Игорян и компания: Что оставила Леди Икс

Яркое утреннее солнце пробивалось сквозь высокие окна аэропорта Пулково, заливая залы золотистым, но холодным светом. Потоки людей двигались, словно единый организм, спеша по своим делам. Среди этого хаоса Полина Романенко стояла у выхода из зоны прилёта, нетерпеливо вглядываясь в толпу. Её строгий, но элегантный образ выделялся на фоне уставших после перелёта пассажиров, словно выточенная из гранита статуя среди мягких теней. Она была одета в безупречный брючный костюм тёмно-синего цвета, символизирующий её профессиональную неприступность, а на ногах у неё были аккуратные туфли на небольшом каблуке. Она держала в руках небольшой кожаный клатч, нервно поглаживая его большим пальцем. Это было единственное, что выдавало её внутреннюю дрожь. Её пальцы ощущали прохладную фактуру кожи, и этот тактильный якорь помогал ей не думать о других прикосновениях — о тех, которые, возможно, удерживали Алёну против её воли где-то в темноте. Каждые две минуты она ловила себя на том, что её взгляд автоматически скользит к часам. 9:42. Их рейс приземлился несколько минут назад. Где они? Полина представляла себе худший сценарий: Игорь ошибся, они не прилетели, а звонок был чьей-то жестокой шуткой. Или, что страшнее, — частью плана самого Шадрина, чтобы выманить её на открытое пространство, под наблюдение. Она почувствовала, как мурашки пробежали по спине, и невольно огляделась, пытаясь отыскать в толпе не наблюдение, а спасение. Пять минут ожидания растянулись в вечность. Взгляд Полины скользил по лицам — усталым, радостным, равнодушным. Каждое мужское она непроизвольно сравнивала с фотографией Игоря в памяти. Она помнила его — не просто двадцатитрёхлетнего на момент их первой встречи брюнета с живыми глазами, а человека с определённой осанкой: прямой спиной, словно несущего невидимый груз, но делающего это легко. Он шёл, а не брел. Она ловила себя на этой мысли: она, аналитик, в стрессовой ситуации ищет не черты лица, а манеру движения. Это был профессиональный изъян, прорывающийся в личном. Она была как следователь на опознании, ждущий не свидетеля, а сообщника по негласному делу. Полина отлавливала в толпе мужчин с рюкзаками, девушек с рыжими волосами, любой намёк на неформальный стиль, который, как она помнила, был свойственен Игорю. Но её мозг-аналитик параллельно прокручивал бесконечный список: что, если они передумали? Что, если звонок и фото — часть какой-то сложной, изощрённой игры самого Шадрина, чтобы заманить её в ловушку? Она потрогала пальцем кнопку быстрого вызова на телефоне, где у неё был установлен номер Славы Дубенко, её коллеги из «Крыльев Ники», специалиста по корпоративной безопасности. «Просто на всякий случай», — убеждала она себя, но чувствовала себя при этом предательницей по отношению к тем, кто летел ей на помощь. Эта мысль грызла её: она, привыкшая доверять только фактам и документам, теперь подозревала в ловушке тех, кто, возможно, был единственной нитью к сестре. Её мир перевернулся. Теперь доверие было большим риском, чем недоверие. Она вспомнила, как училась в магистратуре: «Доверие — это не эмоция, это рациональное решение на основе оценки рисков». Сейчас алгоритм давал сбой. Риски были заоблачными с обеих сторон. — Оценка субъективна, — прошептала она про себя, — когда на кону сестра. И в этот миг Полина поняла, что уже приняла решение. Она доверится. Потому что иного выбора у неё не осталось. В голове Полины, словно навязчивая, тревожная мелодия, прокручивались слова Игоря о египетских символах и Леди Икс, и от этого ощущения таинственности и надвигающейся опасности по коже бежали мурашки. Рациональный каркас её мира давал трещины. Каждый проходящий мимо человек казался ей подозрительным, каждый взгляд — полным скрытого смысла, каждая тень — потенциальной угрозой. Она чувствовала, будто находится не на встрече друзей, а на сборе оперативной группы, где ей, как юристу, приходится впервые иметь дело не с буквой закона, а с его мрачной, метафизической изнанкой. Внезапно толпа впереди расступилась, словно кто-то невидимый создал в ней проход, и Полина увидела Игоря. Он шёл уверенной походкой, чуть впереди Маши и Толяна, словно локомотив, тянущий за собой вагоны и движимый одной лишь волей. На нём была простая чёрная футболка, джинсы и потёртые кроссовки, но его взгляд, острый и сосредоточенный, притягивал внимание, выдавая в нём человека действия. Он не смотрел по сторонам в поисках Полины — он шёл, точно зная, где она находится, будто его внутренний компас был заранее настроен на её тревожное энергетическое поле. Полина на мгновение застыла, наблюдая за Радаевым. Он не был тем же самым человеком, что два года назад. В его движениях не было юношеской расслабленности — была сконцентрированная, почти хищная целеустремлённость. Он вырос. Или сломался. Или и то, и другое. И в этом новом качестве он был пугающе эффективен. Маша шла рядом, и её зелёные глаза были слегка припухшими от недосыпа, но в них горела та же непоколебимая решимость, что и в глазах Игоря. Её белые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, а на губах застыла напряжённая, но ободряющая полуулыбка, адресованная скорее самой себе, чем окружающим. Толян замыкал их небольшой отряд, оглядываясь по сторонам с видом человека, который привык анализировать каждую деталь окружающего мира, словно сканер, а его лицо выражало сосредоточенную усталость. В его руках были рюкзак и сумка для ноутбука. — Привет, Поль, — обнял Романенко-старшую Игорь. Его объятия были крепкими, полными дружеской поддержки, но в то же время она почувствовала в них скрытую, едва уловимую напряжённость, словно внутри него самого что-то пульсировало, готовясь вырваться наружу. Его одежда пахла самолётом, холодным кофе и стальным нетерпением, а также дорогой и борьбой. — Извини, что так рано подняли. Мы на адреналине. Толян охренел от того, что я ему рассказал. Это надо было видеть. Полина почувствовала, как её собственное напряжение, копившееся все эти минуты ожидания, начало таять, уступая место новому, более острому чувству — чувству солидарности. Они были здесь. Это не была ловушка. Это была команда. И от этой мысли ей стало одновременно легче и страшнее — легче, потому что она больше не одна; страшнее, потому что теперь на её плечах лежала ответственность и за ребят. — Привет, Игорь, — обняв Игоря в ответ, сказала Полина, стараясь выдавить из себя сдержанную улыбку, хотя внутри у неё всё сжималось от тревоги. Прикосновение было якорем в бурном море её страхов, и она еле осознавала реальность прибытия друзей. Её нос на секунду уткнулся в ткань кофты Игоря, и она поймала знакомый, успокаивающий запах чистого хлопка и чего-то родного. Это был запах из прошлого, из тех дней, когда Алёна была весёлой и смеялась. От воспоминаний в горле Романенко-старшей встал ком. — И вам привет, Маша, Толя! Нет, всё в порядке, я уже привыкла к такому графику, — Она коротко обняла Машу и кивнула Толяну, оценивая его проницательный, хоть и усталый взгляд. — Как долетели? Всё нормально? — Нормально, — Маша зевнула, прикрыв рот ладонью. — Правда, спали мало. Мы всю ночь переписывались с Серёгой Захаровым, он нам ещё пару деталей про Алёну рассказал. И про Шадрина. Всё складывается в очень неприятную картину. Кажется, Шадрин не просто чудак и шизик, повёрнутый на оккультной теме, а целенаправленный хищник. Голос Маши был монотонным от усталости, но каждое слово падало с весом свинцовой печати. Она говорила, как расшифровывала древний текст, где под слоем мистической символики скрывался простой, ужасающий смысл: охота за душами. Маша посмотрела прямо на Полину, и в её взгляде не было страха, только холодная, лингвистически точная констатация: «Хищник. Предикат. Объект — Алёна. Нам нужно действовать». — Я сейчас всё расскажу, Поль, — добавил Игорь более серьёзным, весомым тоном. — Но сначала давайте заберём наш багаж и поедем в мою времянку. Там можно будет спокойно всё обсудить. Толян, ты как? Не сильно устал? — Вполне себе, — ровным голосом отозвался Смирнов. — В самолёте удалось немного подремать. К тому же, я провёл это время с пользой. Пока вы с Машей общались с Серёгой, я просматривал информацию о Дмитрии Шадрине в Интернете. Много всего интересного всплыло, о чём он предпочитает умалчивать. И, знаешь, его биография, особенно последние годы, идеально ложится в канву того, что ты предполагаешь, Игорь. Толян одёрнул футболку, и его взгляд стал ещё острее. Его глаза сейчас как будто смотрели в никуда, и в них горел холодный, аналитический огонь, похожий на экран компьютера, загруженного тяжёлыми данными. — Я, короче, начал строить психологический профиль, — продолжил он. — Нарциссическое расстройство, мания величия, параноидальные тенденции, помноженные на оккультные интересы. Идеальный шторм для манипулятора. Да, я юрист, а не психолог, вы помните, но я у Надюхи Булкиной нахватался, когда после операции в Безбашмаке ПТСР залечивал, когда про Дашку Потапову много говна вскрылось о том, что она за человек. Он говорил быстро, сбивчиво, перескакивая с темы на тему, как будто его мозг, перегруженный информацией, не успевал фильтровать поток. Это была не болтовня, а работа мысли вслух, и Полина, как юрист, ценила такой подход — он выдавал отсутствие цензуры, готовность делиться даже сырыми данными. Лицо Игоря просветлело от подтверждения его опасений. «Не один, — подумала Полина с облегчением, глядя на троицу. — Мы не одни в этой тьме». И в этом «мы» было что-то новое, странное и необходимое. Она всегда работала одна, даже в команде оставаясь островом. Теперь острову нужен был материк. — Если учесть, что Рома Дмитриев с ним пересекался... — начал Радаев, и его голос наполнился стальной, холодной ненавистью. — Ну, это мой физрук в универе бывший, брат Афанасия. Так вот, Рома часто говорил мне, что, мол, Шадрин его заколебал. На какой фестиваль ни приди, так этот чертила там обязательно маячит. И, короче, один раз он к Роме, пока он у курилки с Димой Петрухиным, коллегой своим по киношкам и клипам музыкальным, разговаривал, подошёл. Я щас с Роминых слов это перескажу, а вы это представьте. Было дело примерно пару лет назад. Пока они шли к багажным лентам, Игорь начал рассказывать. Его голос, обычно живой и экспрессивный, стал низким, повествовательным, как у сказителя, передающего древнюю, страшную быль. Летнее солнце палило безжалостно, но место проведения кинофестиваля в Ярославле оживлённо гудело. Лучи солнца словно оплавляли воздух. Роман Дмитриев, крепкий, подтянутый мужчина двадцати пяти лет атлетического телосложения с вечно прищуренными глазами, стоял у импровизированной курилки, непринуждённо общаясь со своим старым другом Димой Петрухиным. Дима, высокий и худощавый, с растрёпанной копной чёрных волос, с увлечением рассказывал о последних новостях из мира музыкальных клипов. — ...а потом он мне такой говорит, мол, Петрухин, у тебя талант, давай сделаем что-то, что взорвёт весь YouTube! — Дима засмеялся, делая затяжку. — Димас, ты вечно ведёшься на громкие слова, — усмехнулся Рома, выпуская струйку дыма. — Главное, чтобы не оказалось, что он тебя на бесплатную работу подпишет. В этот момент к ним подошёл худощавый, похожий на вампира, мужчина, которого Рома узнал сразу. Это был Дмитрий Шадрин. Он был одет в мешковатую льняную рубашку и широкие брюки, а на шее висел массивный амулет, похожий на древнеегипетский символ — Анкх. Амулет, казалось, был не просто украшением — он выглядел старым, потёртым, даже грязноватым, будто его выкопали из земли. И он лежал на его груди как клеймо. Сам Шадрин казался выкопанным и не отмытым до конца со своей бледной кожей и впалыми щеками. Его глаза, пронзительные и почти безумные, горели нездоровым, лихорадочным блеском, как угли в пепелище, и метались по сторонам, словно он искал кого-то или что-то. — Дмитриев? Петрухин? — голос Шадрина был низким и каким-то вкрадчивым, но в нём чувствовалась скрытая агрессия. — Отлично. Рад вас видеть. У меня есть к вам предложение, от которого вы не сможете отказаться. — Ну давай, Шадрин, удиви нас, — Рома скептически приподнял бровь. Он не любил Шадрина за его высокомерие и странные, граничащие с безумием, идеи. — Я создаю нечто грандиозное, — Шадрин подался вперёд, и его глаза загорелись нездоровым огнём. — Искусство, выходящее за рамки обыденного. Фильм, который изменит сознание. Я называю это «Зеркало Анубиса». Это будет не просто кино, это будет ритуал. Пробуждение древних энергий. И мне нужны лучшие. Такие, как вы. Дмитриев, твоя физическая мощь, твоя способность к трансформации тела… Петрухин, твоё видение звука, твоя способность создавать атмосферу… Вы оба идеально подходите. Он говорил так, будто не предлагал работу, а посвящал в некий таинственный орден. Его пальцы нервно перебирали амулет. Пальцы были длинными, тонкими, с обкусанными ногтями, что выдавало в Дмитрии аскета или параноика. Рома почувствовал странный холодок, несмотря на жару. Это была не просто мания величия. Это была вера. А фанатик, верящий в свою правоту, — самое опасное существо на свете. Рома и Дима переглянулись, едва сдерживая смех. Предложения Шадрина всегда были похожи на бред сумасшедшего. А то, что он пытался сказать парням про пробуждение древних энергий, ещё больше вызвало отвращение. — Дмитрий, спасибо за комплимент, но мы, пожалуй, пас, — спокойно, словно отгоняя назойливую муху, ответил Рома. — У нас свои, уже согласованные проекты. — Свои проекты? — Шадрин вдруг ощерился, и его лицо исказилось в гримасе ярости. — Вы ничего не понимаете! Вы бездари! Вы так и будете гнить в своих никчемных клипах и студенческих короткометражках, пока я буду менять мир! Вы просто боитесь! Боитесь истинной силы! А особенно ты, Дмитриев! Твоя тупость и зашоренность не дают тебе увидеть истинную красоту! Ты всего лишь физрук! Рома напрягся. Ему не нравилось, когда его называли физруком. Он был мастером спорта по самбо и успешным тренером, но для Шадрина это было лишь поводом для унижения. В глазах Ромы мелькнула опасная искра, и тут же включилась его старая привычка отвечать силой на оскорбления. Его тело, расслабленное секунду назад, собралось в тугую пружину. Кулаки сжались не для драки, а как естественная реакция на угрозу — даже вербальную. — Шадрин, сявка позорная, следи за базаром, а то я тебе по портрету настучу, — тихо, но угрожающе произнёс Рома, сделав шаг вперёд. Шаг был невелик, но его хватило, чтобы нарушить личное пространство Шадрина. Рома не кричал. Он говорил тихо, почти интимно, и от этого угроза звучала в тысячу раз убедительнее. Он был как скала, о которую вот-вот разобьётся нервная волна безумия. — Что, задели за живое? — Шадрин засмеялся. Звук его смеха был резким и неприятным, словно скрежет ногтя по стеклу. — Да вы ничтожества! Вы не достойны быть частью моего творения! Дима Петрухин, видя, что ситуация накаляется, поспешил вмешаться. — Дмитрий Васильевич, давайте разойдёмся мирно. У каждого свой путь. — Мирно? — Шадрин презрительно фыркнул. — Вы ещё пожалеете. Я найду тех, кто поймёт меня. Тех, кто не боится раскрыть свою истинную сущность! Он бросил на парней полный ненависти взгляд, резко отвернулся и ушёл, растворяясь в толпе, словно дурной сон. От него осталось лишь ощущение липкого, ядовитого присутствия и запах дешёвых благовоний, смешанных с потом. И ещё — чувство, будто после его ухода воздух стал чище, но отравленным навсегда осталось само воспоминание. Рома и Дима ещё какое-то время молча стояли, переваривая произошедшее. — Ну и псих, — наконец сказал Дима, туша сигарету. — Я же говорил тебе, он не в себе. — Он опасен, — тихо ответил Рома, внимательно глядя вслед удаляющейся фигуре. — Он не просто псих. Он фанатик. И такие люди могут быть очень… убедительными и разрушительными. «Особенно для тех, кто ищет свой путь и сомневается в себе», — не сказал он вслух, но подумал, вспомнив некоторых своих учениц. Он тогда не знал, что Алёна Романенко, его любимая молодая актриса, попала в поле зрения этого фанатика. Если бы он знал, то, возможно, не ограничился бы словесной угрозой, а перешёл к действиям, как истинный фанат. Игорь замолчал, опустив взгляд. Воспоминания о Шадрине вызывали в нём волну отвращения и тревоги. Он представил, как точно такой же взгляд, такой же ядовитый шёпот Шадрин обратил к Алёне. И у неё не было рядом Валерия Сергеевича Савченко, её бывшего физрука из СПбГУ, который мог бы шагнуть вперёд с кулаками. Рядом был только он, Игорь, но в сотнях километров, за экраном телефона. Он сжал ручку своего рюкзака так, что пальцы побелели. Чувство вины за то, что не смог быть физическим щитом, жгло его изнутри. Он чувствовал себя так, будто предал Алёну дважды: сначала позволил себе отдалиться, а потом не сумел защитить на расстоянии. — Вот такие дела, Поль, — сказал Игорь, снова подняв глаза. — Этот человек не просто эксцентричен, он опасен. И его одержимость «древними энергиями» и «истинной сущностью»... Это звучит очень зловеще в контексте того, что происходит с Алёной. Он мог использовать её тягу к самовыражению, её артистическую натуру, чтобы заманить её в свои сети и контролировать её разум. — Значит, Толя, ты что-то нашёл по его прошлому, что может быть связано с этим «Зеркалом Анубиса» или с его мистическими увлечениями? — спросила Полина, обращаясь к Смирнову. Её голос был твёрд, но в нём слышались нотки предвкушения, смешанного с тревогой. Она уже мысленно открывала папку с делом «Шадрин» и вносила в него новые показания свидетеля Романа Александровича Дмитриева. — Игорь тебе говорил, Полин, что Шадрин повёрнут на эстетике человеческого тела и восточной тематике, на которую иногда и снимает своё говно, — ответил Толян. — Так вот, это «Зеркало Анубиса» хреново — это не просто название его проекта. Похоже, это целый культ, который он пытается создать. Я наткнулся на несколько анонимных форумов, где люди обсуждают его методы. Там говорится о ритуалах, связанных с древнеегипетской мифологией, о попытках «высвободить» некие энергии через танец и самоистязание. И что самое тревожное, там упоминаются так называемые «проводники», люди с особым талантом, которых он «открывает». И эти «проводники» в конечном итоге теряют связь с реальностью, становятся управляемыми марионетками в его руках. Есть даже упоминания о «переходе в иное состояние» через определённые символы и повторяющиеся визуальные рисунки — как раз те, что Алёна пыталась зарисовать. Толян говорил, глядя куда-то в пространство перед собой, как будто читал с воображаемого экрана. Его пальцы непроизвольно постукивали по боку рюкзака, отбивая нервный ритм. Он видел эти символы не как рисунки, а как вирус, как вредоносный код, который Шадрин пытался внедрить в сознание своих жертв. Полина почувствовала, как по её рукам пробежали мурашки. «Проводники»… «Марионетки»… Это слишком хорошо ложилось на то, что рассказывала Алёна про свои сны, про то, как её тело будто не принадлежит ей. Ужас иррационального впервые в жизни начал проникать в её железное сознание. Она вспомнила учебник по судебной психиатрии: методы контроля сознания в деструктивных культах. Техники изоляции, сенсорной перегрузки, внушения. Это было уже не мистикой, а изощрённым преступлением. «Статья 110.1 УК РФ, — молнией пронеслось в голове. — Склонение к самоуничтожению. Или 110. Доведение до самоубийства. Но для этого нужно тело… или признание вины». — Значит, Алёна... могла стать таким «проводником»? — прошептала Полина дрожащим голосом, хотя боялась произносить эти слова. — Этот гипнотизёр херов пытался так «заарканить» не только Алёну, Поль, — отозвался Смирнов. — Он и к Кристине Папиной, которая Ольгу в «Девушке-судьбе» играла, так лез. И к этой… Ну, которая в сериале «Следствие ведёт Тунцова», где играла Алёна, засветилась в роли бывшей соседки Димы Билана. К Свете Жуковой, во. Он их отчаянно хотел затащить в свой фильм «Незнакомец», что в 2016 вышел. В его продолжение, точнее, которое так и не снял. А однажды, как писала ВКонтакте Таня Соловьёва, которая в кино не лезет после одной из стычек с Шадриным, ну, коллега Алёны по «Неону», танцовщица, помнишь… Он, короче, пытался заставить её в сцене с поцелуем в одном из фильмов, где она играла, параллельно раздеваться! Стриптизёршу изображать! Мы с Игорем недавно просили Таню рассказать, когда под Калугина копали, что-нибудь про Шадрина и сотрудничество с Калугиным и подобными. Просто представь, Полин. Толян сделал паузу, давая Полине осознать масштаб, а потом начал рассказывать, как будто зачитывал показания потерпевшей. Горячий свет софитов бил в глаза, создавая сюрреалистичную атмосферу. Съёмочная площадка была наполнена суетой, но Таня Соловьёва, хрупкая, но невероятно грациозная танцовщица с длинными рыжими волосами, привыкла к этому хаосу. Сегодня ей предстояла небольшая роль в новом фильме Дмитрия Шадрина. Она уже давно танцевала в клубе «Неон» вместе с Алёной, и для неё это была возможность попробовать себя в чём-то новом. Репетиция шла своим чередом. Таня должна была поцеловать своего партнёра по сцене, молодого актёра с испуганными глазами, Савелия Сорокина. Парень явно был новичком и смотрел на Шадрина, как кролик на удава. Шадрин, стоявший за камерой, нервно потирал виски. Его поза излучала нетерпение и раздражение от того, что мир недостаточно быстро преклоняется перед его гением. — Нет, нет, нет! Это не то! — крикнул он пронзительным и резким голосом. — Не хватает чувственности! Не хватает… раскрытия! Соловьёва, ты должна быть более… свободной! Таня внутренне поморщилась. Она чувствовала, что Шадрин ведёт себя странно, но старалась сохранять профессионализм. Её тело, привыкшее к танцу, уже уловило фальшь в его интонациях: это был не режиссёрский совет, а требование. Её внутренний барьер, всегда поднятый на съёмках, дрогнул. Она почувствовала себя не актрисой, а объектом. — Что вы имеете в виду, Дмитрий Васильевич? — спросила она, стараясь говорить спокойно. — Я имею в виду, — Шадрин подошёл к Тане вплотную. Его глаза блестели безумным огнём, — что для этой сцены нужен полный отрыв! Полное раскрепощение! Во время поцелуя ты должна медленно… медленно… снимать с себя одежду! Раздеваться, Таня! Снять всё! Пусть камера зафиксирует каждое твоё движение, каждый снятый элемент одежды! Это будет символ! Символ твоей истинной сущности, которая прорывается наружу! Таня побледнела. Её глаза расширились от ужаса. «Что за херню он несёт? Это не было прописано в сценарии!» — пронеслось в её голове. Она почувствовала на себе взгляды всей съёмочной группы — смесь любопытства, смущения и страха. Никто не шелохнулся. Молчание было громче любого крика. Это было соучастие бездействием. — Что?! — округляя глаза, выдавила Соловьёва. — Дмитрий Васильевич, это… это неприемлемо! Этого нет в сценарии! Я не буду этого делать! Шадрин скривился, и его лицо исказилось в гримасе ярости. — Не будешь?! Да кто ты такая, чтобы мне указывать?! Ты просто танцовщица из захудалого, никому на хрен не нужного клуба! Я даю тебе шанс прославиться! Шанс стать частью великого искусства! А ты... ты просто жалкая посредственность, которая боится раскрыться! Слова Шадрина били, как кнут. Таня почувствовала, как её щёки горят от стыда и гнева. Её руки, обычно такие пластичные и сильные, задрожали. Она вспомнила Алёну, которая как-то сказала ей в комнате для переодевания: «С этим Шадриным что-то нечисто. Он смотрит не на тебя, а сквозь тебя, как на инструмент». — Я не жалкая посредственность! — выкрикнула она дрожащим голосом. — И я не буду раздеваться! Это извращение! Я вам не стриптизёрша, Дмитрий Васильевич! Свою жену попросите! Хотя я уверена, что она вас тоже на хер пошлёт. — Извращение?! — Шадрин отшатнулся, словно его ударили. — Это искусство! Высшее искусство! Ты просто не понимаешь! Ты зашорена! Ты боишься! Он навис над Таней. Его дыхание было горячим и прерывистым. Таня испугалась. От Шадрина пахло крепким кофе и чем-то лекарственным, горьким, а также разило безумием. Таня сделала шаг назад, ткнувшись спиной в зелёное полотно хромакея. — Я не боюсь! — произнесла она, собирая всю свою волю в кулак. — Я не буду делать то, что противно моей совести! И, если вы не прекратите, я уйду! И напишу заявление в полицию! Шадрин усмехнулся, но в его глазах всё ещё горела ярость. Это была не усмешка, а оскал. — Иди! Иди и жалуйся! Никто тебе не поверит! Ты просто истеричка, которая не выдержала творческого напряжения! Таня, дрожа всем телом, развернулась и пошла к выходу со съёмочной площадки. Она слышала за спиной гневные выкрики Шадрина, который обильно матерился и оскорблял её, но не оборачивалась. Она знала, что больше никогда не будет работать с этим человеком. И никогда не забудет его безумных глаз и неприемлемых требований. На следующий день она получила звонок от ассистента режиссёра: её гонорар «по техническим причинам» сократили вдвое. Это была месть. И урок для всех остальных. После этого Таня больше никогда не снималась в кино. Она вернулась в «Неон», но тень от этого дня лежала на ней всегда. Она стала тише. А когда Алёна исчезла, Таня написала Игорю: «Игорёк, милый, это Шадрин. Я чувствую. Это он». Полина содрогнулась. Её сердце сжалось от негодования. Как юрист, она сразу увидела здесь состав преступления — домогательство, угрозы, психологическое насилие. Она мысленно уже составляла список статей: 133 УК РФ «Понуждение к действиям сексуального характера», 119 «Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью». Но где же взять доказательства? Слово одной девушки против «творца»? «Слово одной, — подумала она, — а если их много? Если Таня, Кристина, Света, Алёна… Это уже не слово, это система. Это почерк преступника». — Мать моя Фемида… Он… он действительно это сказал? — прошептала она, и её сдержанность начала трещать по швам. — Это просто отвратительно! Он пытался… использовать их! — Именно, Поль, — подтвердил Толян, кивнув. — И Таня не единственная, кто столкнулся с его неприемлемыми требованиями. Он очень давит на людей, пытаясь манипулировать их эмоциями, их желанием быть признанными. Он обещает им славу, раскрытие их талантов, а потом пытается сломить их волю. Похоже, Алёна стала его последней жертвой, на которой он отыгрался по полной. И, судя по всему, он нашёл в ней не просто жертву, а идеальный материал — эмоциональную, впечатлительную девушку, переживающую кризис после истории с универом. Это трындец, товарищи. Полина сжала кулаки. Ярость вскипела в ней, вытесняя страх. Теперь она точно знала, что они на правильном пути. Её профессиональный инстинкт, долго спавший под тяжестью корпоративных дел, проснулся. Она увидела не мистическую загадку, а дело. Уголовное дело. И она намерена была его раскрыть. Её взгляд стал ледяным, каким бывал в суде, когда она знала, что противник проиграл. Только сейчас противником был не адвокат, а монстр в человеческом обличье. — Нам нужно ехать, — твёрдо, командным голосом произнесла Полина, возвращая себе контроль. — Заберём ваш багаж, поедем в твою времянку, Игорь, и всё обдумаем. А потом — к Максу. Они двинулись к зоне выдачи багажа. В воздухе Пулково висело предчувствие чего-то важного, чего-то, что могло навсегда изменить жизнь Полины и тех, кто был рядом с ней. Полина была готова к борьбе. Когда ребята получили багаж, Полина повела их к своей машине, припаркованной на стоянке аэропорта. Это была чёрная Audi Q5, стильная и мощная, совсем не похожая на машину, которой можно было бы пользоваться для секретных расследований, но символизирующая её статус и надёжность. Машина была крепостью Полины, её личным пространством, куда она редко кого-то пускала. Сегодня это правило было нарушено. Эти люди стали частью её личного дела. Открывая дверь водителя, она на секунду замерла: её святилище, пахнущее дорогой кожей и её духами, сейчас собиралось наполниться чужими голосами, запахами чужого быта. Это было как впустить оперативную группу в свой кабинет. Необходимо, но болезненно. — Надеюсь, вам не будет тесно, — с лёгкой улыбкой сказала Полина, приоткрывая окошки, чтобы всех обдувало лёгким ветерком. — Отлично, Поль, — ответил Игорь, садясь спереди, напротив Полины, и укладывая свой рюкзак под ноги. — Главное, чтобы ехала быстро. Радаев бросил быстрый взгляд на приборную панель, оценивая автомобиль не как вещь, а как инструмент. «Надёжно. Быстро. Наш броневичок», — мелькнуло у него в голове. Он почувствовал лёгкий, знакомый запах парфюма Полины — что-то дорогое, с нотками сандала и бергамота. Запах чистоты, порядка и силы. Он контрастировал с запахом его собственного рюкзака — пота, самолёта и пыли. Два мира слились в одном салоне ради одной цели. Остальные сели в машину. Полина ловко вырулила со стоянки и направилась в сторону города. Игорь включил навигатор, прокладывая маршрут к своему старому убежищу у метро Удельная. В салоне воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая только голосом навигатора и шумом двигателя. Каждый был погружён в свои мысли, переваривая услышанное и готовясь к следующему шагу. Дорога стала временем для молчаливой интеграции. Полина ловила в зеркале заднего вида взгляд Толяна, который изучал улицы Петербурга с тем же вниманием, с каким изучал интернет-форумы. Маша смотрела в окно, нервно перебирая пальцами край куртки. Игорь сидел, откинувшись на сиденье, но его поза не была расслабленной — он был как сжатая пружина, его взгляд был прикован к дороге, но мысли явно опережали машину. Дорога заняла около получаса. Полина внимательно слушала, как Игорь и Толян обсуждали дальнейшие действия, строя гипотезы о том, где могла находиться Алёна и что с ней мог сделать Шадрин. Маша время от времени вставляла свои комментарии, предлагая различные варианты поиска, подчёркивая, как важно найти объяснение методов Шадрина с точки зрения психологии манипуляции, хоть и была лингвистом, как Игорь. — Он создаёт зависимость, — тихо говорила Маша, глядя в окно. — Сначала идеализация, потом обесценивание, изоляция. Классика. Только он ещё и прикрывает это мистическим флёром, чтобы жертва думала, что это её «избранность», а не болезненная зависимость. И наверняка он использует её творческие блоки, её страх «не дотянуть». Прикиньте, ребят, если он ей втирает дичь в стиле «Только я вижу твой истинный дар, остальные тебя душат». Это мощный якорь. Её голос был ровным, академическим, как на лекции её любимой преподавательницы-практикантки по введению в историю английского языка Алины Коваленко, но в нём слышалась дрожь. Она не просто анализировала схему. Она примеряла её на Алёну, на ту девушку, с которой они с Игорем, с его слов, смеялись и говорили о музыке. И от этой примерки становилось холодно. Наконец они приехали к старому, неприметному кирпичному дому. «Времянка» Игоря оказалась небольшой квартирой-студией на третьем этаже с видом на тихий двор. Внутри было чисто, но обстановка говорила о том, что здесь редко кто-то живёт постоянно. Перед ребятами предстали небольшая кухня, диван, раскладывающийся в кровать, и стол с парой стульев. На стене висела электрогитара, которая была молчаливым свидетелем творческой натуры человека, который здесь жил, хотя и временно. На полу валялась стопка «болванок» с фильмами, сериалами и музыкой, а рядом — дешёвые пластиковые стаканчики. Пахло пылью, старой мебелью и затхлой свободой. А также здесь пахло временной остановкой в чьей-то жизни, застывшим моментом двухлетней давности, когда Игорь был здесь с Алёной. Полина оглядела комнату. Её взгляд упал на занавески в мелкий цветочек, явно купленные кем-то из прежних жильцов. На подоконнике стоял засохший кактус. Это было место, где жизнь останавливалась, а не жила. Это было идеальное убежище для того, кто сам был в бегах — от себя, от прошлого, от чувств. — Ну вот, — сказал Игорь, открывая дверь. — Не апартаменты, конечно, но переночевать можно. И никто нас здесь искать не будет. Все быстро разложили свои вещи. Полина предложила сделать кофе, и вскоре по небольшой студии разнёсся бодрящий аромат. За чашкой кофе они продолжили обсуждать план действий. Полина, стоя у крошечной плиты, ловила себя на мысли, что последний раз она была в таком аскетичном, «богемном» пространстве ещё в студенчестве. Это был мир Алёны, а не её. И теперь она в него погружалась с головой. Её взгляд упал на гитару, на голове грифа которой была подпись Алёны розовым маркером, оставленная Игорю в качестве автографа. «Моему рыцарю в рубашке Русского Видеоигрового Задрота и сияющих джинсах. Твоя Леди Икс» — гласила приписка под подписью Алёны. Полина прочитала эти слова, и сердце её ужасно сжалось. Алёна писала это шутя, иронизируя над своим псевдонимом. Теперь эта шутка звучала как зловещее пророчество. — Значит, Макс Рыбников — наш следующий шаг, — подытожил Игорь, обводя всех взглядом. — Он единственный, кто может знать что-то конкретное о последних проектах, в которых Алёна принимала участие, может быть, о её взаимодействии с Шадриным на уровне каких-то деловых предложений. Может, у Максима найдутся какие-то записи, переписки, что угодно, что поможет нам понять, куда делась Алёна. Он ведь тоже её любит, как родную. Полина кивнула, отставляя чашку. Кофе был крепким и горьким, как правда, которую они искали. — Согласна. Студия Максима не так уж далеко отсюда, минут пятнадцать на машине. Я позвоню ему, предупрежу о нашем приезде, но максимально обтекаемо. Не стоит говорить ему по телефону, насколько всё серьёзно. Она достала телефон и набрала номер Максима Рыбникова. После короткого разговора, в котором Полина профессионально и максимально обтекаемо, хотя и с оттенком личной тревоги, объяснила цель их визита, ссылаясь на срочные личные дела Алёны, Максим согласился встретиться. — Да, конечно, Полина, заезжайте, — сказал он усталым голосом. — Я как раз дома, доделываю саундтрек. Только, чур, не шумите, а то соседи опять жаловаться будут. В его голосе не было удивления. Была лишь привычная усталость и какая-то глухая готовность, как у человека, который ждал этого звонка и боялся. Полина уловила в его голосе что-то знакомое — тот же тон, что был у неё самой последние недели: тон человека, который уже знает плохие новости, но всё ещё надеется, что это ошибка. — Он ждёт нас, — сказала Полина, убирая телефон. — Поехали. Они снова сели в машину. На этот раз в воздухе чувствовалось не только напряжение, но и некое возбуждение от предстоящих открытий. Они ехали к Максиму, который, возможно, держал в руках ключ к разгадке исчезновения Алёны. И Полина чувствовала, что они уже очень близко к истине. Прибыв к студии Максима Рыбникова, Полина припарковала машину на небольшой площадке перед одноэтажным зданием, отделанным красным кирпичом. Изнутри доносились приглушённые звуки музыки — то ли тяжёлого рока, то ли электронный бит. Музыка была громкой, агрессивной, полной диссонансов, словно это была звуковая проекция внутреннего состояния её создателя. На двери не было никаких вывесок, лишь небольшой домофон. Полина нажала кнопку. Через несколько секунд послышался резкий, но узнаваемый голос Максима: — Кто там? — Макс, это Полина Романенко, — ответила Полина. — Мы договаривались о встрече. Замок щёлкнул, и дверь отворилась. На пороге стоял Максим Рыбников, высокий, худощавый тридцатиоднолетний мужчина с творческим беспорядком на голове из тёмных волос и пронзительными карими глазами. Он был одет в потёртую футболку с логотипом неизвестной рок-группы и рваные джинсы. На его лице читалась усталость, но в глазах горел тот самый огонь, который отличал настоящих художников. Увидев Игоря, Машу и Толяна, он слегка нахмурился, но затем кивнул, приглашая их войти. «Компания», —подумал он про себя, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде обречённого понимания. Он, кажется, уже знал, что разговор будет не о забытых вещах Алёны. Его взгляд скользнул по лицам, задержался на Игоре, и в нём вспыхнула мгновенная, братская солидарность — они оба любили её. Оба винили себя. — Проходите, — сказал Максим, открывая дверь шире. — Я как раз заканчивал один трек. Они вошли в просторное помещение, которое служило одновременно и студией звукозаписи, и местом для репетиций и съёмок в камерном пространстве. Повсюду были расставлены музыкальные инструменты — гитары, бас-гитары, ударные установки, как акустические, так и электронные, синтезатор. На стенах висели постеры рок-групп и кадры из фильмов, над которыми работал Максим. В углу стоял большой диван, заваленный подушками. Воздух был густым от запаха старого ковра, пыли, пластика от аппаратуры и едва уловимого аромата ладана — попытки замаскировать запах сигарет. И под всем этим был скрыт последний слой — сладковатый, навязчивый запах энергетического напитка Tornado Energy, который Максим часто пил, и долгих, бессонных ночей. Всё здесь кричало о жизни, полной творчества и хаоса, но сейчас это место казалось склепом, где хоронили надежды. На мониторе компьютера застыл график звуковой дорожки, похожий на линию кардиограммы, застывшую на пике. — Садитесь, — предложил Максим, указывая на диван. Он подошёл к небольшому столику, где стояла кофемашина, и предложил всем кофе. — Что ж, Полина, рассказывай, что привело тебя ко мне столь ранним утром, да ещё и с такой компанией. Я так понимаю, речь пойдёт об Алёне? Полина быстро, но подробно изложила Максиму всю историю, начиная с исчезновения Алёны и странных снов, заканчивая звонком Игоря и расшифровкой таблички. Игорь и Толян дополняли её рассказ деталями о Шадрине и его манипуляциях, не упуская ни единой грязной подробности. Полина говорила чётко, как на судебном заседании, выкладывая факты. Но когда речь зашла о последнем разговоре с Алёной, её голос дал трещину. Она увидела, как Максим закрыл глаза, словно от физической боли. По мере того, как они говорили, лицо Максима менялось. Усталость сменялась тревогой, а затем — неприкрытой яростью. Он слушал, сжимая кулаки, а его глаза темнели, словно в них поднималась гроза. Он не перебивал, только изредка кивал, и каждый его кивок был тяжёлым, как молот. Видно было, что он многое знает и сейчас лишь складывает пазл в единую, ужасающую картину. Когда Игорь закончил рассказ о Тане Соловьёвой и неприемлемых требованиях Шадрина, Максим резко ударил кулаком по столу. Звук был глухим и яростным. Чашки подпрыгнули. Пластиковый стаканчик с остатками мороженого упал, и оно растеклось по столу, как кровь. — Сорок восемь лет, сука, мужику, а интеллекта ноль! — выплюнул Максим дрожащим от злости голосом. — Чёртов поехавший урод! Я же говорил Алёне, чтобы она держалась от него подальше! Он всегда был психом, помешанным на своей грёбаной «духовности» и «древних энергиях»! Но чтобы вот так?! Затягивать в свой культ?! Угрожать изнасилованием за отказ от сотрудничества?! Максим вскочил с места и начал ходить по студии, словно дикий зверь в клетке. Он сгрёб со стола пачку бумаг и швырнул их в стену. Белые листы разлетелись, как испуганные птицы. Он пнул ногой коробку с кабелями, и она с грохотом покатилась по полу. Это была не истерика. Это был взрыв долго сдерживаемой ярости творца, который видел, как грязь замазывает его холст. — Он же постоянно лез к ней, — продолжил Максим, обращаясь скорее к себе, чем к присутствующим. — Предлагал какие-то «уникальные» роли, «проекты, которые изменят мир». Алёна поначалу смеялась над ним, но потом… потом стала как-то странно реагировать. Она говорила, что он её «понимает», что он «видит в ней что-то особенное». Я пытался ей объяснить, что это просто манипуляции, что он пользуется её артистической натурой, её желанием быть замеченной, но она не слушала! Она говорила: «Макс, ты не понимаешь, это другое. Он говорит о сути искусства, о жертве ради него...» Жертве, блин! Его голос сорвался на крик, который был громче любого звука в студии. — А когда я узнал, что он ещё и к Кристине и Свете лез, я вообще чуть с катушек не слетел! Это же просто… мерзость! Он не режиссёр, он грёбаный сектант! И его фильмы… это же просто дешёвка, прикрытая пафосной псевдо-философией! «Зеркало, блин, Анубиса»! Да он просто пытается оправдать своё извращённое сознание какой-то «древней силой»! Я щас материться буду! Полина молча наблюдала за Максимом. Она видела, как сильно его задевает всё, что связано с Алёной и Шадриным. Его ярость была чистой, искренней, и она убедила Полину на том же уровне, что и все аналитические выкладки Игоря и Толяна. Она оценила его эмоции, как движущую силу. Это была не просто злость друга. Это была ярость творца, который видит, как кто-то портит и ломает его живое произведение искусства — талантливую, хрупкую душу Алёны, в которую он верил. Он не просто любил её как человека. Он любил в ней ту искру, которую не мог создать сам, но мог оберегать. И он чувствовал, что не уберёг. — Максим, — тихо сказала Полина, дождавшись, пока Рыбников немного успокоится. — Мы понимаем твою ярость. Но сейчас нам нужна твоя помощь. Ты сказал, что он предлагал Алёне какие-то проекты. У тебя есть что-то, что может пролить свет на их взаимодействие? Может быть, переписки, записи, что-то, что поможет нам понять, куда он мог её затащить? Любая мелочь, Макс, даже самая бредовая, сейчас важна. Максим остановился, глубоко вдохнул и выдохнул. Ярость в его глазах всё ещё горела, но теперь к ней примешивалась решимость. Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль усталости, и его взгляд стал собранным, острым. Теперь он был не взбешённым художником, а союзником в расследовании. — Конечно, — произнёс он уже более твёрдо. — Я всегда хранил всё, что могло быть связано с его грязными делишками. На всякий случай. Я знал, что рано или поздно этот урод себя проявит. У меня есть кое-что… Мы просматривали записи разговоров с Алёной, где она говорила о своих проектах. Там есть упоминания о Шадрине, о его странных идеях, о его предложениях. Максим подошёл к своему рабочему столу, заваленному аппаратурой, микшерами и кабелями, словно лабиринт из проводов. Он начал перебирать внешние жёсткие диски, папки с документами, что-то бормоча себе под нос. Наконец он вытащил небольшой, видавший виды флеш-накопитель, который Алёна подарила ему на тридцатилетие. Флешка была в виде гитары. Дешёвая, но милая безделушка. Он сжал её в кулаке, как талисман, а потом протянул. — Вот, — сказал он, протягивая флешку Игорю. — Здесь есть несколько аудиозаписей наших разговоров. В них Алёна делится своими опасениями по поводу Шадрина. И там есть несколько его писем, которые он ей присылал, с описанием его грёбаных «проектов». И ещё… у меня есть один контакт. Девушка, которая работала с Шадриным на одном из его ранних фильмов. Здесь, в Питере, на студии моей подруги, Лизы Кравцовой, Crash Film Production, кстати. Она ушла оттуда со скандалом и может знать больше, чем кто-либо другой. Её зовут Рита. Рита Морозова. Она была классной актрисой и ассистенткой. Видела всю кухню изнутри. Она пыталась заявить в полицию, но её… отговорили. Угрозами. С тех пор она в глубокой тени. Но для вас, для Алёны… Я думаю, она согласится поговорить. У меня есть её номер. Максим произнёс это, глядя в пол. Он отдавал друзьям не просто данные, а ключ от самой тёмной комнаты в своей памяти. Отдавал свидетельство собственного бессилия — он знал про Риту, но не смог ничего изменить. Теперь он передавал эту ношу друзьям в надежде, что они окажутся сильнее. Игорь взял флешку. Его взгляд встретился со взглядом Полины. В их глазах читалась общая решимость. Они были на верном пути. Начало юридической и мистической охоты было положено. — Макс, спасибо, — искренне, от души сказал Игорь. — Это очень ценная информация. — Не за что, — ответил Максим, снова опускаясь на диван. Усталость на его лице снова стала заметна, но огонь борьбы не угас. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы мы смогли найти Алёну. Этот подонок должен ответить за всё, что он сделал. И если понадобится музыка для вашего… расследования, или просто громкий звук, чтобы отвлечь кого надо — я тут. Рыбников посмотрел на свои руки, привыкшие держать гитару, кофейные чашки, геймпад и компьютерную мышь. — Я не умею бить морды, как бывший физрук Алёны и… кто там… Рома Дмитриев или Павел Ильич Красновский. Но я могу создать такой грохот, что у этого ублюдка навсегда пропадёт охота к высокому искусству. Он замолчал, и в тишине студии его слова повисли в воздухе, как обет. Это была не просто фраза. Это была декларация войны. Войны, в которой звук был оружием, а правда — снарядом. И все они, собравшиеся здесь, уже были солдатами на этой войне, не зная ещё, какой ценой придётся заплатить за победу.