Авторское право

Восьмая глава

«Рекурсия мысли»

      Мир теперь напоминал разбитое зеркало. Ревность не просто терзала сердце, но и заставляла разум метаться в лабиринте, где каждый коридор вел к началу.       Разум, обученный самокопанию, находил новые уловки, новые подтверждения своим самым темным подозрениям. И в каждом таком моменте Руслан видел зеркальное отражение своего собственного, неидеального «я».       Все эти дни парень смотрел на Настю, словно прощаясь, словно готовясь к конечной разлуке. Но в ответ получал вопросительный взгляд, в котором читалось непонимание. Девушка не пыталась ничего переворошить, ничего перестроить, а предоставила течению решать все проблемы. Как, впрочем, и сам Руслан.       Но утром пятницы Руслан стоял возле аэропорта, крепко сжимая в руке ее сумку с вещами и обнимая со спины, укладывая подбородок на ее затылок. Он докуривал сигарету, вглядываясь в мрачную, неприветливую даль. Погода вновь была под стать его настроению — серая, неприглядная. Ему вдруг до боли захотелось, чтобы скорее наступил конец этой затянувшейся весны, чтобы скорее ворвалось в жизнь долгожданное лето, с теплым солнцем и парочкой ярких лучей. — Холодно, — зевая в кулак, Настя чуть сильнее прижалась к его спине.       Тут же ее плечи, поверх тонкого пальто, накрыла его куртка, но он по-прежнему не выпускал ее из своих объятий. Шпагина легонько улыбнулась, мимолетно коснувшись его щеки губами, а затем оглянулась по сторонам. — Дани все нет. Не мог же он умудриться проспать, — девушка торопливо перелистала переписку с парнем, где тот утверждал, что уже подъезжает. — Просто мы приехали слишком рано, — Руслан в это утро был на удивление спокоен, почти безмятежен, — Сейчас приедет твой выскочка, провожу вас и поеду домой. — В твоих планах на ближайшие две недели затворничество в четырех стенах? — Настя вывернулась из объятий, изящным движением выхватила из его губ недокуренную сигарету, отправив ее в урну, а затем вновь прижалась к нему, вдыхая знакомый запах кожи и табака, — Я буду ужасно скучать. — Я тоже, — тут же улыбнулся парень, нежно взъерошивая ее волосы на макушке, — Но в планах на ближайшие две недели все-таки возвращение к работе. Если я снова запрусь дома, то обязательно накручу себе всякой ерунды. Сколько у вас городов в этот раз? — За две недели всего четыре города, а потом два дня дома, — Настя улыбалась лукаво и влюбленно, но что-то в этой улыбке было привычным, заученным, не таким искренним и живым, как прежде, — Только в твоем обществе.       Руслана словно пронзило резкой болью в висках, заставив поморщиться. В горле тут же пересохло, и он судорожно сглотнул, с трудом подавляя внезапный приступ кашля. Он крепче сжал Настю в объятиях, хотя на губах проступила кривая усмешка.       В этом суетливом муравейнике каждый жил своей жизнью, торопился по своим делам, и никому не было дела до его терзаний. Кто-то, прощаясь, цеплялся за родные лица, кто-то нервно теребил в руках сигарету, а кто-то пыхтел, пытаясь в одиночку справиться с неподъемным багажом.       Желтая машина припарковалась у колонн аэропорта, а из нее вышел Даня. Тот, ожидая, пока откроется багажник, лениво потянулся, поправляя воротник куртки. Достав сумку, он кивком поблагодарил водителя и, махнув ему на прощание, обернулся, окидывая взглядом окрестности.       Их глаза встретились. И этот короткий миг был отмечен лишь ими. Руслан впился пальцами в спину Насти, прижимая ее к себе. Она и не заметила, что Даня уже здесь, лишь безмятежно покоилась в объятиях.       Но шатен уже наводил на парня прицел, прожигал расстояние между ними. Уголки губ Дани растянулись в издевательской улыбке, и он, неспешно покачивая сумкой, уверенной походкой двинулся в их направлении. — Привет, — в голосе выскочки сквозила нарочитая бодрость, что вызвало у Руслана презрительную гримасу. И без того раздражавший своим существованием, теперь Кашин, словно специально, капал на больное. Вел себя, как нерадивый мальчишка, провоцируя на необдуманные поступки. — Ты уже здесь? — Настя, обернувшись и выбираясь из теплых объятий, принялась стягивать с плеч чужую куртку, — Ты все взял? Билеты, документы, вещи… Ничего не забыл? — Да взял я все, взял, — Даня рассмеялся от столь дотошной проверки, а затем перевел взгляд на Руслана, который сегодня казался каким-то особенно мрачным. Движимый то ли желанием задеть, то ли простым любопытством, с губ все же сорвалось, — Ты чего такой странный? — Не выспался, — отрезал Тушенцов, стараясь сохранять спокойствие, — Хорошей дороги вам тогда, — и, нагло ухмыльнувшись, сунул Дане сумку, — Донесешь. — Донесу, — рыжеволосый усмехнулся, перехватывая сумку, — Не переломаюсь. Так ты не пойдешь провожать нас в аэропорт? — Вас? — Руслана физически передернуло, и тут же брови сдвинулись к переносице, — Я Настю приехал проводить, если ты не заметил, а не вас, — он выделил последнее слово, — Тем более это ее идея была подождать тебя здесь, у входа. — Какие мы недовольные по утрам, — Даня театрально покачал головой, изображая сочувствие, — Прямо как ворчливый дед, — голос был слишком маслянистым, и Руслан невольно морщился от этой неестественной слащавости. — С каждым разом ваши разговоры становятся тупее и бессмысленнее, — оборвала их Настя, — Все, мне уже пора идти, а то мы опоздаем на самолет. Так, — она еще раз заглянула в свою сумку, проверяя наличие документов, а затем встала на цыпочки и быстро чмокнула Руслана в губы, — Я буду на связи, ты тоже не пропадай, ладно? Позвоню, как прилетим. — Да, конечно, — шатен, повинуясь глупому импульсу, прижал девушку к себе сильнее, заставляя поцеловать еще раз. — Я понял, что вы в отношениях, где-то с первого раза, — неудачно, но явно с целью задеть, пошутил Кашин, а затем развернулся ко входу, — Пока, Руслан, — он весело махнул рукой, — Звонить, когда прилечу, не буду. Не обидишься же? — Если я сейчас этого придурка придушу, то сколько мне дадут? — тихо прошептал Тушенцов на ухо девушке, на что та лишь устало рассмеялась. — Я так долго из тюрьмы ждать устану, — она легонько потрепала его за щеку, — Я люблю тебя, помни это. Пожалуйста, не накручивай себя. — Очень постараюсь, — Руслан тяжело выдохнул, натягивая обратно свою куртку, пока Настя догоняла рыжеволосого парня.       Вскоре они вдвоем скрылись за дверьми аэропорта, растворившись в толпе. Руслан, проводив их взглядом, выкурил еще одну сигарету, пытаясь успокоить нервы, а затем вызвал такси.       Мысли вновь и вновь возвращались к тому злополучному концерту, произошедшему полгода назад, к той жгучей ненависти, которую он испытывал к Дане, к той зияющей трещине, что образовалась в его отношениях с Настей. Одно и то же, изо дня в день, из часа в час.       Суета аэропорта бурлила вокруг, создавая спешку. Объявления о рейсах накладывались друг на друга, заглушая обрывки чужих разговоров. Пассажиры сновали туда-сюда, таща за собой тележки, груженные чемоданами. Дети капризничали и плакали, требуя внимания, пока уставшие родители безуспешно пытались их успокоить. У стоек регистрации выстраивались нескончаемые очереди. Даня прошел сквозь этот хаос на волне радости от того, что с самого утра удалось вывести Руслана из равновесия. И двигала отнюдь не ненависть, а скорее новая привычка.       Но теперь, пройдя регистрацию, очереди и все предполетные формальности, Кашин, наконец, прикрыл глаза, откинувшись на спинку кресла в самолете. В голове вновь всплывали картины недавнего слитого в сеть тура, волна негатива, обрушившаяся на него, бессонные ночи, проведенные в подготовке к предстоящим концертам. Казалось, все выверено до мелочей, продумано до последнего нюанса. И все же руки начинало пробивать мелкой дрожью от предстоящей работы. В душе смешались гордость и предвкушение, восторг и страх оплошать. Трек, который парень так и не довел до ума, все еще пылился в недрах домашнего компьютера, ожидая своего часа.       Даня слегка повернул голову, наблюдая за сидящей рядом Настей, которая увлеченно что-то читала в своем телефоне. Он не столько вглядывался, сколько машинально отметил с кем она ведет переписку, после чего тут же отвернулся. — Дань? — блондинка оторвалась от телефона и тут же приняла какое-то успокоенное выражение лица, — Ты выглядишь взволнованным. Все хорошо? — Обычные рабочие переживания, не бери в голову, — парень отмахнулся, стараясь скрыть неловкость, — Ты вот, наоборот, выглядишь слишком спокойной, даже подозрительно. — А не должна? — Настя улыбнулась, чуть вскинув голову, — Все же обсудили уже несколько раз. Чего переживать мне? — Просто заметил, что вы как-то странно прощались, — Кашин сам не понимал, зачем вообще лезет в чужие отношения, зачем задает эти вопросы, — Но, наверное, это не мое дело. — Ты прав, это не твое дело, — Настя на мгновение задумалась, подбирая слова, — Просто… Я никогда не уезжала на такое время одна. Сложно осознавать, что это расстояние возникло не из-за тура Руслана, а из-за моей собственной работы.       Тем временем самолет, набирая скорость, оторвался от земли. Пока пассажиры готовились к полету, устраиваясь поудобнее в креслах, пристегивая ремни безопасности, а лайнер все выше взмывал в небеса, преодолевая взлетную полосу, Даня никак не мог избавиться от навязчивых мыслей. Его не покидало странное предчувствие, ощущение того, что ревность, терзавшая чужие отношения, была отчасти направлена и на него.       Но Настю он никак не мог расценивать как потенциальную девушку, как партнера. Во-первых, она была в отношениях, и вторгаться в чужую жизнь было подло. А во-вторых, Даня видел в ней интересного собеседника и, прежде всего, зарождающуюся дружбу, которую ему очень не хотелось потерять, которая казалась даже желанной.       Хотелось лишь работать, создавать свою музыку, не терять всего того, чего он так долго добивался. Только вот предательски слитая ссылка на его тур все еще оставалась той ложкой дегтя, что отравляла спокойствие, заставляя не столько смотреть на Руслана с презрением, сколько поддаваться наивному желанию отплатить той же монетой.       Даня откинулся на спинку кресла, устремив взгляд в иллюминатор на проплывающую белоснежную вату, разбросанную по лазурному полотну. Он прикрыл глаза, силясь сосредоточиться на предстоящем туре, отбросить все посторонние мысли, но перед внутренним взором снова и снова возникало лицо Руслана, надменное, саркастичное и вместе с тем, какое-то потерянное и жалкое.       Вдруг Даню охватило странное, неприятное чувство. Неужели он действительно готов опуститься до уровня этого самовлюбленного типа, уподобиться ему? Впереди долгожданный тур, новые города, новые горизонты, а это, в конечном счете, намного важнее, чем месть. Но в голове один за другим рождались новые варианты, как можно насолить, как уколоть побольнее.       Четырехчасовой перелет вымотал, сгущая краски и без того раннего подъема. Отрадой служила мысль о том, что концерт был лишь на следующий день, оставляя время на отдых и подготовку. Даня был благодарен и за то, что график тура был составлен таким образом, чтобы чередовать напряженные дни с возможностью перевести дух, побродить по городу, набраться новых впечатлений. Но стоило ему переступить порог скромного номера в хостеле, как голову тут же склонило в сон. Хоть бронированием билетов и отелей, как и прочей бумажной волокитой занимался не он сам лично. В этом, несомненно, заключались свои плюсы от пребывания под крылом лейбла.       Скинув куртку и дорожную сумку, парень прошелся по небольшому номеру, окинув взглядом скромную обстановку, узкую односпальную кровать, обшарпанный стол. И губы невольно искривились в усмешке.       Затем, не раздеваясь, он рухнул на кровать, рассматривая стены и потолок. Голову еще немного кружило от перегрузок, а веки настойчиво слипались, моля о долгожданном сне. Но, закинув руки под подушку, парень почувствовал, как тело, наконец, расслабляется.       В северной столице к обеду мало что изменилось. Город жил своей привычной жизнью, не замечая ни радостей, ни горестей. Те же автомобили ползали по магистралям, а пешеходы стремились по своим делам, одни с деловитой целеустремленностью, другие с безмятежной любознательностью, исследуя туристические тропы.       Студия продолжала отсчитывать минуты по своему расписанию, не обращая внимания на душевные терзания своих обитателей. Но Руслан, приехав туда, провел в ее стенах не более двух часов, поспешно покинув ее, чтобы бесцельно слоняться теперь по квартире.       Неодолимо влекло к работе, маниакально заставляло вернуться в студию, окунуться в творческий процесс, забыть о насущных проблемах. Но парадокс заключался в том, что теперь, когда Руслан остро нуждался в работе, она валилась из рук. Все казалось иным и искаженным. И вновь мысли навязчиво возвращались к тому злополучному концерту, произошедшему полгода назад, к тому дню, ставшему эпицентром его личной катастрофы.       Руслан искренне, до боли в висках, устал от этого нескончаемого круговорота мыслей. Ведь, казалось бы, с точки зрения холодного разума, в его жизни ничего кардинально не изменилось. Его новый альбом по-прежнему ждали. Его туры тем более.       Только вот внутри, в самой глубине его существа, что-то необратимо переменилось. Будто сам смысл всего этого ожидания вдруг бесследно исчез, оставив лишь пустоту и разочарование. Будто больше никто, и он сам в первую очередь, не ждал всего этого с прежним энтузиазмом.       Временами его охватывало безумное желание с размаху удариться головой обо что-то твердое, стремясь не заглушить, а скорее вытряхнуть из себя эти мысли, что, подобно стае голодных воронов, впились в самое естество, выклевывая из него остатки разума и затмевая любой проблеск надежды. Все, казалось, неумолимо возвращалось к тому самому дню. К той зловещей оси, вокруг которой теперь вращалась вся его жизнь, из которой вытекали все остальные дни.       Отношения с Настей покрылись паутиной обид и недомолвок, сетью трещин, которые с каждым мгновением расползались все шире. С чего все началось? С той навязчивой, материнской опеки, с ее беспрестанного, хоть и, возможно, искреннего, но удушающего участия, от которого хотелось бежать. Почему она вдруг стала такой? Потому что после того концерта Настя вновь и вновь переживала случившееся. Отношения с ней рушились, стираясь и ускользая из рук.       Музыка затихла, а слова были безжизненными, не складывались в мелодию, не находили отклика. Почему? Потому что в них исчезла сама суть. И как это произошло? Тот концерт, некогда призванный стать триумфом, венцом труда и неиссякаемой работоспособности, обернулся поражением. Поражением не музыки, но его собственного, надломленного организма, предательски подведшего в самый ответственный момент. Музыка и слова полностью смывались из жизни.       Беззаботность, смех, непринужденное общение с друзьями — все было поставлено на безмолвный стоп. Почему? Потому что Руслан собственноручно запер себя от мира, воздвигнув вокруг неприступную стену. Почему он так отгородился от всех? Потому что никто, ни одна живая душа не смогла по-настоящему понять его, увидеть тот надлом, то опустошение, которое последовало за тем концертом. Вся беззаботность и общение становились ненужными и пустыми факторами.       И появился Даня… Раздражающий, наглый, самонадеянный.       Даня, сам того не желая, словно отнимал последнее, за что еще цеплялась хрупкая конструкция прежней жизни. Почему он так его раздражает? Потому что в отсутствие, пока Руслан отчаянно боролся с собой, с последствиями того концерта, сжиравшими его изнутри, Даня занял его место. Место, которое, как наивно казалось Руслану, не мог занять кто-то другой. И это его, казалось бы, ненамеренное, но оттого еще более болезненное вторжение, эта наглая оккупация территории становились последней каплей, переполнившей чашу терпения.       В квартире царила прохладная и тягучая тишина. Сквозняк, гулявший по углам, заставлял парня ежиться, и он, не найдя успокоения, накинул капюшон. Желудок сводило от неопределенности, хотелось ему есть или нет, он не понимал. Открывал холодильник, заглядывая внутрь, но тут же захлопывал дверцу, так и не найдя ничего. Включал компьютер, но как только курсор мыши подходил к иконкам музыкальных программ, тотчас перенаправлялся на игры, а затем — на социальные сети. Но даже там он не находил покоя: курсор так и застывал, не желая ничего открывать, а компьютер, в конце концов, оказывался вновь выключен. Постель уже была смята, столько раз он ложился и вставал, пытаясь обрести хоть какое-то подобие покоя. Но все было тщетно.       И тогда шатен подошел к подоконнику на кухне, замирая взглядом на оживленном проспекте за окном. В руке вертелся телефон, а на его экране мелькало сообщение от Насти, что они уже прилетели, что она позвонит, как только они заселяться в номер.       Но будничное сообщение не принесло ни капли облегчения, словно его давно перестало волновать что-либо. Привычно, скорее по инерции, чем по искреннему желанию, Руслан ответил что-то сухое, приправив сообщение скобкой, пытаясь смягчить холодность своего тона. И вновь вернулся взглядом к проспекту, к нескончаемому потоку машин.       Что бы ни происходило в его жизни, как бы ни менялись его чувства и эмоции, проспект был, есть и будет под этим окном, а монотонное движение машин методично успокаивало и убаюкивало сознание, погружая в некое подобие медитативного транса.       Ожидаемо, спустя пару минут, телефон в его руке завибрировал. Лениво смахнув уведомление, принимая звонок, парень тяжело вздохнул и уселся за стол, опираясь о него локтями. — Да? — Привет, я уже в номере, — Настя начала свой рассказ о перелете, о погоде, о том, какой попался номер, но ее слова где-то терялись.       Руслан пытался заставить себя вникнуть, уловить суть, но мозг топил вязкой патокой каждое ее слово. Поэтому он лишь молча соглашался, не запомнив ни слова о погоде, ни деталей ее рассказа, ничего. И так продолжалось некоторое время, пока девушка, наконец, не перешла к сути: — Мы хотели прогуляться по городу. Может, зайдем куда-нибудь поужинать. — С кем? — машинально спросил Руслан, потирая лоб большим и указательным пальцами одной руки. — С Даней, с ребятами, — девушка протараторила, немного замявшись, будто опасаясь реакции, — Ты же ничего не будешь себе придумывать, да? — Нет, вовсе нет, — он отрицательно качнул головой, но вдруг, спохватившись, почувствовал странный укол интереса. Какая погода в другом городе, как прошел полет.       Руслан прекрасно умел понимать себя, он уже давно не был наивным подростком. Ему казалось странным, что весь его интерес возник именно в ту секунду, когда Настя упомянула, что они идут гулять. Он резко усмехнулся сам себе. Глупая ревность питала его эмоции настолько сильно, что затмевала уже даже проявления любви, которые он когда-то испытывал. — Чего смеешься? — Что? — Ну, ты молчал, а потом вдруг усмехнулся. Что-то не так? — в ее голосе послышалось то привычное беспокойство, — Ты в порядке? — В полном, — ответил Руслан, откидываясь на спинку стула и улыбаясь своей глупости. Ему вдруг стало смешно с самого себя, от того, как легко его ревность и подозрительность берут верх над здравым смыслом, — Хорошо вам погулять, — добавил он, стараясь придать голосу легкости, — Только позвони, когда вернешься в номер. И если вдруг будет поздно, и я не отвечу… — улыбка сошла с его лица так же внезапно, как и появилась, — то хотя бы напиши мне. — Ладно, — протянула Шпагина, медленно нахмурив брови, — Тогда я пойду? — последовал неопределенный ответ, отчего она нахмурилась еще сильнее, — Пока? — Пока. — Псих, — прошептала Настя, едва разговор оборвался, и с досадой швырнула телефон на столик.       Ее взгляд невольно упал на зеркало напротив, в котором отразилось собственное, растерянное лицо, а в руке все еще сжималась расческа. Но закончить приводить себя в порядок перед уходом не получалось. Ей отчаянно хотелось вновь набрать Руслана, попытаться достучаться, развеять и его, и свои нелепые сомнения, но он с каждым днем становился все более чужим, все более непонятным для нее, словно превращался в незнакомца.       В дверь настойчиво постучали, прерывая поток мыслей, и девушка, оставив тщетные попытки разобраться в сложившейся ситуации, быстро затянула пояс пальто, машинально прихватывая телефон в карман.       Открыв дверь, Настя вскинула голову, встречая взглядом Даню. Он, видимо, успел отоспаться, потому выглядел значительно свежее и бодрее, чем ранним утром. Парень как-то странно улыбнулся, до той степени, что уголки глаз сощурились, а затем отошел от прохода, пропуская. — Чего лыбишься? — недоверчиво протянула она, закрывая дверь на ключ, полученный на ресепшене. — Утром был слишком нервным, а сейчас слишком довольный. Анастасия, вам не угодишь, — Даня театрально покачал головой, — Куда пойдем?       Шпагина лишь кратко пожала плечами, не сумев натянуть даже намека на улыбку от его шутки. В голове крутились личные, скорее семейные сомнения. И лишь когда она вышла на прохладный уличный воздух, нервное напряжение немного отпустило.       День окутывали приглушенные тона под небом, сотканным из мягких серых оттенков, лишь изредка пронзаемым бледным, робким солнечным лучом. В сердце города улицы не бурлили лихорадочной энергией, обладали какой-то тихой, гордой статью. Тротуары, еще скользкие от недавнего дождя, блестели, отражая серые небеса, пока Настя, заливаясь звонким смехом, рассказывала что-то. Компания из четырех человек, выбравшихся из уютного плена хостела, рассекала эту неспешную серость города, перебивая друг друга веселой болтовней.       Завтра предстоял концерт, а сегодня, на удивление, на душе было как-то легко и беззаботно. Далекий рокот троллейбуса, приглушенные разговоры прохожих, уносимые ветром, и звонкие голоса развеселившейся компании. Даня, хоть и тяготился предстоящим туром, понимая, что это лишь начало долгого пути, все же поддался общему настроению, чувствуя себя в компании удивительно комфортно.       Парки, еще дремлющие после долгой зимы, создавали островки меланхоличной красоты. Голые ветви деревьев, одинокая скамейка, редкие парочки, спешащие по своим делам — все было как-то подозрительно красиво и умиротворяюще. Тишина пасмурного апрельского дня, окутанная легким ароматом влаги, так и звала к набережной города. — Может, дойдем до клуба сейчас? — предложила Настя, допивая горячий напиток, купленный по пути. — Нам завтра и послезавтра там работать, — отвлекаясь от своих мыслей, протянул Ваня, работающий звукарем в туре, — Вам оно надо? — Не нуди, — буркнула Настя, — Все равно гуляем. Тем более Даня ни разу не был в Новосибирске. — Может, правда, уже по кроватям? — с легкой зевотой обронил Кашин, что-то сверяя в телефоне. Когда на него удивленно посмотрели, он только нехотя добавил, — Я устал после перелета.       На самом деле, парень начинал нервничать с каждой минутой прогулки все больше, а потому пытался не столько не приближаться к концертной площадке, сколько вообще оттянуть все действия, связанные с предстоящим концертом.       В конце концов, после долгих препирательств и неспешной прогулки по набережной, все согласились, что уже поздно, и пора возвращаться в номера.       Комнаты Насти и Дани находились в дальнем конце коридора третьего этажа хостела. Они шли молча, вымотанные нескончаемыми разговорами и смехом, каждый думая о своем.       Вдруг девушка заметила, как Даня, остановившись, принялся растирать виски, тяжело вздыхая. — Голова болит? — устало спросила она, поднимая взгляд со своего невысокого роста, — Есть обезболивающее? — А? — Даня, казалось, сначала не понял сути вопроса, но, собравшись, мотнул головой, — Да, болит немного. Наверное, переутомился после перелета и прогулки, еще и поспал днем. — Головную боль терпеть нельзя, — скептично цокнула она, — Дать таблетку? У меня аптечка с собой есть. Если хочешь, могу занести через пару минут, — они остановились, каждый повернувшись к своей двери. — Буду благодарен, — кивнул рыжеволосый, уже открывая свою, — Если что, не стучись, я подожду, — и, получив в ответ кивок, вошел в номер.       Скинув с плеч куртку, Даня почувствовал, как усталость немедленно сковывает каждую мышцу тела. Прохлада улицы и едкий ветер, казалось, еще держались на ткани, и он повесил куртку на спинку стула, стараясь не думать о том, как долго ему придется быть в туре.       В воздухе номера висел какой-то неопределенный запах, но тело продолжало ныть, каждая клеточка требовала отдыха, а мозг, напротив, отказывался подчиняться, настойчиво подбрасывая новые тревожные мысли. Он прошелся по комнате, ощущая под ногами прохладу линолеума. Пространство для маневра было невелико, но этого хватало, чтобы почувствовать себя совершенно вымотанным.       Присев на край кровати, парень почувствовал, как под его весом проседает матрас. Он чуть прикрыл глаза, ощущая, как веки тяжелеют, как он медленно погружается в сон, но услышал звук открывающейся двери.       Настя тут же что-то заговорила, а потом ее взгляд забегал по комнате: — Вода у тебя есть, — она по-хозяйски взяла бутылку, протягивая вместе с блистером таблеток, — Выпей, и я пойду. — Спасибо, — хмыкнул Даня, а затем, быстро запрокинув голову, проглотил таблетку, жадно запивая прохладной водой. Он почувствовал, как она, задев горло, скользнула вниз, и, поморщившись, протянул блистер обратно. — И ложись спать, — серьезно добавила девушка, забрав бутылку и поставив ее на стол, — Завтра важный день.       Кашин вдруг улыбнулся, пытаясь сдержать смешок. Теперь, сидя на краю кровати, он смотрел на блондинку снизу вверх, но почему-то ему хотелось рассмеяться. С изматывающим одиночеством в Петербурге было так непривычно, даже голодно просто общаться, чувствовать эту дружескую заботу. Только вот выражение лица Насти не менялось вовсе. Она, сохраняя всю серьезность, лишь вскинула бровь. — Что из моих действий или слов показалось тебе смешным? — Ты хороший человек, — спокойно ответил Даня, и это было абсолютно искренне, — Просто позабавила твоя способность замечать всякие мелочи, и в принципе, — он усмехнулся, — Ты отличный друг.       Выражение лица Насти мгновенно сменилось, на нем промелькнуло что-то виноватое, и она явно о чем-то задумалась. — Я могу еще раз извиниться за то недоразумение с ссылкой, — тихо проговорила она, поджав губы, — Но, пожалуй, лучше скажу, что тоже считаю тебя очень хорошим человеком, — затем она сделала шаг назад, чуть резко, словно желая прервать неловкий момент, — Ладно, до завтра, Дань. Спокойной ночи тебе. — Спокойной, — махнул парень вслед удаляющейся девушке, которая тихонько хлопнула дверью.       С коридора тут же послышался хлопок другой двери — Настя вошла в свой номер.       Настя только взглянула на экран телефона, как уже ожидаемо хмыкнула. Пусто и тихо. Ни звонка от Руслана, ни сообщения, абсолютно ничего. Тревожное предчувствие кольнуло у горла, но тут же было перебито более сильным чувством. Не за Руслана в данный момент, не за то, что он мог что-то себе надумать или натворить. Тревога была за целостность их отношений. Все казалось с каждым днем все более отчужденным.       Разница в часовых поясах заставила убрать палец от кнопки звонка, но девушка продолжала смотреть в диалог, где сетевой статус и вовсе был скрыт. Она чуть помешкалась, но потом, нервно шикнув под нос, отправила короткое сообщение.       Девушка подошла к зеркалу и принялась смывать с лица макияж. Каждое движение ватным диском казалось попыткой стереть не только сегодняшнюю усталость, но и наслоившиеся за день слои фальши и напускной легкости. Странная мысль цеплялась за кожу, не давая вздохнуть полной грудью.       Шесть лет, прожитых бок о бок, сплетенных в один, казалось бы, неразрывный узел. Были времена, когда это сплетение ощущалось как единение душ, как идеальное совпадение, где каждый взгляд, каждое слово, каждый жест партнера читались с невероятной легкостью. Но что-то изменилось.       Странное чувство того, что ей не хочется надоедать человеку, с которым она связана уже более шести лет.       Это было абсурдно. Руслану, который знал, какой чай она предпочитает утром, и каким фильмом можно уложить ее спать? Человеку, который помнил дату их первого поцелуя, который, несмотря на всю свою брутальность, мог часами листать ее любимые книги, пытаясь понять, что ее так трогает?       Но именно эта уверенность, этот, казалось бы, незыблемый фундамент их отношений, теперь вызывал у нее странное, почти болезненное ощущение. Словно их безмятежность, это полное понимание, стало… привычкой. А привычка, как известно, бывает коварной. Она может усыплять бдительность, снижать ценность, превращать живое чувство в механический акт.       Настя вспоминала, как раньше, даже после ссоры, которая могла разгореться из-за пустяка, в их глазах всегда оставался огонек. Огонек страсти, взаимного притяжения, который, несмотря на все обиды, неумолимо тянул их друг к другу. Теперь же, после недолгих, тихих разногласий, в воздухе повисала какая-то стерильность, холодная дистанция. Она искренне пыталась быть сильной, стойкой, не перекладывать свои проблемы на партнера, который сам был погружен в свои заботы. Она привыкла решать все сама, быть самостоятельной, но Руслан с каждым днем все больше будто отыгрывал роль человека, находящегося в отношениях, роль любящего и заботливого партнера, чем искренне делал что-либо.       Взгляд вновь упал на зеркало. В отражении было усталое, но решительное лицо. Настя не хотела быть призраком в собственной жизни, хотела вернуть то настоящее, что было между ними. Но как? Как вернуть что-либо, если ей кажется, что она навязывается человеку, который живет с ней под одной крышей? Это же глупо и смешно. С чего у нее вообще возникло это ощущение? Ответы не приходили. Ни на один из сотни вопросов.       Шпагина устало выключила свет в номере, а затем легла в постель, дотягиваясь до розетки, чтобы поставить телефон на зарядку. Что-то заставило ее зайти в переписку, хотя уведомлений на экране не было. И тут же, усмехнувшись, она с сарказмом выдохнула.       Сообщение было прочитано, но ответа не последовало. И тревожность, которая терзала ее весь вечер в номере, должна была подняться выше, но девушка лишь откинула телефон и легла спать.       День в Новосибирске раскололся на яркие блики. Солнце, равнодушное к мелодраме человеческой жизни, палило нещадно, но его зной казался каким-то бледным. Ощущение было такое, будто весь город пребывал в состоянии затяжного полуденного обморока, измученный однообразием.       Настя полностью погрузилась в рабочий процесс, перепроверяя все уже в который раз, доводя до автоматизма каждое действие. Порой отвечала даже немного грубо, если кто-то из коллег пытался отвлечь ее какой-то не особо важной проблемой. Пока в зале шла проверка звука, пока Даня спорил с кем-то из техников о том, что микрофон настроен неправильно, она перепроверяла все и сразу.       Вчерашняя недомолвка с Русланом, к утру, казалось, была решена. И как бы ей ни хотелось признавать свою неправоту, все же пришлось это сделать. Ее сообщение было прочитано практически сразу, просто потому, что парень, устав от бесконечных размышлений, уснул, оставив телефон разблокированным на их диалоге. И, хоть и нехотя, он доказал это несколько раз за это утро, не оставив ее в сомнениях.       В Санкт-Петербурге же, в такт новосибирскому зною, вдруг тоже выглянуло солнце, осветив город теплыми лучами. Руслан проснулся рано утром с каким-то загадочным, непривычным для себя настроением. Он успел пожелать удачи своей девушке, а затем, собравшись, прошелся по проспекту до студии.       Там, заметив знакомые лица, он погрузился в рабочий процесс. Все как-то легко давалось под руками. Будто вчера он оставил позади все свои выстраданные, тревожные мысли, а сегодня, вместе с первыми теплыми лучами весеннего солнца, все двигалось вперед, не омрачаясь ни на секунду. Даже мысль о своей недавней ревности, о глупой подозрительности, вызвала легкую усмешку, словно он понял, что это все было глупостью и наваждением.       Специально попытавшись разогнать мрачные мысли, вернуться к привычному состоянию «плохо», у него, как ни странно, не получилось. Что-то было не так, было слишком нормально. — Ты вообще отсюда уходишь? — скептически поднял взгляд Руслан, когда они со Славой вышли покурить на задний двор студии. — Я несколько альбомов за год делаю. Как ты думаешь, если бы я здесь каждый день не сидел, сделал бы я столько материала? — Карелин затянулся сигаретой, подставляя лицо под теплое солнце. Лучи определенно радовали всех жителей пасмурной столицы, но у Славы, казалось, и без солнца всегда было легко на душе, — У тебя работа над новым альбомом намечается же? — он чуть сощурился, покосившись взглядом. — Да, надеюсь, потом и на тур, — нервно выдохнул Руслан, выпуская дым, — Просто не хочется, как в тот раз… — Ты все еще думаешь об этом? — натянуто хмыкнул Слава, а потом явно о чем-то задумался, говоря все более растянуто, — Почему ты так долго это мусолишь в своей голове? Это же не твоя вина, что крайний концерт так оборвался. Будет другой концерт, другой тур, другой альбом. Это не в твоем стиле мусолить что-то настолько долго. Сколько уже прошло? — Слава хотел что-то еще добавить, но Руслан грубо перебил его. — Полгода. — Полгода, — вторил друг, большим пальцем постучав по фильтру сигареты, чтобы пепел упал без остатка, не оставляя тления, — Что-то еще произошло? — он медленно сбросил окурок под стену, чуть разминаясь на месте, — Нельзя же из-за такой глупости себя пожирать так долго. — Ты прав, — Руслан неприятно поморщился, не желая признавать, что все проблемы отталкивались от одной точки, но та точка, возможно, не была первой причиной всего остального.       Тушенцов, ощущая по щекам ласковые лучи, криво улыбнулся. Он бросил потухший окурок под ноги, даже не удосужившись потушить его как следует, и опустил взгляд. В этот момент его захлестнула волна детской, почти отчаянной тоски.       Ему захотелось уткнуться в чье-то плечо, почувствовать на голове успокаивающие поглаживания, услышать слова, которые вернули бы его к порядку. Он жаждал получить простой и понятный алгоритм. Как проснуться, как почистить зубы, как успокоить этот рой мыслей, как написать каждый трек альбома. Но такой готовый алгоритм жизни, конечно, не существовал. Он бы с готовностью следовал ему, несмотря на лень, несмотря на душевные оковы, лишь бы вернуться в то состояние, когда все казалось возможным.       Каждое его усилие, каждое действие, казалось, рассыпалось в прах, не успев обрести форму. Даже когда он старался убедить себя, что сегодня все будет иначе, что что-то в этот день обязательно изменится к лучшему, его тут же накрывала прежняя волна. Гнетущие мысли возвращались, нашептывая о безысходности. И тогда, сильнее прежнего, его накрывала тоска по дому, по месту, где он мог бы спрятаться от самого себя. Боль под ребрами становилась почти осязаемой, острой и ноющей. — Знаю, что я прав, но… — Слава нахмурился, и в этом выражении лица читалось искреннее, почти родное понимание, — Но что меняется от того, что я прав?       Слова повисли в воздухе немым укором. И Руслан, горько улыбнувшись, понял, что они не меняют ничего. Прав тот или нет, но проблемы оставались, гнетущие мысли никуда не девались, а ощущение безысходности лишь усиливалось. — Ты чего загрузился опять? — Слава тут же потрепал друга по плечу, как только заметил это теперь уже привычное хмурое лицо, — Руслан, — жестко, с ноткой требовательности отрезал он, пытаясь вырвать его из оцепенения. — Да, я… — парень дернулся, но вовсе не от сведенной судороги, а скорее от внутренних противоречий, которые уже лезли наружу. Поехать сейчас домой означало сожрать себя там в одиночестве, погрузиться в самокопание. Остаться на студии означало убедиться в своей никчемности, в том, что он больше не способен творить. И до ощутимой, нервной тряски он не мог понять, что именно ему сейчас выбрать, — Я… — кивнул Руслан сам себе, но больше ничего не добавил, так и не найдя нужных слов. — Не занимайся самообманом, — тихо произнес Слава, избегая прямого зрительного контакта, словно не желая смотреть на рану, которую сам же вскрыл, — Ты же не занят ничем, ты просто… избегаешь и прячешься. Но только ты знаешь, от чего или от кого. А я могу смело предположить, что в твоих отношениях все не так уж и хорошо. Вот ты и тянешь это повсюду.       Слова били около цели, почти попадая, но от этого не становилось легче. Наоборот, боль только усиливалась. — Настя была дома, и я рвался из дома… — голос Руслана чуть окреп, но говорил он честно, будто размышляя вслух, — Настя уехала в тур, и меня тянет домой, а здесь, — он кивнул в сторону студии, — все как-то не так. Будто раньше все само выходило из-под рук. А сейчас до мелочей к себе же придираюсь. И нет, не в выгорании дело, и не в недостатке отдыха. Я столько месяцев отдыхал.       Слава сморщился, прекрасно замечая, как его друг пытается удержаться на плаву, но волны сомнений все сильнее захлестывали его. — Руслан, — повторил Карелин, теперь уже глядя другу прямо в глаза, — Ты сам все понимаешь, — он сделал паузу, подбирая самые точные слова, — Нужно перестать прятаться от того, чтобы решать проблемы в личной жизни. И тем более перестань прятаться от себя.       Руслан лихорадочно прокручивал в голове обрывки воспоминаний, пытаясь отыскать хоть одну саркастичную, хоть самую глупую шутку, способную разрушить эту атмосферу, но разум выдавал лишь глухую пустоту.       И пока он метался в поисках спасительной темы, вдруг произошло нечто неожиданное. В голове действительно было пусто, стихли угнетающие голоса, утихла давящая боль. И кривая, недоверчивая улыбка тронула его губы, не верящая своему счастью. — Ладно, я пойду на студию, — протянул он, и в голосе звучало одновременно подозрение и какая-то робкая решимость.       Сам не понимая, почему именно это решение пришло ему в голову, Тушенцов не обернулся, чтобы увидеть, последует ли Слава за ним или отправится домой. Не оглядываясь, он рыськом отворил заднюю дверь, оказавшись в длинном, тускло освещенном коридоре. Затем еще тише проскользнул в студию, хотя и в коридоре царила пустота.       В студии Руслан внезапно попросил Сашу выйти, а затем запер дверь изнутри, оставшись в полном одиночестве. Он все еще недоверчиво щурился, будто ожидал, что вот-вот реальность вновь подбросит ему очередное испытание, что тошнота и боль снова подступят к горлу. Но все было тихо, необыкновенно, пугающе спокойно. В душе воцарился покой, словно после бури наступило затишье. Но это непривычное спокойствие напрягало еще больше. Ведь как известно, после каждого затишья, рано или поздно, вновь наступают бури.       День в двух столь далеких и разных городах протекал в своем темпе. Где-то в клубе Новосибирска шла лихорадочная, полная напряжения подготовка к первому концерту тура, то была смесь адреналина перед прыжком и глухого страха провала. А в Питере, в запертой студии, происходило более размеренное, но не менее интенсивное создание то ли нового альбома, то ли самого себя заново, пока в петле играл один и тот же трехсекундный отрезок.       Но осязаемая нервозность окутывала оба этих далеких и разных участка. Давление и тут, и там, было не внешним, не от менеджеров или поклонников, а глубоко внутренним. Это было давление от того идеала, от той планки совершенства, которую они сами себе поставили и которую отчаянно пытались преодолеть.       День в Новосибирске неспешно сменял свои краски, уступая место вечерним сумеркам. Небо, окрашенное в нежные розовые тона, предвещало темную ночь. Город погружался в дрему, а клуб, где через пару минут должен был начаться концерт, пульсировал нервным возбуждением.       За кулисами царил хаос, но это был хаос организованный, продуманный до мелочей. Техники сновали, проверяя каждый провод, настраивая свет и звук. Члены команды обменивались короткими фразами, внося последние штрихи.       В эпицентре оживленного водоворота, в гримерке Даня расхаживал из угла в угол. Пока с каждой минутой нарастало нервное напряжение. Он уже успел встретиться с поклонниками, принимая восторженные комплименты с нарочитой вежливостью, а теперь нервно выдыхал, пока Настя, с присущей ей деловой хваткой, сообщила, что ей нужно что-то перепроверить, а потом она его обязательно позовет.       Голубые глаза скользнули по комнате, остановившись на забытом телефоне девушки, который лежал на столике. Внезапно раздалась вибрация, раздражая своим резким скрепом о стекло поверхности, и Даня, с явным недовольством, подошел ближе, чтобы увидеть, кто именно звонит. На экране появилась совместная фотография Насти и Руслана, сделанная явно где-то в отпуске. Шатен обнимал ее, а она, будто не замечая ничего вокруг, нежно поправляла браслет на своей руке.       В приступе детской шалости Дане вдруг захотелось взять трубку, чтобы выпалить какую-нибудь глупость, заставляя парня на том конце провода выбеситься. Это определенно подняло бы ему настроение, позволив хоть на миг отпустить этот предконцертный мандраж. Но, словно сам не понимая зачем, его палец нажал на кнопку сброса. Даня вдруг смутился от своего же поступка, но тут же удивился, когда через секунду вызов повторился. И он, не раздумывая, снова скинул его.       Это вдруг напомнило ту старую игру из аркадных автоматов, где молоточком нужно было бить по вылезающим из нор бобрам. Только здесь вместо бобров появлялся вызов, а вместо молоточка — кнопка сброса. Его вдруг начало веселить это странное противостояние, даже если в итоге выяснится, что именно он был инициатором этого мелкого раздражения. Правда, как он себе с усмешкой подумал, была на его стороне. Если он намерен потрепать нервы Руслану, то имеет на это полное право.       У Дани была всего секунда, чтобы успеть вернуть телефон на место, когда дверь гримерки распахнулась, и в проеме показалась Настя. — Разогрев к концу подходит, идешь? — она чуть облокотилась о дверной косяк. Усталое лицо, слегка припухшие веки и руки, скрещенные на груди, выдавали колоссальное напряжение этого дня. — Да, — парень быстро кивнул, бросив мимолетный, чуть озирающийся взгляд на столик, где телефон девушки теперь молчал. Победно усмехнувшись про себя, он проследовал за ней, мысленно ликуя, что Настя, слишком поглощенная работой, совершенно забыла о своем гаджете.       Пройдя по узкому, слегка гулкому коридорчику, они вдвоем оказались за кулисами, где царила особая, электрическая предконцертная атмосфера. Обменявшись немым, ободряющим взглядом, они заверили друг друга в том, что все пройдет идеально. Даня же не переставал отмечать, насколько Настя была надежным и понимающим человеком. Их приятельские отношения, выстроенные на взаимном уважении и поддержке, теперь ощущались как самая твердая почва под ногами.       В этот момент послышались голоса, а первые, узнаваемые секунды собственного трека уже заполнили пространство звуковыми волнами. К лицу Дани тут же подступил жар, пока Настя быстро сунула ему в руку микрофон, показала большой палец вверх и тепло, ободряюще улыбнулась.       Резко выдохнув пару раз, чтобы сбросить остатки напряжения, Даня выбежал на сцену. Он тут же выпалил какую-то шутку, мгновенно включая публику в свою энергетику. Не в муторное построение действий, не в тоску и тяжесть прошлых дней, а в полную отдачу себя здесь и сейчас. И в голове пульсировала лишь одно:

«Собрал полный зал не только в столице.

Действительно собрал»

      Простая, но такая значимая мысль заставляла сердце биться чаще, отдаваясь эхом в ребрах. Даня смеялся про себя, чувствуя внезапный прилив чистой радости, пока сцену заливал яростный свет прожекторов, выхватывая его из темноты зала. Голос, усиленный мощью микрофона, уверенно и глубоко заполнял пространство, став коллективным выдохом от напряжения.       В то же время, в одной из квартир на Невском проспекте Санкт-Петербурга, горел свет лишь на кухне, создавая островок тепла посреди наступающих сумерек. Через приоткрытое окно доносился шум проезжающих машин, а вместе с ним в комнату проникал холод. На берегах Невы вечер только начинал расцветать, солнце лишь собиралось коснуться горизонта, окрашивая небо в первые робкие закатные тона.       Руслан, только что вернувшийся домой со студии, сидел посреди этой призрачной полутьмы. Взгляд его был прикован к молчаливому телефону, лежащему на столе. Усталость с непривычки давала о себе знать, и он машинально тер ледяными пальцами то одно запястье, то другое. Непривычная нагрузка на руки от работы, от постоянного напряжения, заставляла их ноюще болеть, и он инстинктивно пытался согреть их, размять онемевшие суставы.       Настя скинула несколько раз трубку, пока он находился на студии. И парень точно был уверен в том, что на тот момент концерт еще не начался. Да, и если бы она была занята, то просто проигнорировала бы звонок, а не стала бы настойчиво сбрасывать вызов.       Руслан пытался сохранять рассудок, заставляя себя быть здравомыслящим партнером, списывая этот момент на тысячи возможных причин: спешка, занятость, потеря телефона. Но, несмотря на все его усилия, к горлу подступала удушливая, едкая ревность, подкидывая в кострище его фантазий все новые поленья. Эти образы рисовались с пугающей ясностью: ни то измены, ни то флирт, ни то что-то еще, более болезненное и разрушительное.       В квартире стало совсем зябко, пробирающийся сквозь щели холод проникал под кожу, оседая где-то в мышцах. За окном уже полностью стемнело, и парень, наконец, решился встать, чтобы захлопнуть створку окна. Стресс заставлял тело мелко дрожать, и, парадоксально, этот пронизывающий холод казался почти успокаивающим. Будто если промерзнуть до костей, можно заглушить внутренний пожар ледяной водой, перестать чувствовать хоть что-то.       Солнечный день сменился резким, ледяным порывом ветра, что с силой ударил в стекло. Как и всегда, дни сменяли ночи, но Руслану нестерпимо хотелось верить в другое, единственно верное правило: после любой, даже самой долгой ночи, неизбежно наступает рассвет. Но этот рассвет никак не мог пробиться в его сознание, словно он застрял где-то на далеком севере, где полярная ночь сгущает краски месяцами.       Однако, когда парень резко обернулся, опуская прохладную ручку окна, на столе завибрировал телефон. Руслан широко улыбнулся, почти хищно, тут же хватая его и принимая входящий вызов. Мысли о том, что Настя иногда доводит его своей чрезмерной дотошностью и звонками, он решил отложить на потом, заперев их в дальнем, пыльном ящике подсознания. — Привет, я уже в номере, — послышался из динамика голос девушки, выдохнувшей всю накопившуюся усталость после суматохи концерта. Затем раздался тихий шорох, будто она стягивала с себя пальто, — Ты как? — Я на студии был весь день, — ответил Руслан, старательно придавая голосу легкомысленность, — Чего трубку сбрасывала? — Когда? — послышалось искреннее замешательство, смешанное с детским испугом, словно она на секунду прикусила язык, — Ты мне звонил?       Парень ощутил знакомый укол надменности, не в силах унять желание докопаться до истины: — Ну, посмотри в последних вызовах, — не понимая ее замешательства, но все же настаивая, продолжил он, — Нет пропущенных? — Есть… — Повторить мой вопрос? — Руслан, я не видела этих пропущенных на экране, — Настя говорила уже заметно виновато, инстинктивно пытаясь не втягивать этот разговор в новый, неизбежный конфликт, — Но я не видела, а не сбрасывала. — Нет, Настя, ты сбрасывала, — более твердо повторил Руслан, хотя злость и желание ругаться вдруг куда-то испарились, уступив место теперь привычной апатии. — Но ты звонил, когда я концертными вопросами занималась, я даже не помню, где телефон был в тот момент. Может быть, это проблемы сотового оператора? — Да, наверное, так и есть, — шатен специально согласился, чтобы поскорее прервать этот бессмысленный диалог. Но в глубине души, там, где только что поселилось хрупкое затишье, закралась тоскливая мысль. Он почему-то был уверен, что этот «глючащий сотовый оператор», сбрасывающий звонки, был не сбоем сети, а рыжим выскочкой. — Ты знаешь, — голос девушки прозвучал совсем вымученно, — А я ведь скучаю по тому, как раньше было…       Руслан сразу уловил эту тонкую нотку усталости, эту тихую мольбу, прозвучавшую в словах. Молчание, которое повисло между ними, было не паузой, а целым океаном невысказанных чувств. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором промелькнули знакомые образы. — Мне не хватает наших вечеров, — ее голос стал тише, интимнее, — Когда мы просто сидим рядом на одной кровати. Ты что-то рассказываешь о своем дне, о работе, а я слушаю, прижавшись к твоему боку. Без всей этой… суеты.       На другом конце линии, вероятно, она перебирала пальцами края одеяла, пытаясь оживить в памяти то физическое присутствие, которого ей так не хватало. — Я знаю, — Руслан почувствовал, как в глубине груди, там, где холод одиночества начал было пускать корни, зарождается крошечный огонек тепла, — Я тоже скучаю. Очень. — Мы все исправим. Вернемся к прежним вечерам. Я знаю, это будет непросто, но мы сможем. А пока… — она вновь сделала паузу, но на этот раз это была пауза обретения, — Пока ты там, на студии, пытайся что-то сделать. — Я действительно пытаюсь. — Мы справимся, Руслан.       Странной, почти болезненной была эта беседа. Обсуждать не будущее, которое казалось зыбким миражом, не настоящее, которое ощущалось блеклым, неудовлетворительным и полным трещин, а только прошлое. Прошлое, которое теперь стало единственным источником утешения, единственной реальностью, где они оба, казалось, чувствовали себя цельными и по-настоящему счастливыми.       Руслан ощущал это как двойную, коварную ловушку. С одной стороны, эта вымученная ностальгия по тому, что когда-то было, была сладостной, почти наркотической, но вместе с тем опустошающей. Она кормила его иллюзиями, но совершенно не насыщала, оставляя лишь привкус горечи. Он чувствовал, как его прежняя способность наслаждаться настоящим, ощущать полноту жизни, угасает с каждым таким разговором. Да, с каждым днем, если быть честным с собой. Он теперь уже привык съедать себя подобными мыслями, выискивая виноватых, скорее, внутри себя, чем во внешних обстоятельствах.       Но сейчас, слушая Настю, парень заметил нечто новое, тревожное и одновременно обнадеживающее. Он увидел свое отражение в ее голосе. Она тоже больше скучала по тому идеализированному, выцветшему от времени, но такому комфортному образу их отношений, чем наслаждалась ими в полной мере здесь и сейчас. Настя, как и он, застряла в этом липком, сладко-горьком прошлом, не в силах отпустить его и ступить в неизвестное будущее. — Как прошел концерт? — язык неловко обвел зубы, прежде чем Руслан смог сформулировать этот вопрос.       Он бы с легкостью признался себе, что ему искренне плевать на детали, но это было бы очередным самообманом. Просто не хотел слышать, что все прошло отлично. Потому что это означало бы, что мир действительно продолжает свой ход, набирает обороты, а он сам застрял на одной и той же избитой пластинке.       Настю тоже тяготила эта неопределенность в их отношениях, но… в остальных сферах ее жизнь, казалось, текла дальше. Она находила силы двигаться вперед, ставить новые цели, добиваться их. Только Руслан оставался в этом «полгода назад», не собираясь ни возвращаться, ни, что страшнее, начинать дышать настоящим. — Все отлично прошло, — девушка тут же оживилась, а в голосе прозвучала неподдельная гордость, — Даже лучше, чем я ожидала.       Шпагина продолжала свою речь, щедро делясь деталями о концерте, о Дане, который блистал на сцене, о своей работе, наполненной новыми свершениями. Но Руслану хватило всего лишь одного слова «отлично», чтобы остальной поток ее слов превратился в плотную, неразборчивую вату, сквозь которую не могло пробиться ни одно живое чувство. Он слушал ее, но уже не слышал. — И Даня сегодня выложился на все сто. Это здорово, гореть своей работой настолько сильно. Даже какую-то шутку кинул вначале…       Слово «гореть» ударило по парню с неожиданной, почти физической силой. Собственный внутренний огонь, который так яростно разгорался лишь в моменты творческого шторма, сейчас был тусклым отсветом чужого, яркого пламени. Даня, судя по всему, сумел капитализировать свою нервозность, превратив ее в чистый, осязаемый триумф.       Руслан покрепче сжал телефон, ладони мгновенно вспотели. Он почти физически ощущал ту сцену: залитое светом пространство, взрывающийся зал, и Даня, купающийся в этом, в той неистовой энергии, которую он сам, Руслан, так отчаянно пытался сгенерировать в своей питерской студии. — Здорово, — голос прозвучал глухо. Парень не желал хвалить Даню, не желал радоваться чужому успеху, который казался прямым укором его собственной, удушающей стагнации. — Как искренне, — тут же усмехнулась Настя, отвечая тонким сарказмом, — Руслан, ты в порядке? Извини, что опять про Даню, — и сразу слишком очевидно сменила тему, — Кстати, ты же обещал, что сегодня сядешь работать над альбомом. Ну как?       Обещал. Еще одно слово повисло в воздухе.       Руслан все еще сидел, не выпуская телефон из сжатой руки, чувствуя физический вес своего невыполненного обязательства. В то время за тысячи километров жизнь била ключом, и его коллеги двигались вперед, стремительно оставляя его на берегу вчерашнего дня.       Такая мысль была куда хуже любого сброшенного вызова. Поработать-то он поработал, но готового, осязаемого результата, того самого, что можно предъявить миру, не существовало. — Да, все отлично, — улыбнулся Руслан, намеренно выделяя последнее слово, но его девушка, вероятно, утомленная собственными заботами, даже не уловила этой едкой иронии. — Рада за тебя. Я скоро приеду, Руслан. Пожалуйста, не нужно нагружать себя слишком много и…       И опять эта дотошная, почти материнская забота вернулась в их диалог, вызывая на его губах горькую усмешку. Он-то надеялся, что хотя бы этот разговор сможет пройти без этой вечной опеки, но нет. Мир вокруг него, казалось, состоял из напоминаний о том, чего он не делает, чего не достиг.       Парень вновь пропускал сквозь сознание половину ее слов, не слушая уже, а лишь улавливая обрывки фраз об отдыхе и здоровье.       Разговор закончился на общих, дежурных словах «приличия ради», не на искренних порывах праведных чувств, а скорее скомкано, как непрошеное письмо, которое бросают в ящик, не читая. Разговор не спустил парня в бездну сомнений, но и не вытащил из нее. Ничего не менялось все эти дни, время остановилось, замерло в одной точке, и эта неизменность начинала пугать.       Будто та крамольная, но такая манящая мысль о том, чтобы оборвать вообще все нити, начать с нуля, а главное — сбежать, эта мысль вновь обретала смысл.       Руслан уже успел сходить в душ, где под теплой водой мысли не меняли своего привычного хода. Теперь он вдруг чувствовал острую потребность быть где угодно, но только не одному.       Мокрые пряди, остывая в прохладном воздухе квартиры, неприятно цеплялись за кожу затылка, и вместе с ними начало свое медленное, тягучее наступление недомогание. Была ли эта тяжесть в голове платой за часы, проведенные в студии? Казалось, череп стал ощутимо тяжелее, сдавливаемый изнутри.       Когда Руслан, наконец, погрузился в мягкость подушки, влага его волос, смешавшись с грузом дня, ощущалась как мокрое полотно. Медленно эта тяжесть начала просачиваться вглубь, неся с собой не острый, пронзительный укол, но ноющую боль. Будто внутри черепа расширялся тугой, раскаленный обруч, каждый оборот которого отзывался на малейшее движение головы. Подушка теперь обжигала неприятным холодом и влагой, лишь усугубляя это давящее состояние.       Парень метался в темноте, пытаясь укрыться под одеялом, но сон упорно ускользал. Раздражение тонкой паутиной окутало его до самых кончиков пальцев. Отдохнуть хотелось невыносимо, но боль не позволяла отпустить контроль. Коснувшись телефона, он тут же почувствовал, как глаза его свело судорогой, как от внезапной, ослепляющей вспышки. Глаза зажгло, и то значило только одно: мигрень.       С глухим, проклинающим стуком он отбросил телефон на свободную часть кровати, отворачиваясь от окна, от любого, малейшего света. Лицо погрузилось в спасительную, но теперь уже бессильную темноту. И сон все равно упорно не желал приходить.       Теперь же с пугающей настойчивостью покой рвала на части дрожь вибраций со спины. Руслан, охваченный вспышкой чистого гнева, резко развернулся. Рука метнулась к телефону, и сквозь жгучую, будто песком натертую боль в глазных яблоках, он заставил себя разблокировать экран.       Звучный выдох сорвался с губ, вырывая из груди остатки спокойствия, когда парень, едва справляясь с жгучей болью, нажал на уведомление. Его тут же перенесло на страницу своей девушки, куда одна за другой загружались ее истории. Репосты с прошедшего концерта, будто издеваясь, добавляли мучительной головной боли.       Знакомый зал Новосибирска, где когда-то выступал и он сам, теперь был заполнен светом и восторгом, но на сцене был не он, а Даня. Руслан чуть добавил звук, и едва уловимый гул толпы тут же тошнотой отозвался к горлу. Смотрел бы он эти видео без мигрени — было бы тошно, а с этой пульсирующей агонией, сравнимой разве что с раскаянием за все грехи жизни, это было невыносимо.       Шатен ненароком попытался вспомнить все свои проступки, все грехи, совершенные за жизнь, чтобы поверить в карму, чтобы списать все на нее. Но глаза жгло невыносимо, по голове будто стучали тяжелым молотком, и к горлу не переставала подступать горькая кислота, пока видео одно за другим мелькали на экране, сменяя друг друга.       По глупой, необъяснимой прихоти Руслан, неохотно и желанно одновременно, перешел на аккаунт Дани. Второй раз он поддавался этому детскому, нелепому импульсу, заходя на страницу, где, казалось, ничего не изменилось. Сознание невольно отметило, что Даня, видимо, такой же нелюбитель выкладывать фотографии, такой же скрытный, как и он сам.       Но тут же сознание лихорадочно попыталось найти хоть какой-то смысл в этом ничего не значащем замечании, отчаянно пытаясь ухватиться за хоть какую-то ниточку логики. Хотя боль в голове, или, быть может, всеобъемлющая бессмысленность происходящего, так и не позволили ему найти ни единого ответа.       Иконка с историями подсвечивалась ярким огоньком, и Руслану сейчас было абсолютно все равно — увидит ли Даня его просмотр или нет. Но история была всего одна, снятая сразу после концерта, и на ней выскочка был… с Настей.       Самая обычная, ничего не значащая фотография из гримерной комнаты, абсолютно дружеская, даже больше коллегиальная, чем приятельская. Они стояли рядом, улыбались в камеру, их плечи едва касались друг друга. Ничего особенного, ничего, что могло бы вызвать бурю эмоций. И именно эта обыденность, эта непринужденность, казалось, ударила по Руслану сильнее всего.       Шатен сощурился, силясь разглядеть детали, и сквозь эту мучительную дымку вдруг пробилась едкая усмешка. Он сам, словно глупый мышонок, влез в эту искусно расставленную мышеловку, очевидно выставленную будто для него. Только вот это логическое знание, это понимание того, что все это было специально, совсем не успокаивало его, не позволяло почувствовать себя хоть чуточку умнее.       Парень отчаянно попытался вжаться головой в подушку, надеясь, что мягкость хоть немного притупит боль. Липкий переизбыток неприятных внутренних и физических ощущений, заставлял его отбросить телефон подальше, попытаться заснуть.       Но в тот самый момент, когда он уже почти погрузился в темноту, на экране телефона мелькнуло уведомление о том, что Даня подписался на него. И от этой наглой выходки, от этой тупой игры, в которую они оба погрузились с головой, от всего этого разом Руслану захотелось искренне, громко и истерично расхохотаться.       Вместо этого, он лишь сделал то, чего от него явно ждали, сделал одолжение, подписываясь в ответ. Затем выключил телефон и бросил его обратно от себя, не дав себе времени передумать, боясь, что еще что-то сможет смутить его или отвлечь.       Интересно, сработает ли когда-нибудь полностью правило о рассветах после темных ночей? Но к утру Руслан забыл все просмотренные истории, все гнетущее состояние, как и ту мимолетную подписку. Глаза пытались проморгаться, но их больше не резало от света. Он чуть приподнялся на локтях, а взгляд скользнул за окно. Уже точно властвовала дневная пора, но небо было плотно укутано облаками. Никуда не хотелось, даже встать позавтракать.       Парень вновь опустился на подушку, переворачиваясь на бок, утыкаясь щекой в ее прохладную мягкость, натягивая одеяло до самой шеи. Рука по привычке ловко нащупала телефон, который он, с облегчением, выключил перед сном, а теперь, будто в предвкушении чего-то, прожимал кнопку включения.       Экран ожил, вспыхнув знакомой заставкой, а затем мелькнули уведомления и, конечно, пропущенные вызовы от Насти. В голове тут же мелькнула удручающая мысль, что он отвратительный партнер, ведь первая реакция было немое, подспудное раздражение от того, что ему предстоит перезвонить.       Следом пробежало осознание, что, вероятно, он проспал слишком долго, что его, скорее всего, искали, переживали и волновались. И вот уже раздражение сменилось тупым, ноющим чувством вины, мягко сдавливающим грудь. Все же, парень пообещал себе, что перезвонит, хотя бы когда полностью проснется от этой дремы.       Казалось, Руслан торгуется с самим собой, выторговывая идеальное поведение в отношениях, пытаясь выстроить лучшую версию себя.       Но на этом и ночные воспоминания с просмотром чужих историй и нелепыми подписками вернулись обратно в голову. Руслан, абсолютно неохотно, перешел в приложение, замечая, что теперь они с Даней взаимно подписаны. Имело ли это хоть какой-то смысл или какой-то стратегический ход? Нет, абсолютно никакого. Разве что теперь Даня мог спокойно капать на нервы своим существованием даже на расстоянии, и тем более играть на чувствах ревности к Насте. И Руслан был готов поклясться, что вчерашняя фотография с его девушкой была именно тем самым ходом.       Тушенцов вновь убрал телефон, теперь протирая ладонями лицо, пытаясь смыть с себя наваждение. Может быть, у него просто слишком большое самомнение? Или это паранойя, разыгравшаяся на фоне усталости? Даня мог выложить что угодно просто так, как и подписаться, без всякого скрытого смысла. Может быть, Руслан и вовсе занимался этими детскими глупостями сам с собой, устраивая себе ненужные истерики? Но он тут же покачал головой, будто вступая в спор сам с собой. Нет, Даня ясно дал понять, что не оставит в покое ситуацию со слитым туром.       Все-таки разговоры по душам с самим собой, пришлось отложить, потому что звонил, как и следовало ожидать, никто иной, как Настя. И парень, прикрыв глаза, принял вызов, так и продолжая лежать на подушке, не желая начинать этот день. — Руслан, — она явно находилась на улице, потому что порывы ветра пытались перекрыть сталь ее голоса, — Ты спишь до сих пор? — Только проснулся, — собственный голос прозвучал слишком хрипло в тишине спальни, — Ночью неважно себя чувствовал, вот и отсыпался за день. — А телефон зачем выключил? — Он разрядился, — Руслан соврал сразу, даже не задумываясь. Скажи он о мигрени, о мучительной боли, которая буквально выворачивала его наизнанку, как это могло бы перерасти в часовой прием у «терапевта» по телефону, чего с самого утра категорически не хотелось, — Если что, я просто за день устал. Со мной все в порядке, — тут же добавил парень, лишь бы не затягивать эту тему, — Вы еще в Новосибирске? — Почти, — в шутливой форме добавила Настя, как будто она ждала именно этого вопроса, — Мы на вокзале уже, следующий Омск. — Здорово, — без какого-либо энтузиазма выдохнул Руслан, косясь на облака за окном.       Под голос любимого человека, облака лениво тянулись по бездонному полотну неба. Тело, словно пролежавшее в теплой воде целый день, было ватным, будто день не только начался. В груди сжималось странное чувство, желание раствориться в этой тягучей, обволакивающей немощи, где даже голос, что с другого конца линии струился, такой близкий и желанный, одновременно стал раздражающим. Слова разбивались о неприступную стену усталости, не находя пути к его сознанию, так и оставаясь непонятыми.       Внизу, у дома, пульсировал неукротимый поток, превращаясь в навязчивый шум в голове, а облака, нетронутые земной суетой, казались из другого мира. То ощущение ватной, расплывающейся субстанции, что окутывало его, не могло сравниться с ощущением, когда сама реальность закупоривала пути к спасению.       Городской трафик сжимал со всех сторон, каждый звук, даже голос Насти застревал в горле, не находя выхода. В голове царил тот же хаос, что и на дороге, где каждый спешит, давит, стремится обогнать, но вся энергия рассеивалась в бесплодной борьбе, создавая лишь иллюзию движения. И только в этом безмолвном беге облаков Руслан находил ту хрупкую нить. — Я тебе позвоню, когда мы будем уже в Омске, хорошо? — сквозь всю картину созерцания мира пробился голос Насти, наполненный нежностью, на что парень лишь кивнул, только потом опомнившись, что они говорят по телефону. — Да, я буду ждать. Хорошей тебе дороги, — слова слетели с губ сами собой, а затем, что-то в дополнение, что вертелось на языке, вырвалось следом, — Люблю. — И я.       Разговор был окончен, но ни легче, ни тяжелее ему вновь не стало. Совсем никак, будто силы на любовь, на ревность, вообще ни на что больше не оставалось. Руслан протяжно вздохнул, переворачиваясь лицом в подушку, надеясь утонуть в ней. Хватило его на пару коротких секунд, а драматичное страдание не вышло, потому что легкие быстро потребовали воздуха.       В комнате все было так же тихо и пусто, лишь тени, проползавшие по противоположной стене из-за плотно укутавших небо облаков, создавали иллюзию движения. Голова так и лежала на боку, отчего шею начинало сводить. Но Руслан резко вернул телефон в руку, не меняя положения, даже не отрывая руки от матраса, будто поднять гаджет уже было непосильной тяжестью.       Заниматься ерундой сейчас казалось единственным возможным делом, а заниматься самобичеванием — еще лучшей идеей. И по поисковой строке быстро проскочил запрос: «что делать, если ничего не хочется». Но первым сайтом вылез тест на депрессию, от чего глаза тут же закатились от тупости, то ли своего поиска, то ли от существования каких-либо диагнозов. Он тут же смахнул все вкладки в телефоне, теперь залипая на главный экран, где расположились заставка и значки всех приложений. Но дальше дело никуда не двигалось. Главный экран начинал мерцать, а парень упорно прожимал в пустое место, чтобы заставлять его светиться дальше, сам не знал зачем, но упорно продолжал.       Нужно было подняться с постели. Очевидно, что пролежав целый день в кровати, ничего не изменится. Не хватало еще и потакать своей слабости, превращая эту апатию в повседневность. Руслан не то чтобы не верил в диагнозы, но понимал, что чаще всего люди сами себя загоняют в такое состояние, когда полностью распускают себя, теряя контроль. И планировать быть депрессивным человеком он категорически не хотел, ведь это было так глупо…       Мягкая, чистая простынь, казалось, пленила его, обволакивая все тело теплом и свежестью, отчего на каждую мысль о том, чтобы встать, тут же появлялась следующая: «Еще пять минут полежу, тогда точно встану». По какой-то детской прихоти, Руслан даже сверял время на телефоне, каждый раз перенося момент подъема: то ровно в десять минут, то в двадцать. Но эта игра с самим собой так и не привела к действию. Так пролетело еще полтора часа бессмысленного листания страниц вкладок.       Часы показывали около трех часов дня, и восемь неровных минут лишь намекали на то, что можно полежать еще две, но парень резко поднялся, усаживаясь на кровати. Руки тут же подперли подбородок, локтями опираясь о согнутые колени. Взгляд вновь пробежался по комнате, выискивая хоть что-то, что могло бы вырвать его из этого оцепенения. И по телу прошла волна раздражительности за собственную апатию. Он ничего не потерял, у него есть любимый человек, а еще две руки и две ноги — значит, возможность жить и работать дальше есть. Все было относительно хорошо, но откуда тогда эта тягучая, всепоглощающая опустошенность?       Руслан мыслями вновь вернулся к тому, что произошло полгода назад. Нельзя же вечность топтаться над этим, да и имело ли это вообще изначальную точку конфликта с самим собой? — Как же все зае… — выдохнул он одними губами, даже не шепча.       Сжатые челюсти не давали звуку вырваться наружу, лишь тонкий, свистящий воздух проскользнул между ними, сопровожденный непроизвольным, болезненным спазмом в области шеи.