Игорян и компания: Что оставила Леди Икс

Люба ушла. Она отправилась к Насте и Лизе, чтобы собрать последние, возможно, решающие крупицы информации о Шадрине, его методах, его связях. И пока она отсутствовала, в прокуренном, полутёмном, пропахшем дешёвым паром и старым потом углу ночного клуба повисла тяжёлая, вязкая, как остывающая кровь, тишина. Это была не просто пауза в разговоре, а ощутимое, давящее покрывало, сплетённое из чистого, парализующего страха и едкого, разъедающего бессилия. Оно накрыло троицу, не позволяя дышать полной грудью. Это была тишина между громом и ударом молнии. Тишина операционной перед вскрытием. Тишина, в которой слышен только собственный стук сердца, отмеряющий последние мгновения перед прыжком в пропасть. Приглушённые, ритмичные, утробные басы из огромных клубных динамиков теперь звучали не как заводной ритм вечеринки, а как стук сердца самого клуба, больного, тревожного, отсчитывающего последние, драгоценные секунды до неминуемой, неизвестной катастрофы. В воздухе, тяжёлом и спёртом, как в давно запечатанном склепе, витал удушающий, едкий запах пота, алкоголя, просроченного парфюма и табачного дыма, от которого щипало глаза и першило в горле. Неоновые огни, которые ещё час назад создавали атмосферу праздника и безудержного веселья, теперь судорожно, прерывисто мерцали, словно разряженная, умирающая батарея, отбрасывая на измученные, бледные лица Игоря, Маши и Толяна причудливые, зловещие, искажающие тени. Тени ползали по их лицам, превращая знакомые черты в маски незнакомцев — измученных, озлобленных, готовых на всё. Полина наблюдала за ними со стороны, и её ум юриста, напуганный и отключённый, фиксировал: «Свидетель Радаев находится в состоянии острого стресса. Свидетель Ефимова демонстрирует признаки тревожной привязанности. Свидетель Смирнов ушёл в компенсаторную деятельность». Но это были не свидетели. Это были её союзники. И они разваливались на глазах. Игорь сидел, намертво ссутулившись, будто невидимая гора вины, страха и предчувствия неотвратимой беды навалилась на его плечи. Его взгляд был абсолютно пуст и безжизнен, он был устремлён в непроглядную клубную темноту, словно отчаянно пытался пронзить невидимую завесу, отделяющую его от Алёны. Его тело было напряжено до предела, до такой степени, что каждая мышца превратилась в сжатую, готовую в любой момент разорваться стальную пружину. Эта пружина либо разлетится на тысячи осколков с разрушительной силой, уничтожая всё вокруг, либо обрушится, раздавив его самого. Руки обзорщика, лежавшие на коленях, были сжаты в кулаки так неистово, что костяшки его пальцев побелели и заныли тупой, ноющей болью. Эта боль была якорем. Единственным доказательством, что он ещё жив, а не просто призрак, сидящий в клубе, пока его другая половина души умирает где-то в темноте. Внутри Игоря, словно несущийся на огромной, смертельной скорости поезд метро, проносились отрывки мыслей и яркие, рвущие душу воспоминания, смешиваясь в едкий, обжигающий, токсичный коктейль из невыносимых чувств: сияющий образ Алёны, её заливистый, колокольчатый смех, её тёплая, искренняя улыбка — всё это смешивалось с жуткими, мрачными, невыносимыми фантазиями о том, что мог сделать с ней этот маньяк. В глубине его естества кипела и пузырилась ядовитая, гремучая смесь животного гнева, леденящего, парализующего страха и абсолютного, уничтожающего бессилия. Ему казалось, что его голова вот-вот взорвётся от невероятного, чудовищного перенапряжения. «Как он посмел, сука?! Что, чёрт возьми, он с ней сейчас делает? Он ей мозги промывает, травит её, как крысу. Втирает, что она избранная, богиня, а я — никто, просто серая, безликая пыль под его ногами. Он пытается отнять её у меня… Нет… Она никогда не будет моей. Она просто Алёна, моя самая лучшая, самая дорогая подруга, мой недостижимый свет. У меня есть Маша, я люблю её, она — моя реальность и моя ответственность. Но этот Шадрин... Он лезет в её душу, в её самый яркий, чистый свет. Он хочет сломать её, искалечить духовно и физически. Он хочет присвоить себе её искру, её талант! А я… я ничего не могу сделать. Я просто сижу здесь, в этом грёбаном, вонючем, проклятом клубе, и жду, когда этот ублюдок перестанет издеваться над ней. Что он ей там шепчет? Про эту сраную «Леди Икс», от которой Алёна никак не может отказаться?! Про то, что она должна раскрыть себя, а я — бесполезный, ничтожный задрот, который не видит её величия? Он пытается унизить меня через неё! Он крадёт её, чтобы доказать мне, что я бесполезен, что моя жизнь — это набор на хрен никому не нужных обзоров! Чтобы показать, что он, ублюдок, «мастер» грёбаный, имеет право на её тело и дух, а я, сраный ютубер, не достоин даже её внимания, видеть стриптиз в её исполнении, который она танцует только для меня! Для меня, а не для толпы! Мою жизнь, мою мужественность — всё это он забрал вместе с ней, оставив мне лишь эту жгучую, невыносимую, смертельную боль!». Мысли Радаева крутились по спирали, опускаясь всё ниже в ад его собственного эго, разбитого вдребезги. Он не просто боялся за Алёну. Он боялся, что её исчезновение — это приговор ему самому. Приговор его значимости, его мужской состоятельности, его праву быть рядом с тем, кого он считал самым ярким существом в мире. Шадрин крал не просто девушку. Он крал у Игоря смысл, подтверждение того, что он не просто «задрот», а человек, достойный дружбы такого светлого создания. Ярость, копившаяся внутри, душила Игоря, сдавливая горло, и он чувствовал себя беспомощным, униженным, ничтожным, растоптанным. Он боялся того монстра, который поднимался в его душе — этой необъятной, тёмной ярости, которая вот-вот была готова вырваться наружу и разрушить всё, включая его самого. Он боялся стать таким же животным, как Шадрин. «Я превращаюсь в него, — с ужасом осознал он. — Я ненавижу его так сильно, что становлюсь им». Маша, считывая его состояние по напряжению мышц, осторожно, но настойчиво гладила его по плечу. Но даже её прикосновения, обычно такие тёплые, успокаивающие и обнадёживающие, теперь казались бессильными перед пеленой отчаяния, окутавшей его. Она чувствовала, как дрожит и напрягается его тело под её рукой, и её собственное сердце сжималось от острой, пронзительной боли за своего парня. Она понимала, что дело не только в тревоге за Алёну, но и в чём-то гораздо более глубоком и тёмном, что разъедало Игоря изнутри: в его борьбе за самоуважение, растоптанное безумным, высокомерным соперником. И в этот момент она ненавидела Шадрина даже не за то, что он делал с Алёной, а за то, что он ломал её Игоря, превращая его в этого сжатого, рычащего зверя. Толян, казалось, полностью погрузился в свой мир, в мир кода и цифр. Он усердно, лихорадочно стучал по клавиатуре ноутбука, словно пытался взломать саму ткань реальности, чтобы отследить ускользающий сигнал телефона Алёны, но все его усилия были тщетны и безуспешны. Каждая секунда казалась душной, бесконечной вечностью, наполненной невыносимой, мучительной тревогой. Воздух в клубе, который обычно был пропитан запахом веселья и беззаботности, теперь казался сгустком тёмной энергии, предвещающим нечто зловещее и непоправимое. Он пытался думать о переменных, о протоколах, о шифрах — обо всём, кроме образов, которые рисовало воображение. Потому что, если представить Алёну в плену у безумца, его собственный, выстроенный из логики мир рухнет. Внезапно Игорь резко, словно выстрел, поднял голову. Его глаза горели нездоровым, лихорадочным блеском, словно в них вспыхнул пожар отчаяния и животного, неукротимого гнева. Его взгляд приковался к экрану ноутбука. — Так, Толян, подожди. Вот это что за говно? — он указал на какую-то пульсирующую, фантомную точку в районе Васильевского острова на карте, высветившейся на экране. Точка мигала, то появляясь, то исчезая, словно бестелесный призрак, танцующий на грани реальности, насмехаясь над попытками отслеживания сигнала. Толян, сфокусированный на строчках стремительно бегущего кода, поднял взгляд и раздражённо моргнул, пытаясь сфокусироваться на карте, которая плыла перед его глазами. — Что именно, Игорь? Я тут пытаюсь пробить привязку к базовым станциям через обходные протоколы… Не видит ни хера! Сигнал рваный, как старая тряпка! — Вот эта точка! Да не туда смотришь, дурачок, сюда! — Игорь, голос которого дрожал от нарастающего напряжения и раздражения от собственной беспомощности, ткнул пальцем в экран, почти пробивая его. — Она мигает, как мразь! То исчезает, то снова появляется. Что это может быть? Похоже на движение. Броуновское, едрить его в корень. Но почему только там? Толян нахмурился, втягивая голову в плечи, и в его взгляде появилась растущая тревога. Он профессионально проанализировал данные. — Да это… это, скорее всего, обычная помеха, Игорёк. Просто фоновый шум. Кривая, ядрёна вошь, работа триангуляции на окраине города… Ты знаешь, как там с вышками. — Помеха?! ШУМ, СУКА?! — взревел уже догадавшийся, что к чему, Игорь, и его голос сорвался на высокий, болезненный, почти истеричный тон. — Кривая, блин, работа триангуляции, мать твою?! Там... там грёбаная глушилка стоит! А может, даже маска! Обходчик, который не даёт удалённому соединению осуществиться, создаёт иллюзию! Или ещё вариант: Шадрин сбрасывает звонки или заставляет Алёну это делать! Сволочь поганая! Я даже представляю, что он ей там нашёптывает! Его крик был не просто реакцией. Это был крик человека, который почувствовал в хаосе данных знакомый почерк врага. Он не знал, как понял это. Это было на уровне инстинкта, того самого, что заставляет зверя чуять ловушку по запаху железа. Полина и Маша инстинктивно переглянулись. Лица обеих были растеряны и озадачены, а в глазах читалось растущее беспокойство, смешанное с полным непониманием. Неужели его ярость обернулась паранойей? — Глушилка? Маска? Что ты имеешь в виду, Игорь? Это что-то из фильмов про шпионов? — осторожно, как будто боясь спугнуть дикое, раненое животное, спросила Полина, пытаясь понять бешеный, параноидальный ход мыслей Радаева, который, казалось, окончательно погрузился в свои собственные, мрачные догадки. — Да, это что-то из фильмов про хакеров? — добавила Маша, изогнув брови в вопросительной дуге, пытаясь разрядить обстановку своим привычным, лёгким тоном, но её голос звучал тихо и неуверенно, почти испуганно. Игорь резко, словно вытолкнутый пружиной, вскочил, чуть не опрокинув стул, который с глухим, угрожающим стуком отъехал назад, проехав по грязному, липкому полу. Ярость, копившаяся и сжигавшая его внутри, вырвалась наружу, окрашивая лицо обзорщика в багровые, нездоровые, пугающие тона. Он начал быстро, нервно мерить шагами небольшое пространство перед диваном, сжимая и разжимая кулаки, словно пытаясь раздавить невидимого врага, который терзал его душу и его разум. — Он ей мозги, сука такая, промывает! Заставляет от всех отвернуться! — Голос Игоря был пропитан жгучей горечью, обидой и чистой злостью и звучал как неконтролируемое, истошное рычание загнанного в угол, смертельно раненого зверя, заглушая даже рокот клубной музыки. — Этот подонок ей говорит, мол, «тебе не нужен этот задрот, вычеркни его из жизни, у тебя есть я! Я — твой единственный путь к истинному искусству, к освобождению! Они все тебя тянут вниз, эти обыватели, эти ничтожества, которые не видят в тебе богиню!». Он, ублюдок, стопудово ей промывает мозги про её сраное альтер эго, эту обоссанную «Леди Икс»! Наверняка пытается заставить её верить, что только он может «пробудить» в ней эту «сущность», что она без него никто! Ну, и ещё очень много разных мерзких вещей, которые я даже вслух постесняюсь говорить! Всё, чтобы её сломать! Радаев не просто высказывал догадки. Он проецировал. Он знал, как Шадрин говорит, потому что чувствовал ту же самую ядовитую логику, направленную против себя. Шадрин говорил с ним через Алёну, и Игорь слышал каждое слово. Голос Игоря дрожал, срываясь, от смеси гнева, боли, стыда и фрустрации. Он резко остановился напротив Маши. Его глаза были полны отчаяния, в них отражалась вся его внутренняя, адская борьба, словно он стоял на краю зияющей, холодной бездны. В этот момент его рациональный, аналитический ум окончательно отключился, уступив место животной ярости, унижению и безвыходной фрустрации. Он чувствовал себя униженным, беспомощным, неполноценным, и все его накопившиеся обиды, комплексы и страхи внезапно начали неконтролируемо проситься наружу, смешиваясь в один непереносимый, ядовитый коктейль. Его жизнь, его карьера ютубера и даже его отношения — всё это казалось ему ничтожным и фальшивым в сравнении с тем, что, возможно, переживала Алёна, и он чувствовал себя неспособным ей помочь, защитить её, как настоящий мужчина. — Да и пусть эта тупая сука, которая игнорирует мои звонки, с ним кувыркается хоть до посинения! — выкрикнул Радаев, и эти слова словно обожгли его самого, оставляя горький, металлический привкус во рту. — Она всё равно никогда не будет моей девушкой, не займётся со мной сексом, не станцует для меня стриптиз, который я хочу увидеть вживую! Да блин, никакая девушка не сможет это компенсировать! Маш, прости, что тебе приходится это слышать... Зачем тебе такой парень? Зачем тебе ютубер, который ничего не умеет, кроме своих дурацких видео, и который никогда не будет счастлив?! ДА ДАЙТЕ МНЕ КТО-НИБУДЬ УЖЕ! И СТАНЦУЙТЕ МНЕ ЭТОТ ХЕРОВ СТРИПТИЗ! МНЕ ЭТО НУЖНО! С кем спать и от кого просить станцевать?! Маш, я не могу... Помоги мне, пожалуйста... Я ПРАВДА ЭТОГО ХОЧУ! Давай, обзывай меня озабоченным или извращенцем! Но ты должна понять, что у нас в отношениях должен быть секс! Мне того раза, в прошлом году в подсобке в Push Start в Ипинбасе, мало! Я ЖЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Если для меня кто-то не разденется, я сойду с ума! Голос Игоря сорвался на отчаянный, надрывный крик, эхом отражаясь от стен клуба и перекрывая грохот музыки. Игорь был явно в последней стадии отчаяния. Он кричал не только о своих неудовлетворённых желаниях, но и о своей беспомощности, унижении перед Шадриным. Радаев чувствовал, как Шадрин лишает его права на близость, на счастье, на самоуважение, даже на простые человеческие желания. Ему казалось, что, если он не может защитить Алёну, он должен хотя бы утвердиться в других аспектах жизни, доказать себе и окружающим, что он чего-то стоит, что он мужчина. Это был крик не просто о сексе. Это был крик о подтверждении жизни, о том, что он мужчина, что он может что-то получить, что-то желать, чего-то достичь. В мире, где у него отняли самое дорогое — дружбу с Алёной, — он цеплялся за самые базовые, животные подтверждения собственного существования. И в этом крике была вся его уязвимость, выставленная напоказ, как открытая рана. Однако крик обзорщика был настолько грубым, животным и примитивным, что он сразу же почувствовал сжигающий стыд и острое отвращение к себе. «Сука, что я за херню несу?! Я такой же, как этот ублюдок… Животное, которое только и думает о сексе, пока Алёна в опасности… Я унижаю себя. И унижаю Машу. Я не достоин ни Алёны, ни Маши, ни, слава Богу, дохлой Даши… Никто мне не даст никогда», — эти мысли кололи Игоря, словно ледяные шипы, заставляя его беззвучно, неконтролируемо рыдать от бессилия и презрения к самому себе. Он резко и тяжело, словно мешок с песком, рухнул обратно на диван, закрыв лицо трясущимися руками, и его плечи затряслись от беззвучных, мучительных рыданий. Маша опустилась рядом, мгновенно, не раздумывая, крепко обняв его, позволяя ему уткнуться лицом в её мягкое, дрожащее плечо, впитывая его горячие, солёные слёзы и скрывая его унижение от посторонних глаз. Она не говорила «всё хорошо». Она просто была рядом. Была твёрдой землёй под ногами, когда весь мир Игоря превращался в зыбучие пески. Полина молча наблюдала за ним, и её сердце сжималось от глубокого, острого сочувствия. Она видела, как Алёна не просто важна, а жизненно необходима для Игоря, и понимала его ярость, его отчаяние. Толян, чьё лицо выражало смесь сочувствия и неловкости, даже прекратил стучать по клавиатуре, погрузившись в молчаливое, напряжённое сопереживание. Он смотрел на друга и видел не Игоря, а распад личности под давлением, и это было страшнее любой технической проблемы. В этот критический, переломный момент, когда Игорь выплеснул всю свою боль и всю свою тёмную, гниющую фрустрацию, Полина осознала глубину его чувств к Алёне. Это была не просто дружба, это была симбиотическая, почти кровная связь душ, которая могла быть разорвана только насилием и смертью. И его сексуальная фрустрация, его отчаянный крик о близости, были лишь верхушкой айсберга, сублимацией его истинного, единственного желания: вернуть Алёну и доказать, что он может быть героем и защитником, а не бесполезным «задротом», как его наверняка называл Шадрин. — Игорёк, — тихо, с невероятной нежностью и состраданием произнесла Маша, ласково поглаживая Игоря по голове и перебирая его волосы. — Я всё понимаю. И я не думаю, что ты озабоченный или извращенец. Это просто… твоя боль. И твоё отчаяние. Ты любишь Алёну, и тебе больно от того, что с ней происходит. И я тебя люблю. Так же сильно, как и ты меня. И мы обязательно всё это переживём. И, если ты хочешь, когда всё это закончится… Мы можем поговорить. И у нас обязательно будет секс. И, если ты захочешь, я станцую для тебя. Всё, что ты захочешь. Только не сейчас. Нам сейчас нужно найти Алёну. Она говорила не как обиженная девушка, а как союзник, принимающий его тёмную сторону без осуждения. И в этом принятии была сила, которая могла быть сильнее любой ярости. — Да, Игорь, — твёрдо, уверенно и с непоколебимой поддержкой добавила Полина, прислонившись к спине Игоря и чувствуя его дрожь. — Маша права. Твои чувства абсолютно понятны. Шадрин — подлый, трусливый манипулятор, и он бьёт по самым слабым, больным местам. Он заставляет людей чувствовать себя ничтожными, ненужными, чтобы потом предложить им своё лживое, фальшивое «спасение». Но это всё ложь, фальшь, гниль. И мы его разоблачим. И Алёну спасём. А потом… потом у тебя будет всё, что ты захочешь, и твои желания исполнятся. Главное — поднять голову и верить в себя. Полина говорила с Радаевым на равных, не как старшая сестра подруги, а как командир, верящий в своего солдата. И в её словах не было пустых обещаний — была констатация факта: они это сделают. Толян с серьёзным, мрачным, но решительным взглядом кивнул. — Игорь, я понимаю, что ты чувствуешь. Но этот Шадрин — всего лишь человек. Да, он подлый, мерзкий, козёл, но он не всесилен. И мы его перехитрим. У нас есть информация от Риты и Максима, у нас есть знания. Мы почти у цели. Давай, соберись, друг. Толян сам с трудом верил в то, что говорил, но его слова были логичным продолжением их миссии. И логика сейчас была тем мостом, по которому Игорь мог вернуться из хаоса чувств. Игорь медленно поднял голову. Его глаза были красными от слёз, боли и стыда, но в них уже не было прежней, губительной безысходности, а появился первый проблеск холодной, стальной, опасной решимости, словно сквозь свинцовые тучи пробился первый ослепительный луч солнца. Он сделал несколько глубоких, рваных вдохов и выдохов, пытаясь собрать воедино свои рассыпавшиеся мысли и чувства, загнать зверя обратно в клетку. «Чёрт возьми… Маша права. Полина права. Я не могу раскисать. Алёна в беде, и ей нужна моя помощь. Моя ярость… Она должна быть направлена на Шадрина, а не на меня самого. Этот ублюдок… Он думает, что он самый умный, самый хитрый. Он думает, что может манипулировать людьми, как марионетками. Но он ошибся. Он недооценил нас. Недооценил Алёну. И недооценил меня», — подумал он, чувствуя, как в нём просыпается нечто новое, опасное и хищное. Его ярость не утихла. Она просто кристаллизовалась, превратилась из пара в алмаз, холодный и острый, способный резать сталь. Затем Игорь закрыл глаза, пытаясь успокоить бешеное дыхание. Слова Маши и Полины, полные понимания и безоговорочной поддержки, медленно, словно бальзам, просачивались сквозь пелену его отчаяния. Он чувствовал их тепло, их непоколебимую веру в него. И это дало ему толчок, озарение. В голове начали рождаться мысли, одна за другой, как вспышки молнии при грозе. В его памяти всплывали кадры из старых боевиков и фильмов про хакеров, которые он любил. Он вспоминал, как герои, оказавшись в безвыходной ситуации, находили нестандартные, гениальные, безумные решения, использовали свои знания и логику, чтобы обойти врагов и сломать систему. Радаев вдруг осознал, что Шадрин не всесилен, хоть и коварен, однако у него есть слабости и пробелы в защите, и он должен их найти. «Глушилка… Маска… — стучало у Игоря в голове набатом. — Он пытается нас запутать, отправить по ложному, далёкому следу. Он думает, что он умнее всех. Но я, кажется, уже видел такое. В кино. Много раз. Такие ублюдки, как он, всегда оставляют следы. Всегда есть лазейки, обходы. Он недооценивает нас. Недооценивает меня. Он думает, что я просто какой-то там ютубер, который только и может, что болтать на камеру об играх, кино и музыке. Но я не просто ютубер. Я… Я тот, кто найдёт Алёну. Я тот, кто заставит его заплатить. За всё. За её слёзы, за её страх, за её боль. За то, что он посмел прикоснуться к ней. За мои страдания. Я вырву ему позвоночник. Собственными руками. Клянусь. Но сначала… Сначала я должен быть умнее. Я должен думать, как Шадрин. Или даже лучше. Я должен найти его слабое место. И я его найду. Ради Алёны. Ради Маши. Ради всех, кого он пытался сломать!». — Так, стоп! — вдруг резко, словно переключая рубильник, сменил интонацию Игорь. В его голосе прорезались нотки холодной, расчётливой сосредоточенности, словно он переключился в режим боевой готовности, в режим хакера-мстителя. — Я, кажется, что-то придумал! Я такую херню, по-моему, в кино видел. Мы эту заглушку просто поломаем! Всё, что не пеленгуется спутниками, обычно ломают с нахрапа. Толян, зайди в корень вот этой херовины. Это был не голос истерика. Это был голос командира, увидевшего слабое звено в обороне врага. И эта перемена была настолько резкой, что даже Полина, привыкшая к хладнокровию, почувствовала ледяной мурашек по спине. Он ткнул пальцем в одну из подпапок в программе-декодере, которую Толян использовал для отслеживания сигнала. Толян кликнул мышью по плюсику рядом с ней, и дерево папок раскрылось, словно завеса. — Теперь вот в этот параметр. Да-да, прямо сюда. Во. Это, по-моему, отвечает за подмену данных. Толян послушно, но с растущим изумлением выполнил указание. На экране появилась новая, более детальная карта. Теперь мигающая точка была не просто точкой, а расплывчатым, танцующим пятном, указывающим на целую, обширную область. В голове Игоря вихрем пронеслись образы из всевозможных фильмов про хакеров, где гении кода могли изменить мир одним нажатием клавиши. Он представил себя Нео из «Матрицы», взламывающим реальность, или молодым хакером, обнуляющим банковские счета. Эти картины, кажущиеся абсурдными в обычной жизни, сейчас придавали ему нечеловеческой уверенности. Он не был хакером. Он был зрителем, который видел тысячу раз, как это делается на экране. И иногда знание сценария важнее знания кода. — Ага. В ветке кода для этого параметра... Дай-ка сюда, щас батя всё разрулит. Я, кажется, понял, что тут нужно поменять, чтобы эта хрень перестала работать, — Игорь протянул руки к клавиатуре. Его пальцы, ещё недавно дрожавшие от ярости, теперь двигались уверенно и быстро, словно он был одержим какой-то неведомой, технической, почти божественной силой. Он начал вводить в консоль какие-то сложные, замысловатые команды. Его глаза были намертво прикованы к экрану, отражая зелёные, текущие строки кода. — Ну, поехали, — произнёс Игорь, щёлкая клавишами с хирургической точностью. — Пароль администратора на глушилке явно самый банальный. Как и логин. На, на хрен! Смотри, Толян, кажется, я сходу эту защиту расщёлкал! Этот бестолковый баран просто admin использует! Тем легче это дерьмо расколоть, как орех. Так, вся эта схема прощупывается… Вот тут! Он кликнул на папку Core, где, как он интуитивно, на подкорке понял, находилось ядро глушилки. — Параметр Jammer-mask… Нам надо Value… Игорь быстро промотал окошко со значением параметра и обомлел от увиденного. — Ах ты ж сука такая! VasilievskyIsland вбил, зараза… Вот же хитрожопый подонок! Это не просто глушилка, это переадресация! Он заставляет систему думать, что сигнал на Васильевский идёт, а там одна из вышек заблокирована! А мы тебе Null с плеча. Лови, ублюдок! Но это ещё половина проблемы. Вот сюда… Игорь действовал не по инструкции, а по наитию, по сценарию, который сложился в его голове из обрывков фильмов, игр и его собственного понимания того, как думает такой человек, как Шадрин — с показной сложностью, но внутренней ленью и самоуверенностью. Полина и Маша с замиранием сердца наблюдали за Игорем. Толян лишь изредка поглядывал на Игоря, удивляясь его внезапному, невероятному прозрению, словно перед ним сидел не его лучший друг, а какой-то гениальный, вышедший из тени взломщик, способный на невозможное. — Толян, ты видел, что Игорь творит? — прошептала Полина, голос которой был полон неподдельного, невольного восхищения. — Да… я сам в шоке, — Толян пожал плечами, не отрывая взгляда от экрана. — Он как будто… в своей тарелке. Знаешь, как в своих обзорах, когда он начинает анализировать сюжет игры или фильма и видит то, чего не видят другие? Только сейчас он анализирует реальную жизнь. И реальность поддаётся. — И в стринге, где прописано ReceptionJam, ставим после знака равенства ноль. Вроде заглушка должна обнулиться... — продолжая работу с кодом, произнёс Игорь уже более задумчивым, хирургически точным тоном. — И параметр Repeat сносим на хрен. Вот так! Все лучшие решения принимаются в ярости! Ну всё, тестируем. Если, не дай Гейтс, не работает, я этим разработчикам этого декодера головы оторву. От результата нас отделяет всего один клик, одна манипуляция с клавишами. Тут нельзя ошибиться. Конечно, я не сапёр и не хакер, но… Раз… Два… Три… Шорюкен, сука! И он грохнул безымянный палец правой руки на клавишу Enter. На долю секунды наступила абсолютная, звенящая тишина, а затем в звуковой схеме трекера зазвучали громкие фанфары в исполнении оркестра Гостелерадио СССР, и программа выдала точный адрес местонахождения Алёны. — Ого... Вот те нате, хрен в томате... — с усмешкой и изумлением в голосе произнёс удивлённый Игорь, не веря своим глазам. — Дыбенко, пять, корпус шесть... Вторая парадная, квартира сорок девять. Четвёртый этаж. Так это ни хера не Васильевский остров! Хитрожопая какая глушилка, ещё и с переадресацией! Ни фига себе, сбегал за пивом... Последняя фраза Радаева была полна горького удивления и некоторого шока от коварства и изворотливости Шадрина. Эта реплика означала, что он вернулся. Его разум снова работал, пусть и на пределе, но Радаев ощущал, что только что совершил невозможное. Он ясно представлял себе, как сорокавосьмилетний режиссёр, словно хитрый, матёрый лис, заманивает своих жертв, обставляя всё так, чтобы они думали, будто движутся в одном направлении, а на самом деле их тащит совсем в другую сторону. Это была не просто глушилка или маска, а целый продуманный камуфляж, создающий идеальную иллюзию. — Как ты до этого додумался, Игорь? — спросила поражённая, ошеломлённая Полина, широко раскрыв глаза. — Откуда ты это вообще знаешь? Ты что, хакер? — Как ты это понял? — добавил Толян, отрывая взгляд от экрана ноутбука. В его голосе звучало искреннее, неподдельное уважение, смешанное с лёгким недоумением. — Я бы никогда не додумался. Игорь усмехнулся, и его губы растянулись в торжествующей, хищной улыбке, в которой была вся его недавняя ярость, преображённая в оружие. — Я же видел параметры, которые автоматически менялись, без изменения переменных. Да и, опять же, в кино такое видел. Там один агент тоже использовал такую глушилку с переадресацией, чтобы запутать следы. Я просто вспомнил, как это устроено в программной среде типа вот этого декодера, который Толян использует. Ну, и то, что Шадрин хитрый и изворотливый, как уж на сковородке, тоже помогло. Я, выходит, его расщёлкал, как сраный орех. Глотай мою пыль, Шадрин! Игорь говорил это, всё ещё переваривая тот факт, что победил врага оружием из его же мира — мистификацией, иллюзией, знанием сценария. Едва Игорь договорил, как в его чате с Алёной в Telegram появился новый, короткий аудиофайл от неё. Игорь мгновенно, дрожащими пальцами включил его, и все услышали тревожный, напряжённый разговор Алёны с Шадриным, который, по всей видимости, шёл по видеосвязи. Алёна явно ругалась, огрызалась и всеми силами пыталась что-то вдолбить режиссёру. — Дмитрий Васильевич, сколько можно?! — чётко, напряжённо, с отчаянием, граничащим с гневом, твердила Романенко-младшая. — Я уже устала от ваших бесконечных «пробуждений» и «сущностей»! Это всё просто оккультный бред шизофреника! Вы мне обещали главную роль в нормальном фильме, а не в этом фарсе, в этой сатанинской секте! Шадрин отвечал елейным, раздражающе спокойным, убаюкивающим голосом, словно пытаясь усыпить её бдительность, как змея перед броском: — Алёна, моя дорогая, ты не понимаешь. Это не фарс. Это Искусство с большой буквы. Ты на пороге великого… Не сопротивляйся своему преображению. — Да какое к чёрту искусство?! — дрожащим от гнева, полным презрения голосом перебила режиссёра Алёна, терпение которой, казалось, лопнуло и разбилось на тысячу осколков. — Вы меня запираете здесь, заставляете танцевать до изнеможения, шепчете про каких-то древних богов и эту сраную «Леди Икс»! Вы думаете, я идиотка?! Я что, не вижу, что вы делаете?! — Ты ошибаешься, Алёна, — голос Шадрина стал жёстче, в нём проскользнули ледяные нотки угрозы, словно стальной клинок, вынимаемый из ножен. — Ты просто сопротивляешься своей истинной, божественной природе. Я лишь пытаюсь помочь тебе её высвободить. Все эти люди, о которых ты вспоминаешь… Этот Игорь, твоя жалкая сестра, твои коллеги из клуба… Они тянут тебя вниз! Они не понимают твоей уникальности! Они боятся твоего света! — Они не тянут меня вниз! Они — неотъемлемая, живая часть моей жизни! — почти кричала Алёна, голос которой был полон жгучей боли и невыносимой ярости. — Игорь… Игорь — единственный, кто всегда верил в меня! Он не пытался меня изменить или прогнуть, не заставлял меня делать то, что я не хочу делать! Он всегда был рядом, обнимал меня, поддерживал, смеялся со мной даже тогда, когда я плакала! Он не давал непрошеных советов, не навязывался, в отличие от некоторых! Он мой Игорёк, мой лучший друг! Я люблю его! И то, что он сейчас не звонит и не берёт трубку, так это потому, что я с тобой, ублюдком! Услышав эти слова, Игорь зажмурился, как от физической боли. Но это была сладкая боль. Она доказывала, что его ярость, его боль не были напрасными. Алёна была там и боролась. И она помнила его. После короткой, напряжённой паузы Шадрин презрительно и ядовито, с интонацией проповедника и судьи, заговорил, как будто стреляя в самое сердце Алёны ядовитыми стрелами: — Этот задрот? Да он просто ничтожество, которое только и умеет снимать свои говнообзоры. Он не понимает истинного искусства, он лишь потребитель, обыватель. А твоя сестра, Полина… Она обывательница в квадрате, которая никогда не позволит тебе раскрыться. Она будет тянуть тебя в своё болото скучной, обыденной, серой жизни. А твои коллеги из клуба? Люба, Артём, Марина, Таня, Настя, Лиза, Вика… Все они лишь часть этого грязного, низменного мира, от которого я пытаюсь тебя спасти! И этот Смирнов, с которым ты переписываешься в Интернете, которого никогда в жизни не видела? Он такой же, как и все остальные! Он не понимает твоего величия! Они все боятся твоей силы! Они завидуют твоему таланту! — Заткнись! — с какой-то жгучей, всепоглощающей ненавистью в голосе выплюнула Алёна. — Они не такие! Они настоящие! Они любят и ценят меня такой, какая я есть! А ты… Ты просто больной, старый извращенец, который пытается сломать людей, чтобы возвыситься за их счёт! Ты разрушаешь жизни! И ты никогда не заставишь меня отвернуться от них! Слышишь?! НИКОГДА! Я не твоя Леди Икс! Я Алёна Романенко, и я тебе не дамся! Послышался глухой, тяжёлый, пугающий удар, который сразу же оборвался, оставляя после себя жуткую, звенящую, невыносимую тишину. Игорь медленно выключил запись. Его лицо было бледным, как полотно, но глаза горели холодным, страшным, беспощадным огнём решимости, словно в них загорелся пожар мести, готовый поглотить всё на своём пути. — Вот же скотина! — угрожающе прошипел он сквозь стиснутые, ноющие зубы. — До сих пор пытается сломать! «Говнообзоры»?! Да я ему покажу, сука, говнообзоры! Это он, видимо, после обзоров на его говно такое говорит! Да я, блин, на его жизнь обзор запилю, раз такая срака пошла! Игорь услышал удар. И этот звук был хуже любых слов. Он отпечатался в его сознании, и теперь каждая секунда промедления была пыткой. В этот момент в чате Игоря с Алёной появилось короткое, хриплое голосовое сообщение. Голос Алёны в нём был слабым, надломленным, едва слышным, но в нём отчётливо слышалась несломленная, невероятная сила, последняя искра надежды: — Игорёк… Мой Игорёк… Если ты это слышишь, значит, я смогла послать Шадрина… Он снимает квартиру в моём районе… У меня… Голосовое сообщение резко, страшно оборвалось, оставляя после себя жуткую, гнетущую тишину. Игорь мёртвой хваткой крепко сжал телефон. В его глазах читалась смесь облегчения от того, что Алёна жива, и новой волны тревоги, потому что он не понимал, что это был за удар. «У меня…» Не договорила. У неё что? Телефон отняли? Ударили снова? Сил не хватило? — Она жива! — выдохнула Полина, прижимая руки к груди. Слёзы навернулись на её глаза, но на этот раз это были слёзы надежды, светлые и чистые. — Она жива! — И он её держит в своей квартире, на Дыбенко! — добавил Толян, резко, со стуком захлопывая ноутбук. Его лицо было серьёзным, в нём читалась готовность к действию, словно он уже представлял себе план молниеносного штурма. — Нам нужно ехать туда. Прямо сейчас. Немедленно. — Но что мы там будем делать? — спросила Маша дрожащим от волнения и страха голосом. Её взгляд метался между Игорем и Полиной, ища в их взглядах ответы и план действий. — Мы не можем просто так ворваться. Шадрин опасен, Рита же говорила. И он, судя по записи, в ярости и, возможно, неадекватен. Игорь резко, решительно встал. Его фигура обрела новую, стальную решимость, словно в нём пробудилась неведомая, дремлющая сила, способная свернуть горы. — Мы не будем ждать. Мы пойдём туда. И заберём Алёну. Шадрин не посмеет ничего с нами сделать. Он боится огласки. И он знает, что мы знаем. Я за Алёну лично оторву ему башку и засуну её ему же в очко! В словах Радаева уже не было истерики, они звучали как спокойное, чёткое, неоспоримое заявление. У него не было сомнений, а был только путь вперёд. — А если он вооружён? Или если у него есть сообщники? — Полина всё ещё колебалась, пытаясь рассуждать здраво, трезво несмотря на охватившие её эмоции. Её юридический ум рисовал картины: незаконное проникновение, причинение вреда здоровью, возможное убийство при самообороне. Но все эти статьи меркли перед одной мыслью: сестра. — У нас есть поддержка, — сказал Игорь, глядя на Любу, которая только что вернулась, и на Артёма, который стоял у входа с твёрдым, уверенным, угрожающим лицом. — Люба, Артём, мы нашли Алёну. Она у Шадрина в квартире на Дыбенко, дом 5, корпус 6, квартира 49, четвёртый этаж. Нам нужна ваша помощь. Он её держит насильно. Он её ударил. Люба и Артём переглянулись долгим, немым взглядом. В их глазах вспыхнула мгновенная решимость, словно в них зажглись огоньки давно забытой справедливости и жажды отмщения. Для них это был не просто поступок. Это был долг. Возвращение долга тому, кто был частью их семьи. — Мы с вами, — твёрдо, низким, угрожающим голосом сказал Артём. — Алёна — наша. Мы её не оставим. За такое нужно платить. — Да, — мгновенно кивнула Люба, сжимая кулаки. — Я сейчас позвоню Вике и Владу, они тоже захотят помочь. И Марина тоже. У неё с Шадриным свои счёты, очень старые и болезненные. Мы должны быть там толпой. Неожиданно в руках Артёма появился тяжёлый металлический прут, который он вытащил из-под стойки охраны, где он лежал в качестве рабочего инструмента. Металл зловеще блеснул в неоновом свете, предвещая недоброе и неотвратимое возмездие. — Этого будет достаточно, чтобы объяснить кое-что этому ублюдку, — произнёс Артём с холодной, каменной улыбкой, в которой не было ни капли веселья. — Пора навести порядок. Пора устроить ему «режиссёрскую» сцену. Игорь кивнул, и его губы сжались в тонкую, стальную линию. Полина посмотрела на Машу и Толяна, в чьих глазах отражалась та же решимость, та же готовность к борьбе. Они были командой. И они были готовы сражаться за Алёну, за свою дружбу, за свою жизнь. — Тогда поехали, — с какой-то новой, только что обретённой силой, с твёрдостью в голосе произнесла Полина, направляясь к выходу. — Мы едем за Алёной. Этот мудачина заплатит за всё. Сегодня его ярость обернётся нашей победой. Полина больше не была просто юристом. Она была старшей сестрой, ведущей отряд на штурм логова чудовища. И в этот момент её холодный расчёт слился с горячей яростью Игоря в одно целое — в неостановимую силу, которой было нечего терять и которой нужно было вернуть всё.