Игорян и компания: Что оставила Леди Икс

Резкий, ледяной, пробирающий до костей ночной воздух Петербурга ворвался в прогретый салон чёрной Audi Q5, когда Полина, не глядя и не раздумывая, резко, словно выпущенная из лука стрела, рванула с места, вдавив педаль газа в пол до упора. Машина утробно взревела, и этот хищный рёв слился с бешеным, неровным стуком сердец всех, кто был внутри. Адреналин бурлил в крови каждого, смешиваясь с густой, липкой тревогой и хищным, холодным предвкушением неминуемой, жестокой схватки. Машина была теперь не просто транспортом, а капсулой, несущей их через спящий город к месту битвы. Её салон стал камерой пыток для их нервов, где каждый звук, каждое движение отдавалось болью. Маша и Толян сидели на заднем сиденье. Их лица были напряжены, как струны виолончели, но в глазах горела тихая, твёрдая, сосредоточенная решимость. Игорь, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, вцепившись в подлокотник, сидел на переднем сиденье рядом с Полиной, погружённый в абсолютную, мертвенную тишину. Ярость, что недавно выплеснулась в клубе и очистила его, теперь сменилась холодной, стальной, почти хирургической, болезненной решимостью. Он чувствовал себя солдатом перед штурмом. Мысли очистились, оставив только координаты цели и образ врага. Всё лишнее было сожжено в пламени его вспышки. Остался только долг. И месть. «Дыбенко, дом 5, корпус 6, вторая парадная, квартира 49, четвёртый этаж», — эти слова эхом, словно приговор, отдавались в его голове, въевшись в память. Шадрин. Ублюдок. Маньяк… Неужели он действительно посмел? Он почувствовал мерзкое, липкое чувство омерзения, смешанное с кипящей, ядовитой ненавистью, когда вновь пережил в памяти голос Шадрина из аудиосообщения, его елейные, обволакивающие, лицемерные, как яд, фразы, которыми он пытался сломить волю Алёны. А потом этот удар. Глухой, резкий, обозначающий физическое, грубое насилие, оборвавший её голос, как тонкую нить. Что именно он сделал? Сломал ей что-то? Или просто ударил, чтобы заставить замолчать? Его воображение, всегда бывшее живописным, теперь работало против него, рисуя картины одна страшнее другой. Алёна с перебитой губой. Алёна связана. Алёна с пустым взглядом, в который вселился Шадрин. Он стиснул зубы так, что челюсти свела судорога. Игорь закрыл глаза, и перед ним, как на старой, пожелтевшей, но пронзительно чистой плёнке, пронеслась цепочка воспоминаний, обжигающих своей невинностью и важностью. Вот они с Алёной впервые заговаривают в зале «Неона», в свете софитов, с подачи Максима, который, сам того не зная, свёл две души. Её рука, неожиданно тёплая и сильная, пожимает его ладонь, и в её глазах, сияющих, как осколки льда, в которых не было ни грамма фальши, он видит настоящий, живой, неподдельный интерес. Они болтают об играх, музыке и жизни, и он чувствует себя впервые по-настоящему нужным и принятым. Вот он подарил ей, заплаканной после серии звонков «аккредитаторов» из НГУ и сидевшей, сжавшись в комок, тульский пряник, сопровождая это неуклюже-искренними словами: «Кого люблю, тому дарю». Он вспомнил, как она рассказывала ему о своих мечтах, о своём «альтер эго» — Леди Икс, о том, как отчаянно хочет выразить себя через искусство, через танец, через чистое движение. И как он, заинтересованный до глубины души и не желающий перебивать или надоедать, просто слушал, стараясь понять, стараясь быть рядом, быть её молчаливой опорой. Он вспомнил её запах — смесь дорогих духов, которые она любила, и чего-то своего, тёплого, хлебного, детского. Вспомнил, как она смеялась, запрокинув голову, и как этот смех заражал всё вокруг. Вспомнил её слезы по видеосвязи, когда ей было больно, и как он чувствовал себя беспомощным, но необходимым, просто находясь рядом. Это была не любовь в романтическом смысле. Это была любовь-признание. Любовь-восхищение. Любовь-преданность. И теперь всё это было под угрозой. Он никогда не пытался её изменить, переделать, прогнуть. Только поддерживал и восхищался. И теперь этот Шадрин… этот мерзкий, сальный паразит, ворующий души, как кошельки… Он пытается сломать её, исказить, превратить её чистый свет в нечто иное, тёмное, контролируемое и извращённое. Нет. Игорь не позволит. Никогда. «Если он посмел её тронуть… — эта мысль была раскалённым, дымящимся гвоздём, пронзившим мозг Игоря. — Если на ней будет хоть царапина, хоть синяк…». Перед его глазами промелькнула жуткая, отвратительная картина: Алёна, хрупкая, но несломленная, в руках этого мерзкого, сального подонка. Он представил, как этот сорокавосьмилетний хряк с сальной ухмылкой и фальшивой интеллигентностью прикасается к ней, шепчет ей свои грязные, ядовитые слова. В животе Игоря вспыхнул обжигающий, нестерпимый, адский огонь. Его руки непроизвольно сжались ещё крепче, костяшки побелели и заныли. Он представил себе, как ворвётся в эту проклятую квартиру, как схватит Шадрина за глотку и вытрясет из него всю правду, а потом… потом он сделает то, что обещал себе в порыве ярости: вырвет ему позвоночник. Собственными мстительными руками. Эта фантазия была настолько яркой, почти осязаемой, что он почувствовал хруст костей и сопротивление плоти. И это ощущение было… успокаивающим. Оно давало цель, выход энергии. Но оно же пугало. Потому что в этом образе он сам становился монстром, возможно, хуже Шадрина. От этой мысли по телу пронеслась волна жгучего, мстительного удовлетворения, но тут же сменилась холодным, липким потом. Он не мог рисковать Алёной. Сейчас целью было спасти её. Только спасти. Никакой личной мести до завершения миссии. Месть будет холодной, как сталь. «Сначала Алёна. Потом — всё остальное», — повторил он себе как мантру, пытаясь загнать беса мести обратно в клетку. Машина летела по безлюдным ночным улицам, фары прорезали густую, как кисель, тьму, выхватывая редких шатающихся прохожих и пьяные неоновые вывески баров, которые ещё не закрылись. Тишина в салоне становилась всё тяжелее, плотнее, невыносимее, словно напряжённая струна, готовая порваться. Каждый был погружён в свои мысленные окопы, в свои тайные страхи, мотивы и скрытые комплексы. Тишина была настолько громкой, что в ней слышался шёпот самых тёмных мыслей. Полина, привыкшая к этой тишине в своей безупречной квартире, сейчас чувствовала её как обвинительный приговор. Каждый километр, приближающий их к адресу, был километром к её собственному внутреннему провалу. Полина, сосредоточенно глядя на дорогу, но внутренне кипя от напряжения, усталости и затаённой, хронической обиды, вдруг неуверенно, срывающимся голосом нарушила молчание. Её вопрос прозвучал неестественно, отстранённо, словно она говорила не о живом, родном человеке, а о какой-то надоевшей, тяжёлой обузе, от которой пора избавиться. — Игорь… Слушай… А может, ну её на фиг, эту Алёну? — спросила она. Её голос был подозрительно ровным, почти равнодушным, но в нём проскользнула едва уловимая, отчаянная дрожь. — Может, отдать её этому Шадрину, и всё? Он же её «пробудить» хочет, может, это… её путь? Путь, который она всегда искала и хотела? Эти слова вырвались не просто так. Они были криком её измученной души, той самой «хронической обиды», которая годами копилась под слоями успеха и холодной рациональности. Это был не расчет, а срыв. Паническая атака в форме чудовищного предложения. Она не могла вынести ещё одного удара, ещё одной потери, ещё одного доказательства, что она, Полина, не справилась. Проще было сдаться. Проще было бросить. Как бросила когда-то эмоционально, уехав в Москву. Как бросала её в детстве, когда уходила в свои книги, пока Алёна искала её внимания. Слова Полины прозвучали, как удар молнии, как раскат грома среди ясного, напряжённого неба. Игорь резко, мгновенно, с дикой болью и неверием повернул голову. Он не мог, не хотел верить своим ушам. Маша и Толян на заднем сиденье тоже замерли, окаменев, уставившись на Полину с выражением абсолютного, непередаваемого, немого шока на лицах. В глазах Маши читался ужас не только от слов, но и от понимания: Полина, их опора, их капитан, только что предложила капитуляцию. И это было страшнее любой угрозы Шадрина. Воздух в салоне Audi, только что пропитанный напряжённым молчанием, теперь, казалось, стал ещё плотнее, почти ядовитым. Каждый вдох давался с трудом, с болью, словно в лёгкие попал лёд. — Полина, сука, я тебя щас убью на хер! — внезапно утробно, гортанно рыкнул Игорь. Его голос был низким, угрожающим, словно натянутый до предела трос, готовый лопнуть. — Что значит «отдать её этому Шадрину»?! Это же твоя младшая сестра! Твоя, сука, родная кровь! Ты о чём, чёрт возьми, вообще?! Ты в своём уме?! Ты что, свихнулась?! Его крик был криком преданного пса, которому хозяин приказал загрызть другого пса. Это было нарушение всех законов его внутренней вселенной, где верность и преданность были высшими ценностями. В этот момент он возненавидел Полину сильнее, чем Шадрина, который был открытым врагом. Полина оказалась предателем в тылу. Полина резко, до визга шин, затормозила у светофора, и машина дёрнулась вперёд, бросив всех на ремни с болезненным скрипом. Её руки вцепились в руль с такой силой, что костяшки пальцев побелели, задрожали и заныли. Она избегала взгляда Игоря. Её взгляд был прикован к красным, угрожающим, запрещающим огням, но её лицо, освещённое багровым светом светофора, было искажено странной, отвратительной гримасой — смесью злости, глубокой, хронической усталости и непонятно откуда взявшейся, гноящейся, застарелой обиды. — А что, Игорь, ты думаешь, она так уж нуждается в нашем спасении? — Голос Полины стал резким, как лезвие, в нём проскользнула неожиданная, едкая, жгучая горечь, словно давно затаённая, многолетняя обида вырвалась наружу, прорвав плотину. — Может, ей там хорошо? Может, она сама этого хотела? Вечно ищет приключения на свою голову, вечно куда-то лезет, как таракан, не думая о последствиях! Она же… не такая, как мы. Всегда отличалась. Всегда выделялась. И всегда создавала проблемы! Вечно я за ней присматривала, вечно её вытаскивала из каких-то передряг, откупалась, врала! Она никогда не ценила! Думаешь, мне не надоело быть её нянькой?! Она выпаливала это, не глядя ни на кого, как будто читала обвинительный акт, который годами составляла в глубине души. Каждое слово было ножом, который она вонзала сначала в себя, а потом во всех окружающих. В этом было отчаяние загнанного в угол зверя, который, не видя выхода, начинает рвать своих. Игорь отпрянул от Полины, словно она облила его кипятком. Он смотрел на Полину с болью, которая медленно, мучительно перерастала в чистый, обжигающий, ослепляющий гнев, в ярость, направленную не на себя, а на явного, гнусного предателя. В её словах он услышал не страх, а зависть. Зависть к свободе Алёны, к её хаосу, к её способности жить чувствами. И это было отвратительно. — Ну давай! — взорвался Радаев. Его голос прокатился по салону, как раскат грома, как неотвратимый приговор. — Если ты так хочешь, давай, отдай свою сестру этому маньяку! Конечно, блин! Да тебя саму надо ему отдать, идиотка! Пускай он тебя истязает! Пусть хоть убивает, мне насрать! Ты этого заслуживаешь, если можешь так говорить о своей родной сестре! Я, просто друг, переживаю за неё больше, чем ты, её херова сестра! Ты на три года старше меня, а несёшь херню, которую бы пятилетний ребёнок сказал! Радаев кричал, чтобы заглушить жуткое чувство, что мир перевернулся. Если та, кто должна была быть главной защитницей, предлагает сдаться, то что остаётся? Только его собственная, яростная, слепая преданность. И она оказалась сильнее родственных уз. В этот момент он чувствовал себя братом Алёне более, чем Полина — сестрой. На несколько секунд в салоне повисла мёртвая, абсолютная, гнетущая тишина, настолько плотная, что казалось, её можно было разрезать ножом. Маша в ужасе прикрыла рот дрожащей рукой, а Толян отвернулся, уткнувшись в окно, чувствуя себя крайне неловко, униженно и одиноко в эпицентре этой внезапной, жестокой бури. Он ощущал, как его прошибает холодный пот, будто он случайно оказался на поле боя между двумя стихиями. Он был аналитиком, а не солдатом. Эта эмоциональная мясорубка была для него пыткой. — Игорь! Как ты смеешь?! — Полина наконец оторвала взгляд от дороги и резко, гневно повернулась к Игорю. Её лицо было бледным, как мел, но глаза горели холодной, обжигающей, защитной яростью. — Ты думаешь, мне легко?! Думаешь, я не переживаю за неё?! Думаешь, я не волнуюсь ночами из-за этой сумасшедшей?! Она же… она просто… не понимает, что делает! — Заткнись, тварь! — Игорь стукнул кулаком по приборной панели с такой силой, что подушка безопасности едва не выскочила. От удара машина вздрогнула, зазвенела, протестуя. — Если бы ты действительно переживала, ты бы не предлагала отдать её Шадрину! Ты, поехавшая дура, хоть понимаешь, что ты несёшь?! Алёна нуждается в спасении, она в лапах этого маньяка, а ты такой бред несёшь! Ты же её старшая сестра! Неужели ты не видишь, что происходит?! Он её ломает, истязает, а ты готова бросить её! Свою, сука, сестру! Ну, я тебе сейчас устрою, гнида… Радаев больше не видел в Полине союзника. Он видел преграду, предателя, которого нужно нейтрализовать. И его ярость нашла выход в жестоком, но эффективном тактическом манёвре. Он тут же, не раздумывая, набрал номер Дмитрия Ивановича Романенко, отца Полины и Алёны. Гудки тянулись невыносимо, бесконечно долго, и каждый гудок был ударом молота по нервам. — Дмитрий Иванович, добрый вечер, это Игорь, — Голос Игоря был нарочито резковат и наполнен холодной, жгучей злобой. — Я знаю, где Алёна. Её удерживает у себя режиссёр Дмитрий Шадрин из Нижнего Новгорода. Он снимает квартиру в том же районе, что и Алёна, но чуть дальше. Он на Дыбенко, дом пять, корпус шесть, вторая парадная, квартира сорок девять, четвёртый этаж. Только вот Полина хочет отдать Алёну ему на растерзание. Она говорит: «Может, ну её на фиг, эту Алёну?», говорит, что Алёна якобы всегда создавала проблемы... Я могу дать ей трубку или включить громкую связь. Вразумите эту грёбаную идиотку. Эта тварь желает собственной младшей сестре смерти! Я вам клянусь, я её саму Шадрину отдам! Или сам её убью! Я не вы, дядь, Дим, уж поверьте, я не стану с ней цацкаться! Вы же меня знаете! Это был акт высшей жестокости и высшей лояльности одновременно. Он выносил сор из избы, предавал доверие Полины, но делал это ради Алёны. Он вызывал артиллерию отцовского гнева, чтобы уничтожить предательство в зародыше, даже если это означало сжечь мосты с Полиной навсегда. Полина смотрела на Игоря широко раскрытыми от непереносимого шока и предательства глазами. Она не успела ничего сказать, потому что из динамиков телефона Игоря, включившего громкую связь, раздался громогласный, разъярённый, сотрясающий воздух, металлический голос Дмитрия Ивановича: — ПОЛИНА! ЧТО ЗА БРЕД Я СЛЫШУ?! ЭТО ПРАВДА, ЧТО ТЫ ТАКОЕ СКАЗАЛА?! АЛЁНА В БЕДЕ, А ТЫ... ТЫ ТАКОЕ НЕСЁШЬ?! КАК ТЫ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ ТАКОЕ О СВОЕЙ СЕСТРЕ?! ЗАЧЕМ МЫ ТЕБЯ РАСТИЛИ?! ЧТОБЫ ТЫ ТАК ОБРАЩАЛАСЬ С ЧЛЕНАМИ СВОЕЙ СЕМЬИ?! Голос Дмитрия Ивановича гремел в маленьком пространстве салона, словно раскат грома, обрушившийся с небес прямо на Полину. Полина вздрогнула, её тело затрепетало, а лицо побледнело ещё сильнее, чем раньше. Она отпустила руль, и её руки беспомощно, тяжело упали на колени. В её глазах читалась смесь ужаса, жгучего, унизительного стыда и внезапного, отрезвляющего осознания собственной низости. Она всегда была сильной, гордой, независимой, но сейчас, под натиском отцовского, праведного гнева, она казалась маленькой и беззащитной девочкой, которой только что дали звонкую, болезненную пощёчину. Она увидела в глазах Игоря не только гнев, но и глубокую, обжигающую боль, и поняла, как сильно его ранили её слова, потому что они были правдой о её слабости и малодушии. Это был крах её личности, образа идеальной старшей сестры, успешного юриста, железной леди. Под этим напором обнажилась уставшая, обиженная девочка, которая всю жизнь играла не свою роль. Ей вдруг ярко вспомнилось детство, которое было неразрывно связано с Алёной. Трёхлетняя Алёна упала с качелей и плакала, кричала. Восьмилетняя Полина подбежала к ней, подняла, обняла, утешила. Она всегда была её защитницей. Всегда. Но и нянькой она тоже была. — Алёна — наш гений, Полина, ты должна о ней заботиться, — говорил отец. — Алёна такая талантливая, Полина, помоги ей, будь терпеливой, — говорила мать. Эти фразы, как мантры, сопровождали её жизнь. Её собственные пятерки по математике воспринимались как должное. Её диплом с отличием — как норма. А неуклюжий рисунок Алёны в детском саду вызывал восторг. Она построила свою жизнь как крепость, чтобы защищаться не от внешнего мира, а от этого внутреннего ощущения, что её любят условно — за то, что она «помощница», «опора», «разумная». Алёну же любили безусловно — просто за то, что она есть. Мечты Полины, её собственная жизнь всегда были вторичны, всегда отодвигались на потом, потому что на первом месте для родителей была Алёна. Всё время Алёна, а ей внимания не уделяли никогда. Она устала. Она выгорела. Она стала пустым сосудом. И сейчас, под давлением страха за сестру, вся эта затаённая, многолетняя обида вырвалась наружу, разрушив её моральные принципы. Сейчас Полина едва не предала Алёну. Слова Игоря и отца, как молот, разбивали её гордыню, открывая путь к осознанию собственной слабости, жестокости, зависти и малодушия. — Папа… Я… — начала Полина, но слова застряли в горле, прерываемые горячими, душившими её всхлипами. — НЕТ НИКАКИХ «Я»! — перебил её Дмитрий Иванович, не дослушав. Его голос сверлил мозг. — ТВОЯ СЕСТРА В ОПАСНОСТИ! И ТЫ, ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ ЕЁ СПАСАТЬ, СОБИРАЕШЬСЯ ЕЁ БРОСИТЬ?! ТЫ ЗАБЫЛА, КТО ТЫ?! ТЫ РОМАНЕНКО! МЫ НИКОГДА НЕ БРОСАЕМ СВОИХ! НИКОГДА! ТЫ ПОНЯЛА МЕНЯ?! НИКОГДА! Слова «никогда не бросаем своих» были семейным девизом Романенко, клятвой, которую Полина нарушила. В неё вбивали это с детства, и теперь этот же девиз бил Полину по лицу, как плеть. Дмитрий Иванович замолчал, но его тяжёлое, надрывное дыхание было слышно в динамиках телефона, как рёв раненого, разъярённого льва. Полина опустила голову, и её плечи затряслись от беззвучных, мучительных рыданий. Слёзы текли по щекам, смывая остатки её непоколебимости и самообмана. Она чувствовала себя так, словно её только что ударили в солнечное сплетение, лишив воздуха и воли. Все её защитные механизмы рухнули, обнажая глубокую рану вины и жуткого, парализующего страха. — Всё, заткнись, падла! — наконец безэмоционально рыкнул Игорь, злобно зыркнув на Полину напоследок. — Выходи из машины и вали домой, без тебя справимся. Дура! Ты балласт! Радаев не мог позволить слабости рядом с собой. Его мир сузился до задачи «спасти Алёну», и всё, что мешало — было балластом. Даже если это человек, с которым он только что делился своими самыми тёмными страхами. Война есть война. Полина медленно подняла на Игоря заплаканные глаза, полные обиды, непонимания и невероятного, парализующего страха и опустошения. — Игорь… Как ты можешь так говорить? Я… Я просто напугана… и устала… — Заткнись, падла! — повторил Игорь, и его голос был холоден, как лёд, без тени сожаления или сомнения. — Я не хочу тебя видеть, слышать и знать. Ты предала Алёну. Ты предала нас всех. Выметайся! Предателям в наших рядах не место! Надеюсь, ты сдохнешь! Это было уже не просто изгнание. Это было отречение. Игорь вычёркивал Полину из своего мира, как вычёркивают ошибку. И в его глазах не было колебаний. Только холодная, чистая ненависть к предательству как к явлению. Полина медленно, сама не своя, потянулась к ручке двери. Её движения были замедленными, словно она находилась под водой, в ледяной толще. Маша и Толян молча, с опущенными глазами наблюдали за происходящим, не зная, как реагировать на эту внезапную, жестокую ссору, на этот разрыв, который, казалось, расколол их группу надвое. Маша хотела заступиться, но страх перед Игорем в его нынешнем состоянии был сильнее. Толян понимал, что любое вмешательство может взорвать и без того накалённую ситуацию. Они молчали, предавая Полину своим молчанием, и от этого им было невыносимо стыдно. Наконец Полина открыла дверь и вышла из машины, не оглядываясь. Холодный ночной воздух тут же ворвался в салон, словно пытаясь заполнить пустоту, образовавшуюся после ухода Полины. В воздухе остался лишь горький запах слёз и всеобщего разочарования. Балласт был выброшен за борт. — Теперь я поведу, — произнёс Игорь, пересев на водительское сиденье. Его движения были резкими, целеустремлёнными, без колебаний. Он на мгновение замялся, словно осознавая, какую бурю только что поднял, и вернулся к разговору с отцом Полины и Алёны: — Извините, ради Бога, Дмитрий Иванович, что вам пришлось это всё слушать, но это было необходимо. Ещё раз привет Вере Васильевне. В трубке послышался глубокий, тяжкий вздох Дмитрия Ивановича. Его гнев, казалось, немного поутих, сменившись усталостью и печалью, но в голосе по-прежнему звучала стальная, несломленная нотка. — Игорь… Я… я благодарен тебе, что ты так переживаешь за Алёну. И за то, что ты её нашёл. Что касается Полины… я сам с ней поговорю. Это… это очень больно слышать. Не бери в голову её слова. Она… она просто напугана. И… и да, Вера Васильевна тоже передаёт тебе привет. Берегите себя, ребята. И Алёну берегите. Я верю в вас. В голосе отца слышалась не только благодарность, но и глубокая боль. Его идеальная дочь, его опора, только что показала своё истинное, уродливое лицо. И этот удар был, возможно, страшнее, чем исчезновение Алёны. Потому что он разрушал миф о семье, который он сам же и создавал. Звонок оборвался. Игорь убрал телефон, чувствуя, как его собственные нервы натянулись до предела, но под этой натянутостью чувствовалась новая, твёрдая, холодная решимость. Он повернулся к Маше, которая всё ещё сидела на заднем сиденье, притихшая и бледная. — Машуль, как ты? — его голос стал мягче, почти ласковым, контрастируя с тем штормом, что только что бушевал в салоне. Он протянул руку, ища её ладони. Маша подняла на него глаза. Они были полны слёз, но в них читалось нечто большее, чем просто испуг — глубокое сострадание, безоговорочная поддержка и, возможно, даже восхищение его яростной, пугающей, но честной преданностью. Она крепко сжала его руку. Она боялась этого нового, безжалостного Игоря. Но она понимала, что именно такой Игорь сейчас нужен. И она выбрала быть с ним, даже если это означало молчаливо согласиться с изгнанием Полины. — Я… я в порядке, Игорёк… Просто… это всё так страшно. — Страшно было бы, если бы эта гнида Полина всё-таки пошла на условия Шадрина и согласилась продать Алёну ему в пожизненное рабство. А так не надо бояться. Всё будет хорошо, — заверил девушку Игорь, нежно поглаживая её по плечу. — Мы справимся. И не через такое говно проходили. Верно, Толян? Толян, который до этого молча, как статуя, наблюдал за драмой, твёрдо кивнул. Его лицо было сосредоточенным, а взгляд — твёрдым, как кремень. — Абсолютно. Мы не оставим Алёну в беде. А Полина… пусть разбирается с собой. И учится следить за своим поганым языком. Он говорил это, но внутри его грызла совесть. Он был юристом. Он видел в Полине коллегу, пусть и сломленную. Но сейчас он выбрал сторону. Сторону действия. Сторону Игоря. Это был его личный моральный выбор, и он дался ему нелегко. Игорь снял машину с ручного тормоза и надавил на газ. Рык двигателя разорвал тишину, словно подтверждая его слова и новую, беспощадную решимость. Машина снова тронулась с места, набирая скорость. Ночная улица Дыбенко мелькала за окнами, унося их всё ближе к цели, к точке невозврата. — Так, Толян, Маша… — начал Игорь, стараясь переключиться с эмоций на холодный, чёткий, прагматичный план действий. — Мы подъезжаем. Какая стратегия? Кто что делает? Я, конечно, хочу Шадрину морду набить так, чтобы ни один патологоанатом в морге не опознал, если удастся довести до летального исхода, но… — Подожди, Игорь, — перебил Радаева Толян, доставая свой ноутбук и быстро что-то печатая. — Сначала надо оценить ситуацию. Дом панельный, стандартная планировка. Окна… наверняка на улицу выходят. Нам нужен план «Б», если основной вход будет заблокирован. Рита говорила, что Шадрин осторожен. Он может ожидать, что мы его найдём. На мгновение Толян вспомнил их разговор с Ритой, её тревожные глаза и предостерегающий, дрожащий шёпот. — Он непредсказуемый, — говорила она. — Очень хитрый. И он не работает один. У него есть… связи, преданные ему фанатики. И он всегда на шаг впереди. Будьте осторожны. Он может вас ждать. Её слова тогда казались просто предостережением, но теперь они обретали зловещий, осязаемый смысл. Ребята шли не на спасение заложницы, а на штурм укреплённой позиции фанатика. И они только что потеряли одного из своих лучших тактиков. — А что, если Шадрин там не один? — тихо спросила Маша, голос которой всё ещё дрожал, но в нём уже слышалась нотка холодной, стальной решимости. — Рита говорила, что у него могут быть сообщники. Он же не просто так забронировал квартиру с видом на Неву, чтобы создать иллюзию и отвлечь нас. — Это мы выясним, — твердо, без тени сомнения произнёс Игорь, устремив взгляд на дорогу. — Обязательно. Главное — быть готовыми ко всему. У нас есть Артём с его «аргументом», в смысле, металлическим прутом. Люба соберёт остальных. Мы не пойдём туда напролом, как стадо баранов, но и не будем ждать. Действовать нужно быстро и чётко. Наша задача — вытащить Алёну целой. А потом… потом Шадрин ответит за всё. За её страх, за её слёзы, за то, что он посмел прикоснуться к ней. За мои унижения. За свои слова про «говнообзоры», за то, что обзывает меня задротом просто из-за образа в видео. Наступила относительная тишина, нарушаемая лишь гулом двигателя, шорохом шин по асфальту и тяжёлым дыханием троицы. Напряжение висело в воздухе, но теперь оно было иным — не отчаянным, а собранным, предбоевым, смертельно опасным. Каждый из них чувствовал, что они на пороге чего-то неизбежного, решающего, окончательного. И они были готовы, теперь уже без лишнего, эмоционального балласта. Но балласт был не только в машине. Балластом была и собственная человечность ребят, которую они сейчас отключали, чтобы стать эффективным оружием. И вопрос был в том, смогут ли они потом снова стать людьми, или эта ночь навсегда изменит их, оставив в душе пустоту, которую раньше заполняли сомнения, жалость и сострадание.