обезвоживания сухой анализ! — с почти отцовским сожалением говорил профессор Клименко, постукивая ручкой по толстой папке её диссертации, словно пытаясь вбить в эти безупречные страницы жизнь. — Вы видите закон как идеально отлаженный механизм, а не как живое, дышащее поле битвы, где сталкиваются судьбы, амбиции и человеческие драмы, спрессованные в тома документов! Вам не хватает... понимания этой драмы. Страсти. Того живого огня, который и движет людьми в зале суда. Полина лишь сухо, почти высокомерно улыбнулась. Её губы, подкрашенные бежевой помадой, сложились в тонкую, отточенную линию, как лезвие бритвы. Её пальцы, лежавшие на столе, непроизвольно сжались. Она вспомнила звонок от Алёны, которая, рыдая, рассказывала о каком-то кошмаре. Полина отрезала ей: — Соберись. Это всего лишь сон. Иди умойся холодной водой. Страсть? Огонь? Это то, что сжигает её сестру изнутри. И Полина поклялась себе, что никогда не позволит этому огню подобраться к ней самой. — Страсть, Сергей Анатольевич, часто застилает глаза и мешает объективности, — холодно, чётко расставляя каждый слог, парировала Полина. — Я предпочитаю точность и холодный расчёт. Эмоции — это слабость, уязвимость, которую я не могу себе позволить ни на бумаге, ни в зале суда. Механизм должен работать без сбоев. — Слабость или защита, Полина? — Клименко вдруг пронзил её взглядом, в котором внезапно исчезла отеческая мягкость, и осталась лишь острая проницательность. Его голос стал тише, но весомее. — Вы так тщательно выстраиваете эти непроницаемые стены из параграфов и статей... Не потому ли, что боитесь, как бы эти самые эмоции не сожгли вас, как сжигают они... вашу сестру? Полина тогда вздрогнула, словно её коснулись раскалённым железом. В её глазах на миг мелькнула неподдельная боль, но она мгновенно, с железной волей взяла себя в руки. Ни одна мышца на её лице больше не дрогнула. Она, ощутив привкус крови на прикушенном ей языке, лишь выпрямила спину, превратив свою уязвимость в броню. — Моя личная жизнь не имеет отношения к научной работе, Сергей Анатольевич. Я защищаю качество анализа, а не его температуру. Клименко тяжело вздохнул, отодвигая папку. Разговор был окончен. Полина победила. Но почему же эта победа оставляла во рту вкус пепла? Сейчас, спустя два года, она понимала, что та диссертация была не просто исследованием, а манифестом, кодексом её будущей жизни. Подготовкой к реальным, беспощадным битвам в суде, где точность и холодный расчёт были её главным оружием и щитом. Но сейчас, даже после самых изнурительных процессов, она не чувствовала себя так опустошённо, как в эти последние дни. Её строгий офисный костюм от дорогого дизайнера, который она носила с такой непринуждённой элегантностью, казался тяжёлым, словно доспехи, поношенные в слишком долгих и грязных сражениях, где ставкой была уже не просто карьера или победа, а что-то гораздо более личное и невыносимое — судьба её младшей сестры, растворившейся в молчании. Гнетущее, парализующее чувство вины за то, что не настояла, не приехала, не сломала свою железную логику ради сестринского крика о помощи — вот что высасывало из неё силы больше, чем любые многочасовые допросы в суде. Войдя в парадную, она на мгновение застыла, глядя на своё отражение в зеркале лифта: красивое, ухоженное, мёртвое лицо. Маска успешного юриста. Под ней скрывалась лишь паника и тоска. «Где ты, Алёнка?» — беззвучно прошептали её губы. Войдя в квартиру, Полина с почти животным облегчением скинула туфли на средних каблуках от Prada, ощутив желанное, почти эротичное соприкосновение голых стоп с прохладным, гладким паркетом из тёмного дуба, что было для неё ритуалом освобождения. Сняв строгую белую офисную рубашку и аккуратно, привычным движением повесив её на плечики, она надела свой любимый домашний топик из мягкого хлопка и свободные штаны трико — единственное, что дарило ей ощущение настоящего, незащищённого «я». Её шикарные тёмные, блестящие волосы, собранные в строгий, безупречный пучок, рассыпались по плечам, как водопад, когда Полина их распустила. Она провела ладонью по лбу, пытаясь стереть невидимую, но въевшуюся в кожу печать усталости и тревоги. Её пальцы наткнулись на тонкий шрам у виска — память о падении с велосипеда в десять лет, когда Алёна, тогда ещё маленькая, пятилетняя, бежала за ней и кричала от страха. Сестра всегда была рядом в минуты её редких слабостей. Затем Полина поставила чайник. Его тихое, постепенно нарастающее шипение было единственным звуком в идеальной тишине квартиры. Пока вода закипала, она подошла к панорамному окну. За стеклом, как за экраном, расстилался величественный Невский, залитый холодными, отстранёнными вечерними огнями витрин и фар. Город жил своей жизнью — мигающей, скоротечной, безразличной. Проносились машины, спешили прохожие, но здесь, на шестом этаже, в квартире Полины, царила идеальная тишина, нарушаемая лишь тихим шипением пара и её собственными тяжёлыми, гнетущими мыслями, которые навязчиво, гулко стучали. Она заварила крепкий зелёный чай с мятой и взяла пару миндальных печений, которые не хотелось есть, из вазочки. Устроившись на диване, Полина включила плазменную панель, запустив любимый сериал о таких же, как она, сильных женщинах в мире права. Но её мозг, отточенный для анализа, отказывался потреблять чужой вымысел. Экран был лишь мерцающей, цветной рябью. Мысли о работе сливались в один сплошной гул, но поверх него чётко и болезненно, как удары метронома, отстукивалось имя: Алёна. Алёна. Алёна. Внезапно она вскочила и подошла к книжному шкафу. На верхней полке, за рядом безупречно расставленных документов, полных юридических комментариев, лежала старая коробка из-под обуви. Она достала её, села на пол, спиной к дивану, и открыла. Там лежали их общие детские фото, рисунки Алёны, её первые стихи, написанные кривым почерком. И несколько недавних распечаток — те самые наброски символов, которые Алёна прислала ей в панике. Полина взяла один листок. На нём был изображён сложный, гипнотический узор, напоминающий то ли глаз, то ли спираль, то ли замочную скважину в никуда. От него веяло холодом и древностью. Рука юриста дрогнула. Она вспомнила слова профессора Клименко о «живом, дышащем поле битвы». Вот оно, это поле — не в суде, а на этом листке бумаги. И она, Полина, проиграла его, даже не вступив в бой. Живой и укоряющий образ сестры, яркой, талантливой и ранимой до саморазрушения, не выходил у неё из головы и постоянно стоял перед ней. С тех пор, как Алёна перестала выходить на связь, Полина чувствовала себя так, словно исчезла часть её самой, как будто ей ампутировали конечность, которую она всё ещё безумно ощущает. Она прокручивала в голове их последние разговоры, пытаясь найти в интонациях, в паузах, в недоговорённостях хоть какую-то роковую зацепку, которую пропустила, хоть намёк на то, что могло случиться. Она так хотела верить, что это просто очередная эмоциональная выходка Алёны, но холодная, рациональная часть её мозга, подкреплённая тревожным стуком сердца, подсказывала ей, что на этот раз всё гораздо серьёзнее, что на этот раз — конец. Они были совсем разными, антиподами, дополняющими друг друга. Полина — рациональная, прагматичная, всегда держащая эмоции под железным контролем, воплощение порядка. Алёна, на пять лет младше — творческая, импульсивная, живущая сердцем и интуицией, признающая только хаос как источник вдохновения. В детстве они были неразлучны, но с возрастом их пути разошлись. Полина выбрала юриспруденцию и борьбу в системе, Алёна — кино, созидание через чувства и борьбу против системы. Полина строила свою жизнь по чёткому плану, Алёна шла на поводу у своих бурных чувств. Но несмотря на все различия, они были связаны невидимой, неразрывной нитью, которую не могли порвать ни время, ни расстояние, ни разница темпераментов. Перед глазами Полины вдруг встала картина их последнего разговора, который произошёл какое-то время назад. Одним вечером Полина сидела в своей съёмной московской квартире, заваленной распечатками. На её ноутбуке мелькали строчки магистерской работы, которые нужно было срочно править. Она пила третью чашку кофе, пытаясь заглушить мигрень. На столе лежал проект контракта, который нужно было изучить к утру. Мир сужался до экрана и параграфов. Внезапно раздался звонок. Это была Алёна. Её голос, обычно звонкий и полный красок, был необычно тихим, почти неузнаваемым, словно шёпот ветра перед бурей, полный скрытого ужаса, как будто она говорила из-под толщи воды или из запертой комнаты. — Поль, мне так страшно… — прошептала Алёна в трубку, и Полина, словно пронзённая ледяной иглой, сразу поняла, что что-то не так. — Мне снятся такие жуткие сны. Какой-то чёрный замок, и я там одна. И эти символы… повсюду. Я не могу их забыть. Я просыпаюсь и вижу их отпечатки на собственных ладонях. Мне кажется, что я схожу с ума. Полина нахмурилась. Она отодвинула ноутбук, пытаясь сосредоточиться, но её профессиональный ум уже выстраивал логическую цепочку, как стену между ней и сестриной истерикой. Она знала, что Алёна всегда была очень эмоциональной и впечатлительной, но такой интонации в её голосе она не слышала никогда. Юридический ум тут же начал составлять список: переутомление, стресс, возможный нервный срыв. — Алён, ну что ты такое говоришь? Может, это просто стресс от съёмок? Или ты переутомилась? Может, тебе к психологу сходить? Я помогу найти. Я тебя слушаю, но… попробуй объяснить это логически. — Нет, Поль, это другое, — прервала сестру Алёна, и в её голосе появилась странная, пугающая одержимость, которая заставила Полину почувствовать холодок. — Я чувствую, что это не просто сны. Они настоящие. И этот Шадрин... Он постоянно мне звонит. Предлагает какие-то странные проекты. Несёт какую-то странную дичь. Говорит, что только у него я смогу раскрыть свою «истинную сущность», стать настоящей «Леди Икс», выпустить её наружу. Полина почувствовала, как холодок, пробежавший по её спине, превратился в лёд. Имя Шадрина всегда вызывало у неё отторжение. Алёна как-то показывала его фото — это был худощавый мужчина с пронзительным, слишком цепким взглядом, который, казалось, пытался не смотреть, а сканировать душу. Она знала, что Шадрин был странным, но Алёна никогда не говорила о нём с таким ужасом, смешанным с нездоровым, почти гипнотическим влечением. — Алёна, будь осторожна с ним. Он мне не нравится. Держись от него подальше. Ты же сама говорила, что от него мурашки. Он нездоров. Играет в какие-то свои игры. У него явно шизофрения. — Я стараюсь, Поль... Но он такой... навязчивый. И он говорит такие вещи... Про древнюю силу, про то, что искусство — это путь к высшему знанию. И что я могу стать его частью. Я не знаю, что делать. В голосе Алёны слышалась какая-то странная, пугающая увлечённость, которая беспокоила Полину больше, чем страх. Она пыталась успокоить сестру, но чувствовала, что не может пробиться сквозь пелену, окутавшую Алёну. «Частью чего? — с ужасом подумала Полина. — Часть его бреда? Его культа?» — Алёна, обещай мне, что ты не будешь делать ничего, пока мы не поговорим. Не ходи к нему. Я приеду к тебе, как только закончу с дипломом. Мы всё обсудим. Вместе. — Хорошо, Поль, — голос Алёны стал ещё тише и полон обречённости. — Я... Я постараюсь. Но я боюсь, что уже поздно. Он... он уже здесь. В моих снах. И я чувствую, что скоро он придёт и наяву. — Что? Алёна, что ты говоришь?! Где ты? Сейчас же скажи мне, где ты! Но связь прервалась. Тишина в трубке была оглушительной. Полина перезванивала десятки раз. Ответа не было. Это был их последний разговор. После этого Алёна исчезла, оставив Полину наедине с её растущим, парализующим чувством вины. Сначала Полина злилась, а потом тревожилась и, в конце концов, впала в панику. Она подключила родителей, коллег, частного детектива, но те ничего не смогли сделать. Алёна растворилась, как призрак в тумане над Санкт-Петербургом. Через несколько минут телефон тихо плачущей от чувства вины юристки на журнальном столике у дивана завибрировал. Вздрогнув от неожиданности, Полина машинально вытерла щёки и потянулась к нему, предчувствуя, что этот звонок нарушит её с таким трудом обретённое умиротворение. На экране высветился номер с новосибирским кодом, но что-то внутри, в затаённых уголках её обострившейся интуиции, подсказало ей, что это не обычный спам, а весть. Она глубоко вдохнула и нажала «Ответить». — Поль, привет! Помнишь? Это Игорь, друг Алёны. Мы к тебе заходили, когда по Невскому гуляли. Ваши родители сегодня мне звонили... Голос Игоря был на удивление ровным, спокойным, но Полина уловила в нём еле заметную нотку тревоги, которая мгновенно передалась и ей. Она почувствовала, как по спине снова пробежал холодок, а сердце забилось чаще, как бас-бочка в брейкбите. Это был не просто звонок. Это было предвестник чего-то, что могло навсегда изменить её жизнь и развеять последние надежды на возвращение сестры. Полина вспомнила, как они с Игорем познакомились два года назад с подачи пришедшей к ней однажды вечером Алёны. Было начало июля 2020 года. Полина, приехавшая из Москвы после досрочной защиты магистерской работы и вручения диплома, сидела в своей квартире и смотрела сериал. Она только что отклонила предложение от московской фирмы, выбрав Петербург — она не могла предать родной город, и в этом решении было что-то от попытки загладить вину за годы отстранённости от сестры. Внезапно раздался звонок в дверь. На пороге стояли Алёна и высокий брюнет с живыми карими глазами и какой-то необычной, сильной, почти магической аурой, которую Полина, несмотря на весь свой рационализм, сразу почувствовала. Он стоял не прямо, а слегка расслабленно, но в этой расслабленности чувствовалась готовность к движению, как у хищника или музыканта перед соло. Алёна тут же защебетала, не давая никому и слова вставить: — Поль, познакомься, это Игорь Радаев! Тот самый, о котором я тебе столько рассказывала! Он автор музыки к нашей с Максимом «Девушке-судьбе». Он мне помог защититься на начальном этапе от тех моих «аккредитаторов», которые лезут ко мне даже после того, как я ушла из универа. Мы гуляли по Невскому, и я подумала, что нужно его с тобой познакомить. Он мной восхищается как актрисой и как человеком! А его обзоры — это нечто! И авторские песни! Ты должна послушать «Позади», это просто шедевр! Я подыхаю каждый раз! У него такой голос… Он так обнимает… Игорь смущённо улыбнулся, но в его смущении не было слабости, лишь лёгкое, доброе смущение от такого бурного представления. Он пожал Полине руку — крепко, по-деловому, но без вызова. — Полина, очень приятно. Много о тебе слышал, — сказал тогда Игорь. Полина, обычно сдержанная с новыми людьми, почувствовала к нему мгновенную симпатию и доверие. Она видела, как сияют глаза Алёны, когда она говорит об Игоре, как преображается её лицо, как исчезает привычная тень беспокойства, когда Алёна смотрит на него, и подумала, что этот парень действительно особенный, если смог так сильно повлиять на её сестру, которая часто была в плохом расположении духа. «Он её держит, — с облегчением подумала тогда Полина. — Значит, с ней всё будет в порядке». Она глубоко ошибалась. — Привет, Игорь! — с искренней улыбкой, которую Игорь не видел, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство, ответила обрадованная звонком Радаева Полина. — Конечно, помню! Алёна мне про тебя и твою музыку все уши в своё время прожужжала, а потом и про творчество твоё! Говорила про музыку, что ты пишешь, как Геннадий Гладков в «Бременских музыкантах», допустим. Я даже кое-что из твоих обзоров смотрела, очень впечатляет, особенно твоя аналитика. Но почему ты звонишь? Что-то случилось? С Алёной?... — последняя фраза прозвучала скорее как утверждение, чем вопрос, в котором сквозили боль и скрытый страх. — Поль, короче, ситуация из разряда мистики, — произнёс Игорь, и его голос стал серьёзнее, весомее, как будто он подбирал слова для чего-то очень важного и сложного. — Там такая жопа, короче, как у Айзека Азимова или Курта Воннегута! Ты щас умрёшь на хер, я тебе точно говорю! Ваши родители рассказали мне про странные сны Алёны, про чёрный замок, символы... И про этого засранца Шадрина. Мы с Машей, моей девушкой, думаем, что это не просто совпадение, что это всё звенья одной цепи. Просто я знаю из надёжных источников, что этот Шадрин шиз, повёрнутый на мистике, оккультной всякой фигне, собственной гениальности и снимает сомнительного качества пафосное кинишко, иногда на восточную тематику. С очень хреновым продакшном, я тебе должен сказать. Толян, мой друг, даже обзор на один из его «шедевров» делал, в котором сравнил его с видеоблогом школьника, который ни хера снимать не умеет. — Да, сны... — Полина тяжело вздохнула, закрывая глаза. В её памяти тут же всплыли те разговоры с Алёной, полные тревоги и недоумения. — Она мне про них рассказывала, да. И про этот замок... Как будто его из её кошмаров вытащили. А символы… Она даже пыталась их зарисовать. У меня где-то есть эти наброски. Это было очень странно. Я тогда подумала, что это просто её творческая натура так проявляется, она же актриса, всё воспринимает очень ярко. Но сейчас… сейчас я понимаю, что это было нечто другое. Не просто фантазии. А про Шадрина… ты прав. Он всегда был… странным. И навязчивым. Он даже буквально преследовал Алёну какое-то время, предлагал ей какие-то роли в своих сомнительных и отдающих откровенной пошлостью и мерзостью проектах. Она его боялась. Как чёрт от ладана, шарахалась, плевалась от любых упоминаний. — Тем не менее, Полин, я думаю, что в том, что происходит, виноваты какие-то Алёнкины загоны. Ты же знаешь, наверное, как она в период съёмок «Девушки-судьбы» из-за тех «аккредитаторов» из НГУ психовала? Макс Рыбников мне рассказывал, как она на площадке психанула: там мало того, что второй актрисы не было, с которой должны были снимать финальную драку два на два, так ещё те уроды в её выходной на съёмочную площадку ездили, затирали им про то, что якобы Алёна аморальная, порочит честь универа... Ну, ты помнишь сам фильм, наверное. Они докопались, по-моему, до мата в фильме, до элементов боевика, до сцены, где героиня стриптиз танцует. Докапывались причём ещё до выхода фильма в свет! Я не понимаю, как можно докапываться до того, что ещё даже не вышло. Они даже сценарий, если не ошибаюсь, не читали! Так вот, она, когда Кристины не было, такую импровизацию устроила, так Вадиму с Лёхой, ну, тем актёрам-каскадёрам, наваляла на камеру, что Макс в шоке был! Да и не только он, даже Никитос Кошкин, оператор, офигел от такой импровизации! Полина резко выдохнула, словно её пронзила острая боль воспоминаний. Она представила эту сцену: Алёна, хрупкая и яростная, в роли своей героини, изливает всю свою накопленную ярость и боль не на словах, а в движении, в ударах. Это была не игра. Это была исповедь. И тогда Полина пропустила этот крик души, списав его на «актёрскую одержимость». — О, да! Я это очень хорошо помню! Она мне тогда каждый день звонила, плакала в трубку. Говорила, что не может больше, что эти люди сломали ей жизнь. Она даже думала бросить всё и уехать куда-нибудь, где её никто не найдёт. Я ей тогда сказала, что это не выход, что нужно бороться. Когда я узнала, что она отчислилась с третьего курса ещё до экзаменов, меня чуть удар не хватил. Однако я рада тому, что она ушла из той среды, где всем было плевать на студентов. Когда Семакин был деканом юрфака, всё было нормально, ну, более-менее. Я именно при нём бакалавриат закончила, а потом в Москву поехала, чтоб магистратуру пройти. А вот когда Свиридова, как я узнала, всё под себя подмяла, тогда… Ух, жуть, мне рассказывали! Там такое мракобесие началось, что жесть… Ну, ты знаешь, наверно, нет? Полина сделала глоток чая, пытаясь успокоить дрожь в руках. Её мысли метались, пытаясь найти хоть какую-то логику в происходящем. — Слава Богу за... тебя, Игорь. Ты два года назад, по-моему, очень помог Алёне справиться с навязчивостью тех «аккредитаторов», которые её доставали после отчисления и её отпора им. — Ага. Алёна даже из моего пистолета замочила Свиридову, Семёнова и Быковского. Ну, и до кучи свою бывшую одногруппницу, Катьку, племянницу одного из «аккредитаторов», того лысого педофила, за предательство и шантаж фотками, где Алёнка, танцуя стриптиз, раздевается в «Неоне» после отчисления из универа. Та ей завидовала, сливала Свиридовой инфу о том, когда Алёна сниматься едет и куда, а она — тем «аккредитаторам», и те ездили и донимали Макса, его ассистентку и оператора. «Аккредитаторы» сдохли в СИЗО, в Крестах, если точнее. Ну, ты всё знаешь, я тебе рассказывал ещё тогда. Это я так, напоминаю. После этого мы с Алёнычем и сблизились, считай. Я помню, как мы поцеловались в «Неоне» перед тем, как я уехал. Полина, ошеломлённая этой сухой, деловой, почти безэмоциональной повторной констатацией фактов, которые для неё были катастрофой, замолчала, обдумывая услышанное. Она знала, что у Алёны всегда была склонность к саморазрушению, к погружению в свои эмоции, но никогда не думала, что это может привести к такому экстремальному, необратимому финалу. В голове пронеслось: «Поцеловались... Она искала в нём спасение. А я ей предлагала холодную воду и психолога». — Игорь... Ты думаешь, это как-то связано с её психическим состоянием? Может, Шадрин этим воспользовался, сыграл на её душевной ране, на этой усталости от борьбы? — осторожно спросила Полина. В её голосе прозвучало сомнение, смешанное с надеждой на логичное объяснение. — Полин, я, честно, не знаю наверняка... — ответил Игорь с нотками задумчивости в голосе. — Но блин, я почему-то чувствую, что он что-то расшатал в её психике какими-то своими действиями или словами. Просто вот любители всяких мистических штук, они и на это способны. Находят, короче, как психологи-садисты, трещину и начинают её расширять до гноения. А потом оттуда, из этой гнойной трещины, червяки, а то и глисты штабелями вылазят. Мы вот с бывшим старостой группы, где Алёна в СПбГУ училась до отчисления, Серёгой Захаровым, разговаривали, и мне, пока мы обсуждали это всё, попалась статья какой-то Дарьи Игоревны Кравцовой. Там такой заголовок, ща в Телеге скину. И суть поясню в нескольких словах, если тебе лень читать. В чате Полины с Игорем в Telegram появилась отправленная Игорем ссылка. Часть заголовка, отображавшаяся в сообщении, гласила: «Нижегородский кинорежиссёр Дмитрий Шадрин уличён в угрозах петербургской...» — Если коротко, Поль, я это читал, и Кравцова там, что удивительно, пишет, что, дескать, Шадрин пытался примазаться к Алёне, затянуть в какие-то откровенно поехавшие проекты, там всякая ссанина ссаная. Она, как настоящий человек, отказывалась, и он начал угрожать, что обосрёт ей карьеру, что изнасилует её... И она в последнем разговоре, когда уже окончательно хотела соскочить с взаимодействия с ним, услышав это, сказала ему: «Я тебя, гнида, по судам за твои действия затаскаю!». Этот подонок, судя по заключению психолога Алёны, что мне ваши родители скинули, как-то давил на её психику, приколись! Я, как друг Алёны, который её любил и любит, абсолютно такое не приемлю. Это надо пресекать на корню. Голос Игоря дрожал от плохо сдерживаемой ярости. Он, хотя Полина этого не видела, сжал кулаки, вспоминая, как Алёна делилась с ним своими страхами и эмоциями, как она искала в нём опору и защиту. Его всегда восхищала её сила духа, но он знал, что даже самый сильный человек может сломаться под постоянным, целенаправленным давлением. «По судам затаскаю... — мысленно повторила Полина. — Моя фраза. Она пыталась использовать моё оружие. И не смогла». — Давил на психику... Это... Вуду? Какая-то чёрная магия? — спросила Полина, хотя сама, как юрист-рационалист, сомневалась в том, что произнесла. Её язык с трудом выговаривал эти мистические термины. Она впервые в жизни допускала вслух возможность иррационального, и от этого её тошнило. — А вот ХЗ, Полин, чёрная или розовая. Может, просто какие-то цыганские фокусы, — немного подавленным тоном ответил Игорь. — Или шаманство каких-нибудь древних шизов. Но, если глубже рассуждать, то вряд ли. Я не думаю, что Шадрин стал бы пользоваться магией вуду для физического воздействия. Просто этот подонок явно знал, на что давить психологически. Мне до жути неприятно, Поль... Неприятно от того факта, что я больше никогда не увижу Алёну... Кстати, я видел у неё фотки, где у неё в руках какая-то табличка с какими-то древними письменами на символах, видимо. Я их расшифровал. Там что-то типа пророчества, предсказания. И язык понятен. Это египетский, Поль! Полина поразилась тем, что Игорь так внезапно загорелся этим знанием. В её голове, привыкшей к Уголовному и Процессуальному кодексам, информация об иероглифах вызвала когнитивный диссонанс. «Египетский язык? Здесь, в Санкт-Петербурге? Это абсурд». Но разве абсурд не был теперь её новой реальностью? — Египетский? — переспросила она, пытаясь интеллектуально переварить услышанное. — А, да... Алёна говорила про какие-то египетские таблички. Она даже какое-то время бредила Египтом, хотела туда поехать. — Да я те серьёзно говорю, Поль! Зуб, блин, даю, в натуре! Вот век доступа к Стиму не видать! Я помню, как меня подруга-египтолог давно ещё учила такие штуки разгадывать. Вика Любимова, может, знаешь такую. Классная девчонка очень… Щас с расшифровкой скину. В чат Игоря и Полины тут же прилетело фото Алёны с табличкой, внизу которого Игорь подписал в Photoshop чёткую расшифровку надписей. На фото Алёна стояла, прислонившись к старой кирпичной стене, в свете заходящего солнца. В её руках была небольшая, выщербленная временем табличка из тёмного камня, покрытая замысловатыми символами. Эти символы казались древними, неземными, и от них веяло таинственной силой, которую можно было почувствовать даже через фотографию. Но самое жуткое было в лице Алёны. Она не смотрела в кадр. Её взгляд был устремлён куда-то вдаль, поверх фотографа, в какую-то невидимую точку. На её губах играла не улыбка, а скорее гримаса болезненного экстаза или ужаса. Она была здесь, но её уже не было. Расшифровка Игоря под фото была чёткой и пугающе конкретной: «Дама неземной красоты с именем, данным ей двадцать четвёртой буквой латинского алфавита, пробудит древнюю силу и изменит мир искусства». Полина молча смотрела на фотографию, а затем на лаконичный, но роковой текст расшифровки. Её мысли путались, а сердце бешено колотилось в груди. Она чувствовала, как рациональный мир рушится, уступая место чему-то древнему и мистическому. — Игорь... — её голос едва не сорвался на шёпот. — Двадцать четвёртая буква латинского алфавита... Это же Икс. Леди Икс... Ты хочешь сказать, что Алёна... Она стала... орудием? — Орудием, херудием — я вот, честно, не знаю, Полин, — ответил Игорь всё ещё подавленным тоном. — Но, если он что-то с ней сделал, например, всё-таки изнасиловал или бил, я за себя, сука, не отвечаю! Я не переживу этого! Я ведь люблю Алёну, я считаю её самым близким человеком! Маша меня понимает в этом вопросе. Мне иногда снится Алёна, Полин, и я плачу во сне, понимая, что потерял её навсегда. Теперь я понимаю, что это из-за этого сраного Шадрина. Это же просто полная жопа! Вот ты бы хотела потерять сестру? Я уверен, что нет. Да никто не хотел бы, это сто процентов. Полина сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели. В его словах не было пафоса, только грубая, животная правда боли. И в этой боли они были теперь союзниками. Игорь снова несколько раз кликнул мышкой, глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки, и произнёс уже менее подавленно, но с непоколебимой решимостью: — Полин, может, это прозвучит безумно, но мы с Машей и Толяном завтра утром прилетим в Питер. Я только что купил электронные билеты. Твой адрес — Невский, 36, да, насколько помню? Полина оцепенела. Прилететь завтра? Это было слишком быстро, слишком внезапно. Но в голосе Игоря она слышала такую решимость, такую отчаянную потребность действовать, что не могла отказать. Её внутренний юрист завопил о рисках, о необдуманности, о том, что они лезут в омут, не зная глубины. Но её внутренняя сестра, та самая, которую она годами душила под грудой кодексов, наконец вырвалась на свободу с одним-единственным криком: «Спаси её!». — Да... Да, Невский, 36. Но... Игорь, ты уверен? Это же... это может быть опасно. Мы не знаем, с чем имеем дело. — Вообще насрать с высокой колокольни! — с коротким смешком, полным веселья и какой-то иронии в отношении судьбы, ответил Радаев. — Опасность — моё второе имя, неужто ты за два года забыла, Поль? Мы прилетаем завтра в 9:30 утра по Питеру. Рейс S7 1012 из Новосибирска. В Пулково. Встретишь? Полина молчала, обдумывая слова Игоря. Она чувствовала, как её мир, который она так тщательно выстраивала, рушится, уступая место чему-то гораздо более масштабному и пугающему, чем она могла себе представить. Но в то же время в голосе Игоря звучала такая непоколебимая вера, такая преданность Алёне, что Полина почувствовала, как в ней самой просыпается давно забытая решимость. Она больше не могла сидеть сложа руки. Холодный расчёт подсказывал ей, что в этой ситуации эмоциональный напор Игоря может стать единственным эффективным инструментом. В её жилах снова зажглась искра — не холодного расчёта, а той самой запретной страсти, о которой говорил Клименко. Страсти к защите своего. Она вдруг поняла, что закон и логика — это карта, но карта — не территория. И теперь им предстоит ступить на неизведанную землю, где правит безумие и древние символы. — Хорошо, Игорь, — наконец произнесла она, и её голос стал твёрже, обретая прежнюю уверенность юриста. — Встречу. Я буду только рада увидеться. Игорь, я из-за Алёны на твой канал подсела! У тебя очень экспрессивные, но конструктивные разборы всякого. А ещё у меня на повторе твоя песня «Позади». Там такой текст проникновенный, в лучших традициях эстрады. — Отлично, Полиныч, — мягко сказал Игорь, в голосе которого прозвучали облегчение и тёплая благодарность. — Как только прилетим, разложимся в моём убежище двухлетней давности у метро Удельная, а потом первым делом к Максу Рыбникову на студию. Он единственный, кто может знать что-то конкретное о последних проектах, в которых Алёна принимала участие, может быть, о её взаимодействии с Шадриным на уровне каких-то деловых предложений. Может, у Максима найдутся какие-то записи, переписки, что угодно, что поможет нам понять, куда делась Алёна. Он ведь тоже её любит, как родную. А далее по ходу разберёмся. Мы начнём с юридических зацепок, но готовы к мистике. Всё, давай, до встречи. Обнимаю. Полина кивнула, хотя Игорь этого и не видел. Внутри неё кипел коктейль из страха, надежды и предвкушения. Она понимала, что их ждёт что-то гораздо более серьёзное, чем просто поиски пропавшей сестры. Это было начало охоты за истиной, которая могла привести их в самые тёмные уголки человеческой души и даже за её пределы. Завтра в 9:30. Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Маска успешного юриста треснула. В глазах горел огонь, который она так долго в себе гасила. Огонь страсти. Огонь мести. Огонь сестринской любви.