Благотворитель

Дождь не прекращался. Капли стекали по каменным плитам набережной, словно город отмывался от чего-то — но не от этого, не от боли, не от тишины. На лавке по-прежнему сидели двое. Прошло больше десяти минут, прежде чем Юн шевельнулся. Он вытянул ноги, прижал к себе рюкзак и, не глядя на Бастиана, сказал: — Наверное, мне пора. Голос был ровный, но выдох — неуверенный. Бастиан смотрел на него пристально. У него всегда был дар читать людей по движениям — по тому, как пальцы касаются подлокотника, как плечи поднимаются в напряжении, как взгляд избегает прямоты. Он знал: Юн не хотел уходить. Просто не знал, как остаться. — Куда ты пойдёшь? — спросил он. Юн помолчал. — Не домой. Бастиан кивнул. Это уже было чем-то. — Тогда поехали ко мне. Юн вскинул на него взгляд. Резко. Осторожно. — Зачем?.. — Просто. У тебя нет другого места. И ты промок. Я не предложу тебе ничего, чего ты не захочешь. Но ты отогреешься. Поешь. И, возможно, хоть раз за долгое время, выспишься спокойно. Юн опустил голову. — Это неправильно. — Почему? — Мы едва знакомы. А вы… вы директор. И взрослый. И я… я не знаю, что вы от меня хотите. Слова дались с трудом. Не было обвинения — только настороженность, отголосок старого опыта, неуверенности, страха быть использованным. Бастиан вздохнул. — Я понимаю, что для тебя все взрослые — опасность. Особенно те, кто сильнее. Или богаче. Или просто громче. Но я не хочу ничего, кроме того, чтобы ты перестал сидеть под дождём со свежей раной на губе. Юн посмотрел на него снова. И взгляд изменился. На долю секунды — дрогнул. — У вас есть зонт? — спросил он тихо. — Есть машина. С тёплым салоном. Юн медленно встал. Пальцы сжали лямку рюкзака, плечи по-прежнему были напряжены, но он сделал шаг рядом с Бастианом — не за ним, а рядом. По дороге они почти не говорили. Водитель глянул в зеркало, но промолчал — знал, когда не стоит задавать вопросов. Юн прижимался к двери, стараясь не капать на сиденье. Бастиан бросил на него пиджак, чтобы тот мог укрыться. Он был слишком велик, пахло дорогим парфюмом и лёгким табаком. Когда они добрались до дома, Юн не сразу вышел. Смотрел на фасад — стекло, бетон, свет в окнах, огромные панорамные витражи в холле. Как будто это был отель, а не дом. — Вы точно живёте здесь? — Живу. Иногда. Остальное — работа. В квартире было тихо. Белые стены, чёрные кресла, стеклянный стол, подсветка в полу. Слишком аккуратно, почти безжизненно — как будто никто тут не жил. — У вас… пусто. — Я редко бываю дома. Это место — больше функция, чем дом. Юн поставил рюкзак у входа, стоял неуверенно. Как в музее. Бастиан снял пальто, подошёл ближе. — Хочешь в душ? Или сначала поесть? — Душ, — прошептал Юн. — Пожалуйста. Бастиан кивнул. — Там, по коридору направо. Я принесу тебе одежду. Всё равно будет велико, но сухо. Когда Юн вернулся из душа — в тёплой, чистой рубашке и мягких спортивных штанах, завязанных шнурком, с мокрыми волосами и распаренным лицом — он выглядел моложе. И одновременно — как человек, который пережил слишком многое. Бастиан накрыл стол на кухне. Простые блюда — омлет, жареный хлеб, овощи. Чай. Без вопросов. Без расспросов. Они ели молча. Лишь раз Юн поднял глаза: — Вы не должны были этого делать. Никто не обязан. — А я и не обязан. Я просто — хочу. Юн кивнул. Почти незаметно. — Спасибо. В ту ночь он уснул на диване. Под пледом, в тишине, в чужой, но спокойной квартире. А Бастиан долго стоял в дверях, смотря на его лицо — без напряжения, с едва заметной морщинкой между бровями. Он не знал, что именно делает. Только знал: он не даст этому мальчику исчезнуть. Ни в себе, ни в этом городе.