Авторское право

Одиннадцатая глава

«Теорема замкнутого пространства»

      Вечер окутал Петербург темнотой, пока Невский проспект мерцал, озаренный теплым светом фонарей. Толпы людей сновали по вокзалу, создавая своеобразный, почти осязаемый гул паники. Кто-то бродил по одиночке, а кто-то прощался в слезах. Привычно было все, те же действия и настроения, что и в аэропортах. Но была какая-то своя, особая, почти мистическая магия в вечернем вокзале, словно здесь время замедлялось.       Руслан стоял самым последним, держа в руке паспорт и телефон, пальцами нервно приближая билет на экране. Весь вагон уже почти прошел, заняв свои места, только рядом прощалась какая-то парочка.       Карие глаза вдруг застыли на совсем юных подростках, что горячо и слезливо прощались, лица освещались пламенем первой большой любви и горечью неизбежного расставания. Руслан вполне бы мог провести параллель с тем, как сам когда-то давно, перед каждым туром, прощался с Настей, как в последний раз. Но мозг словно устал и от прожитого дня, и от жизни в целом, поэтому он лишь весело хмыкнул, смотря на эту картину.       Скрип тормозов соседнего поезда тут же вывел его из задумчивости, а добродушная, полная проводница поприветствовала, проверяя паспорт: — Задерживаетесь, молодой человек, задерживайтесь, — совсем тепло проговорила она, отдавая документ обратно владельцу, — Молодые, все в последнюю минуту, — и как-то загадочно вздохнула.       Руслану, казалось, доставляли особое настроение такие добродушные тетки, которые всегда болтали по-доброму, с какой-то бабушкинской заботой. Но раздражать его такие начинали так же быстро, если не смолкали, а продолжали болтать. Проводница же, казалось, имела эти рамки, чем вызвала слабую улыбку. — А вам особое приглашение нужно? — крикнула она стоящей позади парочке, и Руслан чуть обернулся на них, хотя сам стоял уже в тамбуре. Он заметил, как паренек, в порыве юношеской решимости, кивнул и, обняв свою девушку еще раз, пробежал к поезду, — Провожать обоих по местам не нужно?       Руслан переглянулся зачем-то с этим пареньком, словно в его лице увидел искаженное отражение себя самого, каким он был когда-то, полным пылкой страсти. Затем, кивнув, он пошел по коридору, выискивая свое купе.       Тут же поезд издал протяжный гул, предвещая начало пути, а незнакомец подбежал к окну, махая девчонке, и тот силуэт на фоне мелькающих огней вокзала казался одновременно хрупким и полным отчаяния. Стук колес ритмично сливался с шумом ветра от набирающей скорость, но почему-то картина влюбленного парня была до жути интересна, заставляла остановиться в потоке собственных мыслей. И параллель со своими отношениями нарисовалась сама собой.       Руслан почти не помнил, когда в последний раз его сердце отзывалось таким отчаянным, всепоглощающим чувством любви. Знал только, что со временем пылкая страсть уступает место тихой, размеренной нежности, оседая тонким пеплом на некогда бурном костре чувств. Но сейчас он ощущал покалывание в пальцах, будто жаждал вновь испытать то трепещущее чувство, от которого замирает дыхание.       Вокзал за окном превращался в призрачный мираж, растворяясь в вечерней дымке. Но паренек, застывший в юношеской драме, все еще стоял у окна, набирая номер телефона. Руслан вдруг остро почувствовал, как тесное пространство купе сжимается вокруг него, словно он оказался внутри чужой, слишком яркой драмы, став невольным наблюдателем за тем, что когда-то было и у него.       Дверь нужного купе встретилась взгляду быстро. И ища спасения от чужого счастья, которое так остро кололо собственной пустотой, Руслан резко дернул ручку вбок. — Как же так повезло, что было двухместное купе, — он недовольно выдохнул, а взгляд сверкнул на Даню, который уже полностью расположился.       Тот лежал в каких-то спортивных штанах, опираясь о подушку, погруженный в мир своего телефона. Голубые глаза лишь лениво метнулись на вошедшего, а потом вернулись обратно. — Можешь спать в тамбуре, я не против, — холодно ответил Кашин, который был уверен, что Руслан не придет на вокзал, что забьет на просьбу, но тот вновь показывал это свое отношение к партнерше.       Руслан ничего не ответил, только скинул рюкзак на столик между койками и принялся разбираться с постельным бельем, что, сложенное в упаковках, лежало на его полке. В самом купе витал тонкий, едва уловимый аромат, видимо, парфюма Дани, что вызывало новую, едва заметную вспышку недовольства. Но безразличие того было только на руку, позволяя сохранить ту дистанцию, которую шатен так тщательно отстаивал со всеми.       Спокойно заправив все простыни, Руслан плюхнулся на свою полку. Правда, тут же словил какой-то презрительный взгляд. — В уличном в постель? — ненароком обронил Даня, так и не убирая взгляда от своего гаджета. Ведь это бы означало явное приглашение к разговору, которого обоим так не хотелось. — Не ты же здесь спать будешь, — буркнул Руслан, покосившись, а потом вытянул телефон, доставая наушники. Он сразу включил какую-то аудиокнигу, которую все никак не мог дослушать нормально, и открыл параллельно билет, отмечая, что в этом пространстве им предстоит находиться почти двадцать два часа, почти целые сутки, запертые вместе.       Тесное пространство, наполненное чужим запахом, чужим присутствием, буквально в полуметре, казалось начало давить на Руслана, сжимая грудь. Воздух становился гуще, распыляя невысказанное напряжение, которое витало между ними. Тишина в купе сгущалась с каждой минутой, становясь почти осязаемой. Сквозь наушники лишь стук колес доносился, да редкие, едва слышные шмыги носом Дани.       Руслан же, лежа на своей полке, чувствовал всю эту атмосферу, будто пропитался ею. Скрип поезда, шаги с тамбура, звук с телефона Дани, звуки, привычные для любого другого путешествия, сейчас казались чудовищно громкими. Каждая клеточка тела кричала о желании вырваться, о невозможности дышать полной грудью в этом навязанном пространстве, где он был вынужден делить не только воздух, но и саму возможность покоя.       Даня, словно не замечая тяжести атмосферы, полностью погруженный в свой мир, продолжал листать ленту телефона. Но, казалось, его поза выдавала, что и он не испытывает никакого комфорта от этой ситуации. В воздухе повисла невысказанная претензия, скрытый вызов, направленный Руслану.       Первые два часа поездки в одном купе дались не так отвратительно, как обоим подумалось изначально. Каждый из них старался игнорировать существование другого, усердно занимался своими делами, но тишина между ними становилась не успокаивающей, а скорее, звенящей с каждой минутой. — Свет выключу? — голос Дани прорвался сквозь плотное звучание аудиокниги. Шатену отчаянно хотелось притвориться, что он ничего не услышал, пропустить этот вопрос мимо ушей, но молчание было бы слишком очевидным. Пришлось кивнуть, — Отлично, — Даня рывком поднялся с полки и, щелкнув по выключателю, улегся обратно, — Спокойной ночи.       Руслан лишь глухо фыркнул в ответ.       Мрак окутал купе, и теснота, казалось, стала еще более невыносимой. Руслан чуть повернулся, пытаясь разглядеть в полумраке фигуру соседа, который, укрывшись с головой под одеялом, отвернулся спиной, явно погруженный в попытку уснуть. Шатен уже готов был вернуться к монотонному голосу аудиокниги, когда тишину вновь разорвал ехидный смешок: — Все еще планируешь тур? — даже не обернулся. — Не твоего ума дело, — парировал Руслан с ледяным спокойствием, стараясь не выдавать, насколько сильно эта «игра в друзей» действовала ему на нервы, — Ты, кажется, свой концерт вообще пропустил. — Это была твоя хотелка, Руслан, — Даня внезапно перевернулся на полке, теперь его глаза смотрели на парня через столик. В голосе будто так и звучала попытка вызвать вину, — Так откуда столько… ненависти ко мне? — Много чести, — буркнул Тушенцов, все еще не сводя взгляда. Он машинально поставил аудиокнигу на паузу, но наушники так и остались на нем, — Ненависть — это одержимость, это думать о человеке постоянно. А у меня к тебе… лишь неприязнь. — Подожди, а думать о человеке, быть им одержимым — разве это ненависть? По-моему, это отношения, — хмыкнул Даня, подпирая голову рукой, — Неприязнь была бы, если бы тебе я не нравился, и ты бы скептически относился ко мне, а ты чуть тур не сорвал. Это не «неприязнь», Руслан. — Ты выключил свет, чтобы спать — так спи. — Считаю, что ты слишком очевидно тему переключил, — паясничая, продолжал парень, уводя обратно к той теме, которая была интересна ему. — Не устань считать, — бросил Руслан, чувствуя, как под напором этих слов приходится заново возводить свою привычную стену. Он резко отвернулся, снова включая звук наушников, но аудиокнига казалась теперь приглушенной, будто тонула в густом воздухе.       Темнота, принесенная Даней, не спасала, а скорее, превращалась в зыбучие пески, в которых парень тонул. В кончиках пальцев вновь заплясало знакомое покалывание.       Руслан не мог просто лежать. Тело требовало движения, действия, чего угодно, лишь бы вырваться из этого гнетущего плена. Но каждое шевеление одеяла, каждый шорох простыней, каждый скрип полки лишь усугубляли его дискомфорт. Он повернулся к полке Дани, наблюдая за его неподвижным силуэтом в темноте. Что если… Мысль, глупая и детская, но до ужаса притягательная, зародилась в голове: что если он сделает что-то, что выведет его из себя? Просто сбросить что-нибудь с тумбочки? Это было интересно до смешного абсурда, почти комично.       Руслан сжал кулаки под одеялом, пытаясь удержать контроль, но внезапно мысль о том, что Даня находится так близко, наполнила необъяснимой тревогой. Даже не тревогой, сколько это было напоминание о собственной хрупкости в последние месяца. Он чувствовал себя загнанным в угол, вынужденным делить крошечное пространство с тем, кто олицетворял все, что он ненавидел и боялся. Ведь Даня с легкостью мог стать тем самым триггером, который сломает любое равновесие или спокойствие.       Привычная бессонница, смешавшись с нервозностью, окончательно выбила из него последние остатки желания спать. Ироничная мысль промелькнула: кажется, он сам себе создал эту ловушку и теперь будет в ней сидеть, пока не доедет до места назначения.       Под одеялом казалось слишком жарко, без него — слишком прохладно. Уличная одежда, в которой он провел весь день, теперь ощущалась неудобной. Подушка оказалась слишком неплотной, чтобы подарить хоть каплю комфорта, будто ее и не было вовсе. Голова, отказывающаяся погрузиться в сон, вновь начала болеть. Неудобное положение, давящая тишина, все это выводило из себя, заставляя Руслана нервно выдохнуть, привычно начиная злиться на собственный организм. Он ворочался из стороны в сторону, отчаянно пытаясь найти хоть сколько-нибудь удобное положение, чтобы тело наконец расслабилось, но все было не так. Наушники уже валялись на столике рядом с телефоном, а от скуки и нежелания сна хотелось буквально лезть на стену.       Взгляд карих глаз застыл на силуэте на соседней полке. Спит выскочка. Размеренно, спокойно сопит себе под нос, почти не двигаясь, но точно спит. И в этот момент в Руслане вновь проснулось желание — хотелось в эту спокойную спину кинуть что-то тяжелое. Потому что если бы Даня не начал этот детский сад с выхватыванием его листов, если бы не спровоцировал до предела, Руслан сейчас лежал бы в своей кровати, а не повелся бы на тупую провокацию и вынужденно ютился бы на этой неудобной полке поезда.       Странное облегчение, от того, что его больше не провоцируют, не трогают, смешивалось с ощущением какой-то внутренней пустоты. И Руслан осторожно ступил на пол, стараясь сделать это тихо, чтобы не разбудить соседа, а сам направился к двери купе. Определенно, нужно было пройтись, чтобы тело, наконец, устало настолько, чтобы обмануть эту чертову бессонницу и уснуть.       Прохладный и гулкий коридор показался спасительным оазисом после душного плена купе. Парень глубоко вздохнул, но воздух почему-то казался слишком разреженным, недостаточным для легких. Сквозь щели проникал свежий поток, омывая лицо, а за окнами проносились ночные пейзажи, в которых тонули мелькающие в темноте огни. Руслан потянул руки вверх, натягивая капюшон и резко оттягивая плечи назад, будто пытаясь максимально раскрыть грудную клетку, чтобы вдохнуть глубже. Он попытался размять затекшие мышцы, медленно проворачивая голову и вслушиваясь в тихое, знакомое пощелкивание в шее.       Поезд мчался, безошибочно следуя намеченному пути, а он сам, казалось, застрял где-то посередине, между прошлым и будущим, которое либо вовсе не виделось, либо представало серым. В тамбуре он смог хоть на минуту отвлечься от навязчивого присутствия Дани, от собственных мыслей, от всего того гнета, что так невыносимо давил изо дня в день. Сердце внезапно забилось быстрее, а потом пропустило удар, заставив его инстинктивно прижать руку к груди, чтобы проверить, бьется ли оно вообще. Вагон покачивало несильно из стороны в сторону, придавая едва уловимый ритм этому вынужденному уединению, и, казалось, напряжение, наконец, начало спадать с тела.       Внезапно ритм поезда перестал быть успокаивающим, скорее стал давить. Руслан вновь попытался сделать глубокий вдох, чтобы унять внезапное сердцебиение, но воздух будто уперся в стену и не шел дальше. Он инстинктивно отшатнулся от окна, прижавшись спиной к холодной стене. Шея напряглась, словно его голову сдавили, а потом возникло острое ощущение, что легкие сейчас просто откажут.       Мир за окном, который еще секунду назад был просто темнотой, теперь превратился в размытое пятно. Руслан сжал зубы, пытаясь удержать равновесие, ощущая, как тело начинает предавать его. Резко пробежала волна жара, а затем сменилась ледяным ознобом, пробирающим до костей, несмотря на то, что он был в теплоте вагона. Он задрожал, не в силах контролировать эту вибрацию, ища опору, но не мог найти ничего крепкого, кроме себя самого, который сейчас казался самым ненадежным.       Парень зажмурился, пытаясь заставить себя успокоиться, но вместо этого слова успокоения самому себе обращались жгучей волной.       К своим двадцати пяти годам он, кажется, нисколько не повзрослел. Будто все вокруг — успех, отношения, карьера, популярность — лишь фасад, призванный создать видимость зрелости, а внутри все продолжали бегать озорные чертята. Правда, если бы они бегали почаще, он был бы рад — ведь гнетущее состояние надоело до невыносимой степени.       Думал ли он о работе Насти, когда запирал Даню в звуковой кабинке? Ни капли. Думал ли о том, что поступает неправильно, срывая «коллеге» концерт? Нет. Думал ли Руслан вообще о чем-то рациональном, когда действовал? Нет, вовсе нет. Машинальное, глупое движение, такое же, как и тогда, когда он слил ссылку на тур Дани. Просто сидел в кабинете Насти, ожидая ее возвращения, чтобы поболтать о пустяках, но ее бесконечные разговоры о Дане, да и сам этот злополучный тур, мозолили глаза на открытой вкладке ноутбука.       Почему Даня в туре, а не он?       В ушах зазвучал нарастающий звон, полностью заглушая стук колес поезда. Все тело начало вибрировать от внутреннего напряжения, и Руслан понял, что не контролирует ни одной своей мышцы. Голова резко качнулась вбок, и он с глухим стуком осел на пол коридора, соскальзывая по стене. Он закрыл глаза и прижал ладони к вискам, пытаясь физически удержать голову на месте, пытаясь удержать остатки рассудка, пока мир продолжал медленно и равнодушно нестись мимо.       Спустя неизвестно сколько пульсация в голове начала отступать. Руслан почувствовал, как внезапно расслабляются мышцы шеи, которые он судорожно сжимал. Озноб сменился густым теплом, которое разлилось по конечностям, унося с собой остроту боли. Он медленно, с усилием, разжал пальцы, которые впились в собственный бок, и теперь смог сделать более глубокий, пусть и хриплый, вдох. Звон в ушах начал стихать, сменяясь глухим, монотонным стуком колес, который внезапно перестал быть угрозой и стал укачивающим фоном. Напряжение спало, оставляя после себя лишь абсолютную слабость.       За окном мелькали обрывки ночных картин, пока Руслан глупо моргнул, ощущая, как веки с каждым разом открываются все неохотнее. Тело наконец-то устало до такой степени, что появилась надежда на сон. Он с трудом приподнялся с холодного пола и, замученный самокопанием и накопившейся виной, медленно прошел к двери своего купе.       Парень только коснулся ручки, как та поддалась, и дверь отворилась сама. В проеме стоял Даня, явно сонный, с растрепанными волосами: — Ты где был? — пробормотал тот, щурясь от слабого света тамбура. В его голосе слышалось не столько требование ответа, сколько констатация факта его отсутствия. — А ты что, не спишь? — непонимающе отдернулся шатен, чувствуя, как сердце постепенно успокаивает свой ритм. — А ты? Я вот в туалет иду, — Даня не стал ждать ответа, а просто протиснулся мимо Руслана, который, замерев в проходе, неосознанно отступил на шаг. — Ну, и иди, — Тушенцов едва успел прижаться к стене купе, когда мимо него, скользнув, прошел Даня, оставляя за собой легкий шлейф своего запаха, который почему-то на секунду показался менее неприятным, чем обычно. — Спасибо, что разрешил, — пробормотал Даня, уже направляясь по коридору к концу вагона.       Руслан оказался в купе один, и теперь покачивание поезда убаюкивало, как и вымотанность за день. Мышцы еще болели от напряжения, а в лопатках застряла острая боль от долгого пребывания на полу. Но он устало опустился на подушку, ощущая, как по телу растекается ватная усталость, сладкое ощущение близости к долгожданному сну.       Лениво накинув на себя одеяло, парень выдохнул и прикрыл глаза, как вдруг услышал отворившуюся дверь. Даня вернулся слишком быстро, но спрашивать не хотелось.       Будто сквозь темноту и одеяло чувствовался взгляд, касающийся самого позвоночника, который не скользил, а ввинчивался в спину. Ощущался этот холодок не кожей, а глубже — там, где нервы сплетаются в тугие узлы. Казалось, что каждый вздох дается с трудом, потому что пропитан этим давлением, этим осязаемым пристальным взглядом, оставляя после себя липкое ощущение незащищенности.       С психом развернувшись, Руслан устремил взгляд на полку напротив. Даня уже тоже лежал, но как ни странно смотрел в его сторону. Карие глаза сомкнулись с голубыми в немом диалоге, так и задавая вопрос: «Что смотришь?».       Даня казался сейчас до непробиваемого спокойным, не таким как обычно, не нарывающимся, не кидающим провокации, а именно сонным, расслабленным, но не перестающим смотреть так прямо. И это беззастенчивое внимание голубых глаз давило молчаливым присутствием. — Ты как-то быстро, — сквозь ровное дыхание послышался тихий, слегка хриплый голос Руслана. Спрашивать об этих переглядках было бессмысленно, Даня бы отшутился. Но эта невысказанность между ними вновь не давала уснуть, либо же пристальный взгляд мешал. — Не ходил я никуда… — пожал одним плечом Даня, так и продолжая высверливать дыру своим спокойствием, — Да, я проснулся, тебя нет. Думал, мало ли что случилось. Мы же можем ненавидеть друг друга, но человеческий фактор я не собираюсь отключать. — Что могло случиться? — Руслан, казалось, был искренне обескуражен, потерявшись в диалоге.       Даня наконец отвел взгляд, на секунду скользнув по темному окну, а затем вновь устремил голубые глаза на Руслана, и в этот момент в них промелькнула едва заметная тень вины. — Ты нос слишком задираешь, — почти с напускной беззаботностью произнес Даня, — Мало ли, споткнулся бы о что-нибудь, упал бы. Вот я и решил проверить, — вновь саркастичная улыбка растянулась на лице. — Проверил? — Руслан намеренно обронил эту фразу, пытаясь вернуть себе контроль, вернуть их в русло привычной вражды, где все было предельно понятно. — Проверил, — кратко кивнул Даня, — Потом Настя бы расстроилась, что ты из-за задранного носа разбил голову о пол в тамбуре. Было бы грустно, мне бы пришлось сместить тур, понимаешь? — Отвали, — прошипел Руслан, ощущая, как парень вновь начинает заигрываться на больных темах. Он резко отвернулся к стене, — У тебя завтра концерт, вот и спи. — Как мило, что ты переживаешь, — усмехнулся Кашин, также отворачиваясь к своей стене, но голос звучал уже не так беззаботно.       Оба не уснули в первую секунду. Отвернувшись спинами друг к другу, каждый погрузился в свои мысли, пытаясь быть как можно дальше от тесного купе. Здесь стало почти совсем тихо, даже ворочаться не хотелось, чтобы ненароком не спугнуть эту хрупкую тишину. Оба будто искали предлог, чтобы добавить еще что-то колкое, чтобы задеть и вывести из равновесия.       Руслан, прижавшись щекой к прохладной стене купе, чувствовал, как напряжение медленно отступает от плеч, но тело оставалось скованным. Одеяло вновь казалось слишком тяжелым, а простыни неприятно терлись о кожу. Где-то из-за спины тихо, размеренно дышал Даня, но этот звук раньше казался назойливым, теперь же был едва слышным. Глаза болели от недосыпа, но спать не хотелось совсем. Слишком много мыслей, слишком много чувств, слишком много всего, что требовало осмысления. Он попытался перевернуться на другой бок, но полка жалобно скрипнула, и он замер, боясь потревожить это перемирие на время сна.       Даня же не мог уснуть от постоянного покачивания, которое, вместо того чтобы убаюкивать, лишь бесило. Он чувствовал, как тело, казалось, затекает на этой узкой полке. Нервы постепенно становились натянутыми, а мысли о предстоящем концерте и всей этой абсурдной ситуации с Русланом крутились в голове, не давая покоя. Он хотел бы что-то еще колкое добавить, но ощущал, что момент упущен.       Рыжеволосый чуть обернулся через плечо, замечая, что Руслан уже вроде бы спит, или делает вид, но это почему-то вызывало новое желание выкинуть что-нибудь. И, переборов все детские порывы, голубые глаза закрылись, а совсем скоро пришел сон.       Поезд неустанно рассекал темноту ночи, и сквозь плотно задернутые жалюзи к рассвету пробивался лишь слабый свет, рисуя на стенах прохода мгновенные, зыбкие тени. В спальных купе, где еще царил покой, рассвет приходил как непрошеная нежность. Стали слышны тихие вздохи, перекатывание на бок, легкое шуршание одеял с разных купе, а в проходе послышались первые щелчки дверьми.       Свет становился смелее, и поезд продолжал свой ход. Золотистые полосы, прорезающие полумрак, уверенно скользили по всему пространству, выхватывая из тени частички пыли, танцующие в воздухе. Легкий запах кофе или чая, который кто-то уже успел заварить, или аромат еды, принесенной с собой, потянулся по коридору, заглядывая по купе.       Голоса звучали отчетливее с каждой минутой, тихое бормотание и шепот сменялись деловым общением, построением планов на день. Звук чайных ложечек, щелчки открывающихся и закрывающихся дверок купе, шаги по узким коридорам — все это становилось будничным.       Потягиваясь, Даня громко зевнул в кулак, пытаясь продрать глаза сквозь остатки сна. Жалюзи в их купе уже были открыты, а соседняя полка пустовала. Тело совсем неудобно лежало, хотя организм, казалось, выспался даже до упора.       Даня ловко перехватил телефон, пролистывая ленту, но заметил сообщения. Настя: Канал организаторов написал о переносе концерта по времени. Ты тоже пост сделай. Настя: Ой, прости, привет и доброго вам утра.       Парень усмехнулся этой доброте и сосредоточенности в работе, слитым в одном человеке. Он быстро ответил, что сейчас все сделает, но утро немного омрачилось. Получать комментарии от тех, кого этот концерт не касается вообще, было ожидаемым событием. Ему припомнили бы и слитую ссылку на тур, и то, что все идет наперекосяк.       Неприятный холодок кольнул в груди, когда он открыл свой канал, чтобы написать пост. Голубые глаза скользили по краю экрана телефона, пока он отчаянно пытался придумать, как бы сделать все нормально, как бы избежать критики, как бы показать, что все под контролем, даже когда внутри все сжималось от страха перед новой ошибкой.       В купе зашел Руслан с привычной для поездов кружкой: тот граненный стакан с железной подставкой и ручкой. Карие глаза даже не взглянули на только что проснувшегося парня. Сам же шатен, усевшись за стол, оперся руками, смотря сквозь эту кружку, выглядел он совсем невыспавшимся, даже хуже обычного. Но у Дани не было сейчас сил, чтобы зацепить его, у самого проблем было сполна. Нужно было написать пост, а уже потом приходить в себя.       Оставалось еще пять часов до прибытия, а проводить их в кровати было глупой затеей, потому что иначе на концерте Даня точно будет засыпать на каждом углу. Нужно было прийти в себя и проснуться, а еще… еще нужно было написать этот пост. — Я с Настей разговаривал с утра, — вдруг обронил Руслан монотонно, все же отрывая взгляд от кружки с чаем, — Она просила, чтобы ты ее сообщения прочел. Там про перенос времени концерта, — нехотя добавил он, потирая большим пальцем металлическую ручку. — Да, я видел. Спасибо, — ответил Даня почти автоматически, даже машинально, словно потребность в построении фразы требовала усилий, а слова давались бездумно. — Выложил уже? — парень спросил, сам не зная, зачем.       Он наблюдал за Даней, и, на удивление, его не цепляли чужие ни вялость, ни сонливость. Только вот иррационально раздражало все. Рыжие волосы, небрежно растрепанные по макушке, сомкнутые от концентрации веки, эта нечитаемая гримаса попытки осмыслить написанное, вся эта картина вызывала в Руслане легкое, но стойкое покалывание чистого раздражения. — Пишу. — Ты там поэму пишешь? — Руслану вдруг стало интересно, что можно так долго писать. Он сам сидел в купе уже минут пять, да и когда зашел, Даня уже смотрел в телефон, — «Концерт перенесен на столько-то, простите, ребятки, за задержку» — все. Или ты там трехкилометровый пост пишешь с тем, как тебя закрыли в кабинке? — Ну, — голубые глаза метнулись к собеседнику, — Концерт чуть не сорвался, а еще и слитая ссылка… — но Даня тут же перебил сам себя, — В данную секунду это не к тебе претензия, сколько просто понимаю, что сейчас припомнят, что весь тур идет непонятно как. Понимаешь?       Кашин смотрел искренне, с вопросом, который действительно волновал его. У Руслана явно было больше опыта, и почему-то Даня понадеялся, что сейчас, в этой тишине купе, ему действительно ответят хоть каким-то дельным советом. — А их волновать должно? — шатен чуть склонил голову, будто этим жестом выбивая из Дани последнее, — Закрой комментарии под ним. Все просто. — Как бы ни хотелось признавать, но звучит логично, — процедил Даня, вновь начиная набирать слова.       Карие глаза внимательно, почти изучающе, следили за нервным движением пальцев по экрану, но внутри что-то противно резануло. Он сейчас понимал Даню, как, пожалуй, никто другой. Руслан знал, что такое сорванный концерт, и знал цену провала.       Открытая искренность волнения, контрастирующая с собственной червоточиной, вызвала почти физическую боль. Тушенцов вдруг сморщился и резко добавил: — Да, напиши, что извиняешься, что непредвиденные обстоятельства. — Понял с первого раза, — Дане показалось, что парень выстраивает эту свою надменность с советом, хотя тот буквально сказал это от чистого желания помочь сгладить углы.       Чуть ли не переписав слово в слово, Даня все-таки опубликовал пост, закрыв комментарии. Помощь была так неожиданна, так чужда, что он не мог отделаться от мысли, что это лишь очередная уловка. Потом откинул телефон на столик и вновь прильнул к подушке. День казался ленивой, вязкой тяготой, хотелось просто раствориться в тишине номера, провалиться в сон, а не проводить еще и концерт.       Протирая ладонями лицо, Даня жмурился, силился полностью отойти от сна. Но, повернув голову на бок, заметил, что сосед по несчастью лениво пьет чай, перелистывая что-то в своем телефоне. Эта его молчаливая собранность, казалось, распыляла недовольство по всему купе, заставляя чувствовать себя неуклюже. Даня всякий раз пытался понять, чем именно заслужил такое отношение, но не мог. Он сам, конечно, был не подарок, но на лейбле был со всеми в приятельских отношениях, кроме этого вот «вечно недовольного».       Даня хотел было сказать, что нужно встать и пойти либо до вагона-ресторана, либо купить у проводницы ту же лапшу быстрого приготовления, но решил, что это будет лишним. Вместо этого он резко поднялся со своей полки, выуживая из-под нее сумку с вещами, вынимая зубную щетку, пасту и полотенце. Сосредоточенный на своих сборах, он старался не замечать, как Руслан периодически поворачивается в его сторону. Этот взгляд чувствовал слишком явно, но разобрать, что именно он означает, было трудно. Это только добавляло нервозности. И, спасаясь от этого пространства и тяжелого взгляда, Даня сложил все в руках и вышел из купе в длинный коридор.       Пришлось подождать пару минут, пока уборная освободится, но потом Кашин тут же ловко юркнул внутрь, провернув замок. Помещение казалось до ужаса маленьким, даже развернуться было неудобно. Парень тяжело вздохнул, понимая, что ему, с его высоким ростом, придется как-то ухитриться помыть голову у этой низенькой и узкой раковины.       Аккуратно нажав кнопку подачи воды, парень усмехнулся, не понимая, как приловчиться, чтобы помыть голову здесь. Тело, казалось, извернулось в попытке уместиться в этом крошечном пространстве, а кончики пальцев едва доставали до холодного металла раковины. Изогнувшись так, чтобы не удариться головой о низкую поверхность, он, наконец, сумел хотя бы намочить волосы.       Все занимало в два раза больше времени, чем обычно, а вязкое ощущение воды, стекающей по шее, лишь усиливало дискомфорт. Ледяная вода обжигала кожу, вызывая неприятный озноб, а кожа головы как будто стянулась, и каждый волосок ощущался натянутым.       Теперь рыжие, влажные волосы неаккуратно прилипали ко лбу, пока Даня чистил зубы, погруженный в мысли о предстоящем концерте. Нужно было просто пережить его, а после будет долгожданная постель в номере, где он будет довольный отдыхать.       Парень уже ощущал эту мягкость подушки, тяжесть одеяла, тишину, нарушаемую лишь собственным дыханием. Ему так хотелось выключить все — шум поезда, чужое присутствие, собственные страхи — и просто лежать, не думая ни о чем.       Купив у проводницы лапшу быстрого приготовления, разорвав все пакетики со специями и ссыпав их в упаковку, Даня теперь старательно пытался не разлить все, чтобы донести до своего купе. Руку неприятно прожигало кипятком даже сквозь эту пластиковую коробку, но, быстро отворив дверь, он все-таки уселся на свою полку.       В купе тут же запахло специями, отчего Руслан неожиданно повел носом, но, на удивление, не недовольно. Карие глаза быстро сверились между «блюдом» и тем, кто его принес, но ничего не сказал, только продолжил дальше складывать свое постельное белье. — Приятного, — нехотя, спиной, бросил Тушенцов, вынимая подушку с поддодеяльника.       Смотреть на наглого выскочку, который сейчас казался каким-то олицетворением одомашненности с влажными волосами и этой лапшой, желания не было, даже начинало бесить.       Слишком понимал Руслан каждое это действие, каждую повадку, каждую мысль. И это раздражало еще больше, потому что вновь кололо то, что Даня занял его место. И пока мозг подсказывал, что тот ничего по сути не занимал, а моральное состояние давило до степени ненависти к этому человеку, то по купе пронеслось краткое: — Спасибо.       Руслан обернулся вполоборота, замечая, что парень слегка улыбнулся, хотя по голубым глазам было видно, что он витает далеко в своих мыслях.       Знакомый запах специй заставил сглотнуть слюну, но есть самому не хотелось. Руслану, кажется, вообще ничего не хотелось. Правда, всегда сил на препирания с Даней хватало, что начинало немного смешить. — На такси тогда… — шатен выдохнул, наконец разобравшись с постельным, и сам сел напротив, — Вместе поедем? — С чего мне такая честь? — усмехнулся Даня, втягивая лапшу и вытирая уголок губ тыльной стороной ладони, — Скажи честно, — вдруг серьезно начал он, — Ты хочешь по дороге вывернуть руль у водителя или поставить другой адрес? — и тут же попытался сдержать улыбку. — Первый вариант отметается сразу, потому что тогда я тоже разобьюсь, — задумчиво продолжил Руслан, — А вот до второго варианта я не додумался, поэтому спасибо за подсказку. — Даже если мы доберемся до концертной площадки, то у тебя еще останется шанс запереть меня в гримерной, — Даня вскинул рукой, будто предлагая этот вариант как самую серьезную и беспроигрышную тему. — Там тебя быстро найдут. Пока что вариант с неправильным адресом лучше, — снисходительно кивнул Руслан, — А так ты даже не поймешь, что мы едем не туда. — А сколько вообще до площадки добираться? — вдруг, уже по-настоящему серьезно, уточнил Кашин, но тут уже заулыбался Руслан, — Ладно, сам посмотрю. А то ты номер такси куда-нибудь сольешь, либо в машине закроешь… — Иди ты.       Даня отвлекся от своего завтрака-обеда, тупо моргнув, но не убирая усмешки с лица. Всем видом показывал, что ему смешно, хотя эти перепалки уже утомляли и самого, но цеплять Руслана все же приносило хоть какую-то радость, скрашивая поездку. — Так что с твоим туром? — рыжеволосый честно пытался смолчать, но будто рот сам открывался. — Отвали, — Руслан потянулся, нервно перебирая пальцами, — Я пойду Насте позвоню, скажу, что мы через три с половиной часа будем на месте. — «Привет» передавай. — Алло, привет, — Руслан уже начал разговор по телефону, только потом ушел, а колкость пропустил мимо, — Да, все хорошо, оба живые…       Шатен покинул купе, оставляя после себя странное чувство. Даня в который раз отмечал, как Руслан может себя вести, какой он беспринципный, как низко может поступать, даже не извинившись. Вовсе Даня не ждал и не жаждал этих извинений, но они были бы уместны. Но вот к Насте тот питал любовь, видимую даже Дане.       Поехал в другой город, чтобы просто поговорить, а каждый раз голос его становился мягче, лишенный надменности и игр. И Дане это, сквозь всю его собственную неприязнь, приносило эстетическое удовольствие, просачивалось в душу сладким сиропом, одновременно усыпляя и мучая.       Глубокое признание и уважение царили в этой странной паре для голубых глаз. Дане казалось, что эти два фактора были в их отношениях несокрушимы — то, чего он сам не мог постичь. В их грации было нечто такое, что заставляло воздух вокруг сгущаться. Не тот огонь презрения, который Даня видел в карих глазах, обращенных к нему, к ней это было ближе к… привязанности слишком глубокой.       И это завораживало, это медленное, тягучее зрелище. Даня, презиравший Руслана, не мог отвести глаз от этого уважительного сосуществования. И непоколебимая привязанность, невысказанный покой, который шатен находил рядом с ней… это гипнотизировало.       Кашин же, глядя на них, ощущал себя выходцем из другого мира, где такие сильные чувства были невозможны, где все было лишь грубой имитацией, где не было места настоящей близости.       Что-то в этой картине было слишком правильным, слишком сильным, чтобы быть простым. Руслан, казалось, нашел свое равновесие, свое «место», и это было для Дани чем-то настолько чуждым, настолько невозможным, что вызывало лишь странное, необъяснимое увлечение, даже любопытство, смешанное с восхищением и легкой завистью. Зрелище было столь сильным, что Даня, сам застывший в вечной зиме собственного одиночества, терялся в понимании того, как люди могут так любить.       И в этой картине, такой далекой от собственных ночных блужданий по городу или по квартире-студии, таилась сладкая правда. Она одновременно завораживала и отстраняла от самого себя, погружая в лабиринт непонимания.       Даня полностью потерялся в попытках постичь Руслана, потому что тот, со своей сложной, порой неискренней натурой, представлял собой совершенно иную систему координат, когда речь заходила об отношениях. Если бы Даня не видел их взаимодействия собственными глазами, он бы, пожалуй, подумал, что любые отношения для этого человека были скорее выгодным союзом.       Сам Кашин осознавал, что, вероятно, никогда по-настоящему не умел любить, да и не пытался, потому что не мог найти точек соприкосновения с каким-либо из своих мимолетных опытов. Его прежние связи были лишь поверхностными бликами, лишенными той глубины и той уязвимости, которая требует полного обнажения души. Даня боялся раскрыть настоящего себя со своей неуверенностью и тараканами в голове, боялся быть отвергнутым, подавлял свои истинные стремления, как когда-то в юности, пряча их от мира. Поэтому у него не было той отправной точки, того драгоценного опыта истинной, всепоглощающей привязанности, который смог бы осветить для него, что же такое настоящая любовь. И почему-то в тесном купе вдруг вновь стало свободно и как-то одиноко.       Когда Руслан вернулся, парень уже успел разобраться с постельным, вытащив сумку и небрежно кинув ее на край своей полки. Теперь он сидел, уткнувшись в телефон, листая ленту в бесконечном марафоне, лишь бы скоротать время, лишь бы не начать паниковать из-за концерта.       Они так и сидели на расстоянии меньше метра, но между ними была целая бездна. Вся их едкость, вся горечь, казалось, выплеснулись за вчерашний день, за ночь и за утро, оставив после себя тишину, под которой таилось что-то еще.       Руслан, вымотанный бессонницей и нервным напряжением, чувствовал, как тело пронзают мелкие, непроизвольные подергивания. Но сильнее всего он ощущал напряжение, исходящее от Дани, от его пальцев, скользящих по экрану, от его плеч, чуть сутулившихся в отрешенности. Каждый раз, когда рыжеволосый парень неосознанно шевелил пальцами или менял положение, пытаясь найти более удобную позу, Руслан фиксировал это. И это было не просто наблюдение, а какая-то странная, навязчивая фиксация, от которой хотелось отделаться, но не получалось.       Ненависть — это одержимость, когда ты думаешь о человеке постоянно. И сейчас, Руслан, с горечью и каким-то болезненным осознанием, понимал, что он думает о Дане. Думает о том, как тот раздражает своим присутствием, как глупо выглядит, когда пытается парировать любому его слову или выходке, как нелепо сидит, погруженный в свой телефон.       Но эта ненависть теперь ощущалась как-то неприятно, даже грязно, и Руслан отвернулся, уставившись в окно. Аудиокнига, которую он слушал скорее фоном, еще с ночи потеряла всякую нить сюжета. Там, за окном, было больше покоя, чем в этом купе, где каждый вздох казался специально направленным на то, чтобы вывести из себя.       Оставшиеся три часа в поезде тянулись до утомительной бесконечности, будто вся жизнь издевалась. Привычные действия, погружение в рутину, которые обычно помогали коротать время так, чтобы час пролетал как минута, почему-то не работали. Было настолько некомфортно в этом купе, что дискомфорт списывался уже не столько на присутствие друг друга, сколько на духоту, на вечную тряску вагона, на этот назойливый стук железа по рельсам.       Поезд плавно, но ощутимо качнуло, а затем раздался протяжный, затихающий скрип тормозов, прокатившийся по всему составу. Мелькание пейзажа за окном замерло, и мир вновь приобрел четкую, неподвижную картину.       Из окна купе, залитого еще нежным, но уже начинающемуся склоняться к закату светом, виднелся современный вокзал. Стеклянные стены, устремленные в подернутое густыми облаками небо, отражали золотистые лучи, превращая здание в огромное, мерцающее зеркало. — Идешь? — Руслан поднялся первым, выхватывая рюкзак на одно плечо, и окинул Даню взглядом сверху вниз. Того, казалось, дорога вымотала до неимоверной степени, невозможно было предположить, с какими силами он будет проводить концерт. Их взгляды, полные взаимного презрения, встретились, но где-то на самом дне притаился крошечный, едва заметный огонек бледного отражения взаимного отторжения.       Даня кратко кивнул, сам же клевал носом. Последний час поездки сморил его еще сильнее, чем весь проделанный путь. Он слишком лениво поднялся, и его локоть, нечаянно или намеренно, задел плечо Руслана, оказываясь вровень с ним в тесном проеме между полками.       Тушенцов почувствовал, как по спине пробежал холодок от этого неестественного ощущения чужого тела. Это была уже не просто неприязнь, а самая настоящая вспышка злости на этого парня, на само его присутствие, которое сейчас нарушало мыслимое личное пространство. Сердце собственное вдруг забилось так, словно он пробежал марафон, а не просто оказался в неудобном положении. — Аккуратнее, — процедил он сквозь зубы, стараясь отстраниться, но его локоть теперь зацепил рукав парня.       Голубые глаза, встретившиеся с карими, загорелись вызовом на последних силах. — Прости, но купе не трехкилометровое, — небрежно произнес Кашин, и в голосе проскользнула очевидная нотка яда. — Пошли уже, — шикнул шатен, разворачиваясь к выходу, — Наконец-то наша поездка окончена, — он резко улыбнулся, но тут же вернулся к привычному спокойному лицу, что отражало скорее усталость, чем какие-то другие эмоции.       Оказавшись на выходе с вокзала, ожидая такси до концертной площадки, они оба предпочли не пересекаться взглядами, разойдясь на несколько метров друг от друга.       Вынужденное заключение в тесном купе теперь сменилось другим, не менее тягостным ощущением, той сосущей пустотой где-то под ребрами, словно остатки энергии высасывало из них, оставляя глухую вымотанность. Оба устали от этих бесконечных перепалок, от этого напряжения в воздухе, что теперь, наконец-то имея пространство друг от друга, дышать становилось легче. Чувствовалось, как последние часы дневного света постепенно уступали место вечерней прохладе, начиная осторожно окрашивать небо в густые, лиловые тона, и в воздухе повис едва уловимый запах чужого города.       В такси они сели, негласно разделив пространство как можно дальше друг от друга. Даня устроился на переднем кресле, привычно прильнув к окну, пытаясь смять в руках свою куртку, Руслан же, наоборот, выбрал заднее сиденье за водителем, почти сливаясь с полумраком.       Общество друг друга задушило их за поездку окончательно, оставив тишину, нарушаемую монотонным гулом города за окнами. Теперь каждый инстинктивно искал спасения от этого всепроникающего ощущения навязчивости, которая ощущалась как физическая угроза. Обоим, до жадного вздоха, требовалась эта дистанция. Руслану же, которого и так душило любое общение за последнее время, было еще в несколько раз мучительнее.       Дорога от вокзала до концертной площадки оказалась неожиданно короткой, что, впрочем, было лишь в радость. Даня ненароком ввязался в разговор с таксистом, обсуждая город, отмечая, как от вокзала все чаще начинают появляться старые дома. Руслан лишь пару раз скользнул взглядом по зданиям, которые обсуждались в чужом диалоге, скорее проверяя, о чем идет речь, чем вникая в суть.       За лобовым стеклом показался горизонт водной глади, и Даня ловко чуть обернулся назад, хотел что-то добавить, как вдруг устало выдохнул и отмахнулся, сам поглядывая теперь в свое боковое стекло. Руслан же чуть нахмурился, не понимая, что ему хотели сказать, но машинально повторил траекторию взгляда, замечая, как они проезжали мимо большого здания с яркой надписью «Цирк». Что хотел сказать Даня, даже гадать не стоило, было и так понятно, что он хотел отпустить какую-нибудь шутку уровня детского сада, но, видимо, действительно устал с дороги, а потому копил силы на концерт.       Машина быстро свернула на повороте, проезжая вдоль речной линии. Город готовился погрузиться в полудрему, а набережная становилась все ярче, особенно в отблесках реки, превращая ее в отражение заката.       Наконец, такси доехало до нужного адреса, высаживая их у черного входа, спрятанного от посторонних глаз. Руслан уже выступал здесь пару раз, потому, скорее машинально, направился туда, куда помнил. Только вот перед самой дверью его резко остановили. — Руслан, — было в голосе нечто такое, что заставило шатена замереть, почувствовать, как напряжение в собственных плечах усиливается. Голубые глаза смотрели прямо, не давая возражать, в них читалось что-то серьезное и абсолютно важное, такое, будто за поездку в такси уже успело произойти что-то действительно непоправимое, — Я не знаю, что ты пытаешься доказать, но я тебя прошу: остановись. — Доказать? — шатен тут же отступил на полшага, скорчив лицо в недовольном недоумении, — Я, вообще-то, надеюсь, что мы на сегодня, да и вообще, будем пересекаться по минимуму, — и только он хотел пройти к двери, как ему вновь не позволили. — Да плевать мне, где ты там надеешься пересекаться. Я сейчас серьезно поговорить хочу, — Кашин на секунду положил ладонь на его плечо, стараясь удержать внимание, смотря впервые со всей искренней неприязнью.       Но за этой неприязнью, за этой напористостью, Руслан, сам того не желая, уловил что-то еще.       Всю оставшуюся дорогу в поезде, в такси у Дани в голове прокручивались мысли о том, что концерт мог бы быть сорван. Он не замолчал от усталости, а разыгрывал худшие сценарии, он не притих в перепалках, а обдумывал, что это слишком серьезно касается собственной репутации и карьеры, а потому теперь впервые смотрел на Руслана так, а не с игрой. — Я понятия не имею, что у тебя там за обиды, игры и прочее, но мне этот тур важен. Он первый, ты должен это понимать. — Разве не ты начал игру с забиранием листов? — Тушенцов прекрасно понимал, что не прав, но с горькой иронией усмехнулся. — Ты слил ссылку на тур, а я даже понять не могу, зачем, — Даня кивнул, будто говорил сам с собой, взгляд тускло проскользнул по серому асфальту у черного входа, но потом вновь вернулся к карим глазам, — Сказать, что ты просто идиот, который не понимает, что значит тур для артиста — это еще не вся правда. Сказать, что ты сделал это в отместку… но за что? Я понятия не имею, что ты имеешь против меня. Но этот тур… это мой первый тур, Руслан, — он пожал плечами, чуть опустив один уголок губ, — И я не позволю тебе его испортить. Если ты хочешь соревноваться — давай. Но не здесь. Не так.       Наступила пауза. Не просто молчание, а неимоверно сильный, густой воздух. Только теперь в этом виноваты были не тесное купе, а они сами, все то их взаимное и недосказанное.       Даня, изможденный мыслями о провале концерта, загнал себя в замкнутый круг худших сценариев. Он хотел сейчас добиться только одного — чтобы его туру не помешали.       Руслан же сам не знал, чего пытается добиться, то ли хотел испытать предел терпения Дани, то ли вернуть себе чувство контроля над жизнью, то ли просто найти причину для собственной ненависти, которая теперь казалась ему беспричинной… ведь дело касалось не только «его места», которое занял Даня.       Но рыжеволосый, глядя на эти следы неуверенности в карих глазах, вспоминая неровные почерки на белых листах, понимал, что этот человек, несмотря на всю свою напускную ненависть, понимает. Понимает важность этого тура, понимает, что такое планировать его, понимает, что Дане тур важен.       Казалось, вся тяжесть мира собралась в этом пространстве перед дверью.       Руслан, с болезненным осознанием, действительно его понимал. Понимал, потому что сам изводил себя в яму, когда после оборванного тура его коснулась черная полоса, которую он переживал изо дня в день уже полгода. — Прости, — голос Руслана прозвучал обескураживающе тихо, и он, воспользовавшись чужим мгновенным замешательством, резко прошел вперед, растворяясь в темноте за дверью.       Даню будто ударили тяжелым предметом по голове, оглушив на секунду. Он пытался донести свои мысли, пытался найти компромисс, но ожидал новой перепалки, ожидал удара, чего угодно, но только не извинений, не чистого слова «прости» без иронии и без злобы. Он проморгался, смотря на то, как Руслан быстрым шагом шел по длинному темному коридору помещения, но сам пытался понять, каким образом он вообще добился этих извинений.       Даня же пробовал поговорить с этим человеком, но в прошлый раз это не сработало. Тогда что же теперь? — Очень вовремя, — Настя истерически усмехнулась, когда в гримерную комнату вошел Даня. Руслан же буквально заскочил перед его носом, но уже успел примоститься на диване, — Мы потом все обсудим, — девушка чуть покосилась на своего партнера, но потом вернулась взглядом к Дане, — Полчаса еще есть, ты готов или что-то нужно? — Все в порядке, — кивнул парень, но заметил, что Руслан, облокотившись лбом о большой и указательный пальцы, смотрел куда-то себе под ноги. Вся эта напряженность внезапно исчезла, и Даня списал это вновь на то, что при Насте Руслан в самом деле становился человечнее и спокойнее.       По помещению тут же начались какие-то нервные, поспешные действия, которые для Руслана были абсолютно белым фоном. Он машинально поздоровался с Настей, даже не удостоив ее кратким объятием, та бы сейчас и не ответила взаимностью, только бы разозлилась еще больше. Концерт был не его, а потому и вся эта суета не касалась и не была важной.       Но вот фактор того, что он чуть не сорвал концерт Дани, стал бить ключом по затылку, вызывая неприятное чувство по всему телу. И вот почему все же напряженность стала неощутимой, даже несуществующей. Вопрос был не в том, что Руслан творит и зачем, а в том, что он действительно понимал Даню, что сам слишком переживал из-за своего сорванного концерта. И каким бы ни было его отношение к Дане, сливать ссылку и запирать его в кабинке он не должен был. Это было слишком низко.       Чувство вины подтачивало его еще на студии в Питере, потом в поезде, но стоило сравнить со своими проблемами, как поступки стали казаться не просто нечестными, а жестокими.       Карие глаза вдруг поднялись, впившись в то, как Даня, сбивчиво и нервно, что-то объясняет на экране ноутбука технарю, который тут же кивнул и ушел. Затем в гримерную вернулась Настя, сообщая, что начался разогрев перед концертом. Это значило только то, что Даня выйдет на сцену минут через пятнадцать.       И резким рывком Руслан поднялся с дивана, выходя из гримерной, оставляя там свою тупость поступков, свои разваливающиеся отношения, свое желание туров и всего остального. Сейчас все это грозило лишь обрушиться в худшее состояние, но только не успокоить мысли. — Что с ним? — усмехнулся световик, который, кажется, один заметил этот резкий хлопок дверью.       Настя с Даней переглянулись, молчаливо соглашаясь в том, что сейчас стоит промолчать. — Там разогрев идет, а ты с нами сидишь, — Настя вскинула бровью, — Иди работать, Никит, — световик усмехнулся, но послушался, выйдя из гримерной, — Дань, поговорим потом? — Перестань брать чужую вину на себя, — Кашин чуть улыбнулся, предвещая последующую речь, а взгляд же скользнул к двери, отмечая, что они остались вдвоем, — Концерт перенесли по времени, митки будут после концерта, но все же в итоге под контролем. Не ты должна извиняться, а я должен сказать спасибо тебе. Ты действительно крутой менеджер, с которым мне повезло, — и глупо подмигнул. — Супер, — девушка чуть закатила глаза, но улыбнулась слишком лукаво и хитро, а потом тише добавила, — Но все же извини. — Передо мной уже извинились. — Я думала, вы убьете друг друга по дороге сюда, — усмехнулась Настя, но по ней было видно, как облегчение наступило на ее душе. Она все пыталась уладить конфликт между этими двумя людьми, но казалось, те только и ловили удовольствие с подначивания друг друга, — Я рада, если вы закрыли конфликт. — Скорее, перенесли на потом, — Даня чуть склонил голову к столь низкой девушке, а потом потянул дверь на себя, — Идем? — Да, — она кивнула, слыша, как сквозь открытую дверь понесло жаром и грохотом музыки.       Свет в коридоре тут же стал тусклее, а воздух был перенасыщен предвкушением. Они быстро прошли через подсобные помещения.       Разогрев, казалось, подходил к концу, последние аккорды затихали, уступая место нарастающей волне ожидания. Почти у выхода к самой сцене они остановились в теперь уже устоявшейся традиции. Настя привычно в темноте показала Дане большой палец вверх, а тот, прищурив глаза от яркого света прожектора, только собрался показать то же в ответ и кивнуть…       Музыка после разогрева не сменилась первым треком, вместо этого зал погрузился в абсолютную тишину.       Даня замер, а рука, поднятая для ответного жеста, повисла в воздухе. Он медленно раскрыл полностью дверь из помещения к сцене, непонимающе глядя на звукаря за стойкой. Потом вернул взгляд к Насте, которая, почувствовав неладное, тоже замерла, тревожно вглядываясь в темноту перед собой. Но по залу пронесся шум толпы, заставляя всех примкнуть взглядом к сцене. — Ребята, минутку у вас отберу, — на сцене, с микрофоном в руке, стоял Руслан.       Шатен клоуничал, как обычно, разговаривая с заломами, заставляя зал смеяться. Но после какой-то шутливой и несвязанной речи, вдруг уселся на пол: — Я, если что, свалю сейчас со сцены, не переживайте, — он криво усмехнулся, в его голосе проскользнула странная нотка.       Настя и Даня, стоявшие у края кулис, встретились взглядами. Знакомый голос раздавался из динамиков, но что творить этот парень собирался, казалось, не мог предугадать никто, даже он сам.       Даня заметно напрягся, чувствуя, как холодеют пальцы, но не выбежал только потому что не понимал чего ожидать, боялся сделать только хуже. — Слышал, вам тут концерт задержали немножко, — Руслан откровенно паясничал, кажется, веселясь, — Поэтому должен перед вами извиниться, — вдруг в той же манере продолжил парень, но искренних слов или извинений не ждал ни Даня, ни Настя. Обоим это показалось чем-то удивительным, — Короче, я задержал Даню на студии немного, поэтому он опоздал на самолет, — казалось, будто он сочинял на ходу, его взгляд метался, но при этом он умело привлекал внимание публики, которая вообще не ожидала его здесь увидеть. Несколько сотен глаз были прикованы к нему, к этому нелепому, но интригующему зрелищу, — Мы на студии вместе работали, знаете, заболтались, — Руслан снова усмехнулся, переводя взгляд своих карих глаз куда-то себе в ноги.       В его голове это казалось единственным правильным поступком. Только вот решение выхватить у технаря микрофон и попросить не включать сразу трек Дани — было скорее импульсивным решением, вызванным совестью, чем обдуманным планом. Он знал, что должен был извиниться, но никак не мог придумать, как.       Несколько сотен человек сейчас стояли напротив него у сцены, излучая совершенно разные эмоции, которые ему даже разбирать не хотелось. Вся та апатия, все свои проблемы он списывал ровно с одного дня, и сейчас пытался провернуть тоже самое в сторону другого человека. Зачем? Но главный вопрос оставался: за что?       Вся ненависть к Дане в эту секунду смывалась, направляясь только к самому себе, острым, разъедающим чувством. Легкие прожигало так, что полной грудью вздохнуть было нельзя, но не от страха или людей вокруг, а только от понимания, что он чуть не сотворил. То была вина импульсивности, уже даже не ревность к Насте, сколько это глупое, иррациональное чувство, что Даня что-то отнял. — В общем, приношу публично свои извинения за задержку концерта, ребятки, — он вновь усмехнулся, поднимаясь на ноги, — Не буду больше задерживать.       Весь этот экспириенс длился не более пяти минут, хотя в голове каждого члена команды, да и у самого Руслана, казалось, прошло около часа.       Даня же резко перехватил микрофон у Насти, которая, сглотнув, схватила его за руку, не зная, чего ожидать после извинений, примирения или дальнейшего ухудшения этого цирка. Но Кашин успел вырваться быстрее. — А фит ждать? — выкрикнул девчачий голос из толпы. — Да, — включился Даня, выбегая на сцену, щурясь от ярких лучей розового цвета, особенно после полумрака за сценой, — Руслан, свали, — он шепнул это на ухо, убрав микрофон как можно дальше и перехватив парня за локоть. Но как только тот кивнул и хотел уйти, Даня вновь дернул за локоть, шепнув, — Спасибо.       Сквозь всю толпу сейчас им обоим стоило просто забыть о том, что только что было, раствориться в потоке музыки и света. Но карие глаза, на мгновение, сомкнулись с голубыми глазами, даже сквозь пульсирующую темноту и яркие лучи, что прорезали пространство.       Оба понимали это молчаливое «потом», а потому Руслан еще раз кивнул, на прощание махнув толпе, и под начало трека уже ушел со сцены, направляясь в сторону Насти. — Самара, еще раз всем привет, — послышался голос Дани со спины, а затем и восторженные крики, заставляющие нервно смутиться.       Уже за сценой под пульсирующей громкостью басов Руслан еще раз обернулся на сцену, сверяя, правильным ли было его импульсивное решение. Но заметил, что Даня уже полностью переключился на концерт, силуэт исчезал в ярких огнях, а тот и не оборачивался в сторону уголка организаторов.       Пришлось перевести взгляд на Настю, которая стояла, сложив руки на груди, поджимая губы. Ее недовольство чувствовалось даже сквозь грохот всего концерта, ощущалось даже в этой полутьме. — Я извинился, — парень быстро коснулся ее плеча, сам нагнувшись к уху, пытаясь пробиться сквозь эту стену из обиды, но та не сдвинулась и на метр. — Мы поговорим, когда приедем в номер, — также на ухо попыталась громко и четко произнести Настя, голос ее дрогнул от едва сдерживаемой то ли злости, то ли обиды. Она взглянула на сцену, чуть поддавшись спиной назад, а потом перевела взгляд на карие глаза, надеясь на понимание. — Пустишь в свой номер? — с какой-то странной, почти издевательской забавой шепнул Руслан, еще раз наклонившись ближе. — Не смешно, — чуть громче добавила девушка, но взгляд все еще бегал по сцене, проверяя, все ли под контролем. Затем она решительно, но без грубости, отодвинула партнера ладонью, — Не мешайся.       На лице Руслана тут же скользнула снисходительная улыбка, означавшая, казалось, что угодно, но не раскаяние. Настя лишь хмыкнула, но тихий звук почти мгновенно утонул в ревущем шуме концерта. Она лениво проводила взглядом парня, который намеревался уйти в гримерную.       Разбираться в его поступках и странном поведении хотелось до ноющей боли под грудью, к которой добавлялась давящая вибрация басов. Но концерт, где она была главным организатором, и так висел на волоске, а потому пришлось отбросить личные переживания и переключиться на рабочие задачи.       Рефлекторно проходя в глубь коридора, подальше от прожекторов и чужих глаз, Руслан чувствовал, как с каждым шагом звук концерта становится все более приглушенным. По неспокойно дрожащим рукам он ощущал, как собственная импульсивность возвращается, снова требуя продолжения. В приглушенном грохоте из зала его действия казались до неприличия громкими и нелепыми, вызывая лишь смутное, но настойчивое чувство вины.       Его рука уже коснулась прохладной ручки двери гримерной, когда слуха коснулось, как Даня на сцене начал шутить о задержке концерта, заливаясь смехом. И Руслан вдруг ощутил острое, жгучее отвращение к самому себе за то, что поставил под угрозу эту чистую энергию, этот момент. Его импульсивное решение извиниться было лучшим за последние месяцы — это подтвердилось в голове с ошеломляющей ясностью. Парень чувствовал остаточную вибрацию чужого тепла от теперь непривычной близости с Настей, и этот фантомный след лишь усиливал жгучее желание побыть одному.       Захлопнув за собой дверь, шатен устало опустился на диван, понимая, что наконец-то он обрел это долгожданное, полное одиночество. Быть одному теперь было куда привычнее, чем раньше. Это стало не просто предпочтением, а острой необходимостью.       В концертном зале шум набирал обороты, смешиваясь из раскатов смеха толпы и голосов, поверх которых из динамиков доносился голос Дани, пока музыка продолжала сменяться трек за треком.       Но постепенно все стало более отчетливым: шаги по коридору, чьи-то голоса, отделенные друг от друга, а затем музыка и вовсе смолкла, оставив лишь гулкое эхо.       Концерт уже был окончен, когда Руслан устало выбрался из гримерной, а затем уселся на край сцены, свесив ноги. Он искоса наблюдал за суетой, которая разворачивалась вокруг.       Настя, несмотря на явную усталость, деловито разговаривала с кем-то из организаторов самого клуба. Рядом, вымотанный, но с поистине счастливой улыбкой, Даня отрабатывал мит-энд-гриты с поклонниками, восполняя время, потерянное перед концертом. Смех его звучал чуть приглушеннее, эхом отражаясь от опустевших стен, но в каждом жесте, в каждом слове чувствовалась отдача. Остальная часть их команды, как хорошо отлаженный механизм, методично разбирала организованный хаос окончания концерта: звукарь аккуратно складывал кабели под отвлекающие шутки световика, технарь переговаривался с человеком из клуба по поводу аппаратуры.       Воздух, еще недавно густой от жара тел, теперь медленно остывал, становясь прохладнее. Каждый звук, каждый шорох отдавался эхом в пустеющем пространстве, подчеркивая тишину, которая неумолимо наступала.       Карие глаза скучающе плыли по картине полупустого зала, пытаясь понять, почему в голове опять воцарился тот самый белый шум, не приносящий никаких эмоций. Эта отстраненность и холод накрывали с головой, не давая почувствовать ничего, кроме физической усталости. Очередь из немногочисленных поклонников, тех самых, кто покупал билет с возможностью встречи с артистом, постепенно расходилась, растворяясь в темноте коридоров, пока одна из особо наглых не решилась подойти к Руслану. — Привет, — неловко начала девчонка лет семнадцати на вид, — Можно сфотографироваться? — Привет, да, без проблем, — Руслан отдернулся, спрыгивая с края сцены. Усталость ощущалась в каждом движении, но он чуть улыбнулся, насколько позволило состояние, и посмотрел в камеру телефона.       Девчонка, получив желаемое, поспешно нажала кнопку на телефоне, но почему-то не уходила. Руслан покосился вокруг, замечая, что Настя уже скрылась в коридоре, а Даня, заканчивая, общался с двумя поклонницами о прошедшем концерте.       После неуверенной паузы, перебирая слова, девчонка наконец произнесла: — А можно вопрос? — Ну, валяй, — вдруг усмехнулся Руслан, сам опираясь о сцену за спиной. — А твои концерты скоро будут? Просто обещалось же вроде в этом году, а никак и нигде, — она заметно мялась, взгляд ее нервно блуждал по помещению, но ни на чем не задерживался, — Просто интересно. Я в том году была на твоем концерте в туре, было круто. — Пока решается этот вопрос, — чуть кивнул парень, отвечая максимально размыто, — Как будет, то пригоняй, — он чуть подмигнул, стараясь поскорее закончить этот разговор и свалить, но заметил, как спасительно вернулась Настя. Она решительно направлялась к ним, пытаясь согнать всех поклонников из зала.       Наконец-то зал опустел, и желанная тишина накрыла все пространство.       Даня, казалось, полностью отключился от реальности, не обращая внимания ни на кого вокруг. Тело стало ватным после непрерывного стресса из-за возможного срыва концерта, а затем и двух часов на сцене, после чего последовала встреча с поклонниками.       Каждое движение, даже моргнуть, будто требовало неимоверных усилий. Его сейчас не волновало абсолютно ничего. Даже мысль о том, что завтра они поедут в его родной город, не приносила радости. А уж тем более желания цеплять Руслана или разговаривать о том, что было перед концертом — было вообще мимо. Единственное, о чем он думал, это как бы сходить в душ, как бы лечь в чистую постель в номере. Эта мысль манила, была единственной, на что хватало сил.       Когда наконец-то принялись вызвать такси, Кашин делал все скорее по инерции, все еще в полном ауте, с трудом осознавая, что происходит вокруг. В гримерке он сидел совершенно опустошенный, пока собирались какие-то вещи. Тело было непослушным, голова — ватной, а мысли — туманными. Адская усталость, казалось, выпила из него всю жизнь, оставив лишь оболочку, ждущую возможности погрузиться в сон.       Даже когда Настя окликнула его, коротко спросив, все ли в порядке, он лишь тихо кивнул, не поднимая глаз. Ответы на вопросы, которые ей, вероятно, пришлось задавать, проносились мимо него, как далекий шум.       Руслан пару раз взглянул на это «тело», но понимающе и тактично не сказал абсолютно ничего. Сам испытывал усталость, но хотя бы без проведения концерта.       Две машины такси приехали через короткое время, и все же Тушенцов выдохнул спокойнее, когда они с Даней сели в разные машины, хоть и до одного адреса.       По ночному городу проносились короткие, но резкие порывы ветра с набережной, отчего ожидание машин капало на нервы. В обеих машинах царила гулкая тишина, что была плотнее, чем привычная ночная дрема.       До гостиницы они добрались быстро, даже не обсуждая ничего в холле, тут же разошлись. Все успели заселиться еще со вчерашнего вечера, только Дане пришлось отдать ключи от его комнаты. Вся команда, вымотанная до предела, стремилась к своим постелям, чтобы отдохнуть и переварить прошедший концерт, который выбил их всех и нервно, и физически.       Руслан, однако, не спешил искать забвения в мягких объятиях подушки и одеяла. Он помнил, зачем приехал сюда. Слишком многое осталось нерешенным, а поэтому парень терпеливо сидел на краю кровати, разглядывая чернильные штрихи на пальцах, пока девушка была в душе.       Татуировки смотрелись как-то чуждо, словно он вообще не помнил о том, что они были на его руках, но это определенно отвлекало от того, что сказать Насте было нечего. — Поговорим? — голос девушки вырвал из прострации, когда она вышла из ванной комнаты номера, убирая влажные пряди светлых волос назад. Она остановилась напротив, создавая небольшую дистанцию между ними, а потом, вздохнув, сложила руки на груди. — Прости? — Руслан искренне не понимал, с чего именно начать этот трудный разговор. То ли стоило начать с извинений за то, что он чуть не сорвал концерт, не подумав о ее роли концертного организатора, то ли с того, что их отношения в последнее время трещали по швам, то ли было что-то еще, о чем он сам не догадывался, но могла бы догадываться Настя. Парень чуть облокотился на прямые руки, поставленные назад, — Я виноват. — Нет, Руслан, — девушка мотнула головой, и вся ее прежняя враждебность спала. Она присела в кресло напротив, закинув ногу на ногу, — Нам нужно поговорить серьезно о наших отношениях, а не обходить острые углы и слезать с темы. Спасибо, что ты приехал, это… — она вздохнула, начиная говорить тише, понимая, что стены тонкие, — Мне важно, что ты приехал. Значит, тебе все же не плевать на нас. — Я не говорил никогда, что мне плевать, — тут же сморщился Руслан, резко наклоняясь вперед, теперь опираясь локтями о свои колени, — С чего ты это взяла? — в карих глазах мелькнуло что-то похожее на обиду, смешанное с недоумением, но тут же угасло, словно он сам не мог до конца разобраться в своих чувствах. — Руслан, ты говорил это своими поступками, своим видом, словно тебе действительно плевать. — Когда я закрыл Даню в кабинке звукозаписи, то не думал о том, как бы насолить тебе. Честно, — он понизил голос, пытаясь выверить ход разговора на понимание, — Мы просто сцепились. Я понимаю, что это все звучит глупо и даже по-детски, но я говорю правду. — Да, я понимаю, — Настя нервно выдохнула, чуть дрогнув уголком губ. Ее тело заметно подрагивало, а в груди все переполняло тревогой от гнетущей атмосферы в номере, — Но вопрос в другом: почему ты не подумал обо мне? — Ну… — смутился парень, взглянув на свои сцепленные в замок руки. Он, на удивление, пытался удержать тему, не давая ей соскользнуть в ту пропасть, куда, как ему казалось, она уже направлялась, — Я не могу постоянно просчитывать каждое свое действие с точки зрения того, как это отразится на тебе. Да, в тот момент должен был, но это человеческий фактор глупости. Я не отрицаю, что виноват, но все же не делал это со зла, — он непонимающе смотрел в одну точку, только потом поднял глаза обратно к ее лицу.       Настя казалась сейчас до невозможности близкой, такой же близкой, как и далекой. Будто бы хотелось ненароком тряхнуть себя по голове, чтобы вспомнить, как искренне извиняться, а не только симулировать. — Когда я приехала на эти дни в Питер, то ты пропадал на студии, — резко, заметно для обоих, сменила тему Настя, теребя браслет на запястье, — И когда мы провели день вместе, то было странно… Я как будто не домой вернулась, а в гости к человеку, который принял переночевать из вежливости, а не из желания. — Все же хорошо было, — возмутился парень, но его протест, казалось, тут же растворился в полумраке номера, не найдя отклика. — Не было, Руслан, — отрезала девушка, пытаясь сосредоточить свои мысли, а ее взгляд, до этого блуждавший где-то в пространстве, сфокусировался на нем, — Между нами все происходит не так, как должно бы. Мы оба говорили, что будем пытаться налаживать отношения, а в итоге… Не знаю, — она отдернула руку от браслета, — Не то все. Не так все, — она вновь замолчала, но будто бы отчаянно пыталась подобрать правильную мысль. Руслан лишь выжидающе смотрел на нее, стараясь поймать ее взгляд, но она, будто боясь, избегала его, — Я понимаю, что у тебя свои тараканы поселились в голове, но так не может продолжаться вечно. Даже если ты хочешь собственных самокопаний, то они не должны так сильно ранить наши отношения, которые все больше походят даже не на дружбу, сколько на приятельство и коллег, — она вдруг посмотрела слишком прямо, — Скажи, сколько еще я должна ждать, пока ты поймешь, что твои «самокопания» разрушают нас? Пока мы не станем просто… соседями?       Настя мотнула головой и замолчала, вновь погружаясь в свои мысли. Но белый шум в голове Руслана смолк, прервавшись ускоренным биением сердца. А не были ли они уже скорее приятелями?       Резко по телу прошла судорога, заставляя отдернуться, словно пытаясь выдохнуть застоявшийся воздух. Терять отношения он не был готов. Все остальное, казалось, уже потеряно, но только не это единственное, что осталось с того мирного «тогда».       Он ведь не чувствует ничего сейчас к ней, только потому что устал, только потому что черная полоса вплелась плотно в жизнь, не потому что разлюбил. Вовсе нет. Просто… просто это сейчас не главное. — Насть, к концу года все наладится, обещаю, — сбивчиво начал парень, хотя голос звучал неуверенно, — Просто дай мне разобраться в себе. — Что изменится? — Я не хочу расставаться, — он качнул головой, ощущая, как по телу сходит дрожь, — Я обещаю, что скоро не начнет все меняться, а уже будет так, как раньше. — Я могу лишь предложить пойти к семейному психологу, — Настя нехотя, на секунду перевела взгляд в сторону, чуть сморщившись, но потом встала с кресла. — Зачем? — Руслан чуть склонил голову, внимательно пытаясь отследить ее траекторию движения. Должен был бы, как раньше, встать, обнять и извиниться, но тело будто приклеили к кровати, не позволяя подойти ближе, — Мы же не старая пара с бытовухой. Ну, есть проблемы, но они пройдут… — Руслан, а какие у нас варианты? Мы уже пытались своими силами, но ничего не меняется, — блондинка чуть сощурилась, но потом прошла к кровати, начиная нервно взбивать подушку, — Не обязательно быть в отношениях кучу лет, не обязательно проблемы в бытовухе, понимаешь? У нас без этого проблемы есть. — Если ничего не поменяется, то хорошо, — Руслан до больного не хотел разбираться с этой проблемой, понимая, что все это глупости, которые пройдут в скором времени, — Если ты так этого хочешь, то я соглашусь ради тебя. — Ради меня? — усмехнулась девушка, когда парень говорил с ней вполоборота, глядя куда-то мимо, — К концу лета, если ничего не изменится, то я предлагаю пойти к психологу. Не ради меня, а ради наших отношений. — Хочешь сказать, что у нас так много проблем? Какие проблемы, по твоему мнению, мы не можем решить сами? — Руслан, я искренне устала за день, — Настя уже даже не пыталась поймать его взгляд, — Если ты хочешь поговорить, то давай поговорим об этом в Казани? У тебя все равно нет еще билета, доедешь с нами на заказной машине. Я занята буду только завтра, потом у нас два свободных дня. Я не заставляю, но если хочешь, то можем обсудить это там. Сейчас же мы оба не в состоянии, чтобы решить хоть что-то. — Поеду, — на глубоком выдохе вышло у парня.       Настя, почувствовав общее смятение, расправила одеяло, кратко взглянув в его сторону. Сомнения роились в ее голове друг за другом, но поступки — то, что Руслан приехал по ее просьбе, что согласился ехать до Казани, — давали надежду, что она, возможно, накручивает себя. Только вот всего два значимых жеста не могли перекрыть сотню других мелких, которые ранили и обижали.       Она наконец легла, отвернувшись спиной и подгибая ноги под себя, пытаясь занять как можно меньше места, или, наоборот, создать барьер.       Руслан же так и остался сидеть на краю кровати, глядя на ее силуэт. В его взгляде не было прежней ласки, лишь какая-то тупая, ноющая боль и непонимание. Он сглатывал, чувствуя, как ком в горле мешает дышать, пытался уловить в себе хоть искру того, что раньше заставляло его прильнуть к ней, обнять и успокоить. Но тело отказывалось подчиняться, а разум не находил ответ. Он не понимал себя и не понимал, почему не может просто взять ее за руку, почему эта близость кажется теперь такой чужой. — Я схожу покурить, — неловко прошептал Руслан, положив свою ладонь на ее ногу сквозь плотное одеяло, чуть проведя большим пальцем. В ответ он услышал лишь краткое междометие в знак согласия, — Я… — то ли нужно было извиниться, то ли заверить, что все наладится, но слова застряли, — Я быстро.       По ночному городу расстилалось небо, полное звезд, которые ярко мерцали в темноте. Порывы ветра успокоились, сменившись дремой всего города. У выхода из гостиницы было совсем безлюдно, особенно тихо и спокойно, пока в номерах то включался свет, то гас.       Первая сигарета сменила вектор мыслей с себя на отношения с Настей. Руслан сморщился, когда вынул из кармана вторую сигарету, вновь закуривая, усаживаясь на бордюр перед гостиницей.       Семейный психолог звучало слишком душно и дотошно, навевая образы замкнутого круга: свадьба, дети, загородный дом. Но такого исхода не хотел никто из них, а значит, казалось, не из-за чего было волноваться.       Только вот тот же психолог, без лишних сантиментов, мог бы разложить все по полочкам о его поступках, о том, что все, что он творит, — это не действия любящего человека. Но признавать или верить в это было невыносимо, ведь признавать свою неправоту не желает, кажется, никто на этой планете.       Но разве Руслан поступал плохо? Он продолжал любить, просто усталость и проблемы слишком плотно вплелись в жизнь, не оставляя сил для проявления этой любви. Вторая сигарета дотлела также быстро, а ветер вдруг показался неподходяще теплым.       Карие глаза скользнули за проехавшей мимо машиной, и вдруг захотелось домой. Даже выйти на улицу под своими окнами, вдохнуть пыльный воздух, а затем закурить. Но он же действительно приехал, чтобы не огорчить свою девушку, действительно же согласен поехать до Казани, чтобы поговорить, разве так бы поступил нелюбящий человек?       Или так поступил бы любой, кто имеет минимальное уважение или… привычку. Или, что самое худшее, так поступил бы любой, кто боится потерять не человека, а сам фактор стабильных отношений.       В пальцах оказалась уже третья сигарета, от чего к горлу подступила тошнота от табака и вкуса слюны, но, быстро сглотнув, он вновь поджег, делая затяжку. Хотелось начать винить себя, тот сорванный концерт, будто все было виновато в том, что его чувства притупились ко всему.       Даже работа не шла так гладко, как раньше, а потому и отношения были не теми. Все только из-за собственных мрачных мыслей, только поэтому. — Подкуришь? — наглый, но заметно вялый голос прозвучал сбоку.       Карие глаза метнулись с асфальта под ногами к силуэту, что уселся рядом на бордюр.       Даня, кто же еще… Выглядел он еще хуже, чем когда они выезжали с площадки, но в губах уже была сигарета, и почувствовался легкий шлейф алкоголя. Казалось, что на этот ироничный вопрос из одного слова тот потратил последние капли энергии. — Смотрю, у тебя силы есть? — Руслан нехотя отдал зажигалку, наплевав на негласные правила курильщиков о поджигании своей зажигалкой. Этому рыжему выскочке он только сигарету не подкуривал. — У тебя не бывает такого, что настолько устал, что не можешь уснуть? — Даня уже подкурил сигарету, выпуская облачко дыма в вечерний воздух, — Так, что силы на покурить есть, — он слегка усмехнулся, ожидая, пока зажигалку заберут из его протянутой руки.       Тушенцов молча покосился на него, непонимающе смотря то на парня, то на зажигалку, но все не понимая этой очередной игры в «друзей». Ему казалось, будто Даня специально этой игрой вызывал паранойю. И как бы прискорбно это ни было признавать, у него получалось. Руслан все же забрал зажигалку, опуская взгляд обратно на проезжую часть, которая с наступлением ночи опустилась в дремоту.       Отдаленный гул машин, редкие вспышки фар нарушали эту липкую темноту. Они сидели на низком, обшарпанном бордюре, каждый по-своему измотанный, каждый погруженный в бездну собственных мыслей.       Сидели близко, но явственно ощущалась стена из прошедших взглядов, что метали молнии, из невысказанной ненависти, что тлела, подобно их сигаретам, тихонько догорающим в пальцах. В этой ночной тишине, нарушаемой лишь мерным, почти гипнотическим ритмом города, их презрение казалось затаившимся, но будто готовящимся к схватке.       Оба смотрели в никуда перед собой, каждый в своем собственном мире, но связанные этим молчаливым пониманием.       Оба курили, не нарушая дремоту города, пока тонкие струйки прозрачного дыма медленно поднимались в воздух, смешиваясь с вечерней теплотой, будто май опомнился и решил подарить хоть что-то вместо холода.       Медленно перед их глазами проехала еще одна машина, фарами скользнув по силуэтам, выхватывая на мгновение напряженные плечи, линии спин, складки одежды. Звук двигателя, нарастая, потом стихая, показался единственным живым существом в этом застывшем пространстве, после нее вновь наступила тишина. Такая плотная, такая всеобъемлющая, что можно было услышать, как в далеком дворе кто-то разговаривает из шумной компании подростков, как скрипит ржавый механизм старой качели.       Сейчас они, казалось, были схожи в этой изматывающей усталости, в этой пагубной потребности найти хоть какое-то утешение в простом, отработанном ритуале. И даже в том, как тусклый свет фонаря, падая под углом, играл бликами в карих и голубых глазах. — Так, что сегодня было перед концертом? — Даня наконец отбросил окурок под свою ногу, а затем выдохнул так громко, будто пытался выдохнуть всю усталость, — Даже если ты пытался понтоваться перед своей девушкой, все же твои корявые и клоунские извинения принимаются. — Нет, это не из-за Насти вышло, — Руслан, словно от нечего делать, открыл пачку сигарет, замечая, что там осталось всего две штуки. Он быстро провел пальцами по остаткам, задумываясь о том, что стоило бы пройтись до круглосуточного магазина. Но резко вспомнил, что находится не один, — Я чуть не сорвал тебе концерт, что было бы публичной проблемой, а потому публично извинился, хоть и без контекста для остальных людей, — внезапно тело одолела непонятная волна, схожая с облегчением, а потому он устало облокотился о свои же колени локтями, — Конфликт закрыт? — Закрыт, — Даня пожал плечами в какой-то совсем беззаботной манере, сам принимаясь разглядывать звезды. Но спустя минуту молчания, вдруг снова заговорил, — А за тур тоже, может, извинишься?       Руслан резко повернулся на эти чуть пьяные голубые глаза, сам же лишь недоуменно нахмурился: — Извини. На этом все? — Причин я так не узнаю? — Нет.       И вновь между ними повисла незримая тишина, будто перенеслась из тесного купе прямо на улицы ночного города. У Руслана в голове билась навязчивая мысль: Даня почему-то не уходит, хотя уже докурил. Может, стоило что-то сказать, чтобы он все же свалил? Но в голову не приходила ни одна идея, как бы прогнать человека с улицы в его номер. Хотелось до блаженного забытья погрузиться в свои мысли, в свои проблемы, спрятаться от всего мира. — Значит, причины есть, а я их не узнаю, — хмыкнул Даня, — Как-то несправедливо, не кажется? — Дань, чего ты хочешь? Я искренне устал за эти два дня, — Руслан уже не желал ни строить оборону, ни пререкаться, лишь взглянул в лицо напротив, — Не понимаю, откуда у тебя силы, чтобы терроризировать меня. — Не люблю, когда меня держат за идиота, — Даня чуть сдвинул брови, — Твои претензии касаются меня, поэтому я и… «терроризирую», как ты выразился, — он выдохнул, надеясь закончить это глупое противостояние, не имеющее никаких причин. Сколько бы он сам ни пытался навредить в ответ, каждый раз сам получал по полной, — Ты захотел — чуть не сорвал мне концерт, захотел — извинился. Тебе бы сейчас по-хорошему втащить. — Втащи, — вдруг стало до жути интересно. Насколько больно это будет? Не с точки зрения силы удара, а насколько ощущается физическая боль через это изолирующее полотно душевного отрешения, сквозь которое парень перестал чувствовать.       Руслан улыбнулся, полностью развернувшись к собеседнику, и тело было готово принять удар, ожидая, что только резкое физическое воздействие способно пробить этот внутренний блок. — Не собираюсь я этого делать, — поморщился Даня, вновь разглядывая небо над собой, — Даже если бы хотел, то слишком устал.       Шатен вытянул еще одну сигарету, обещая самому себе, что это последняя на сегодня. Он поднес огонек, и в отсвете пламени на лице Дани на мгновение отразилось что-то похожее на переживание, прежде чем смениться усталым безразличием.       Идти гулять одному не было сил, возвращаться в номер, пока Настя не уснет, тоже не было желания. Потому приходилось увиливать от ответа на вопросы, от всего, что могло бы нарушить едва наметившийся покой. — Тебе, наверное, проще в этом плане, особенно когда уже все налажено, — спокойно продолжил Даня, повернув голову к собеседнику, но заметил, как у того дрожат пальцы, держащие сигарету, — Я это просто к чему, — он мог бы начать конфликт, но вымотанное тело, с каплей алкоголя из мини-бара в номере, желало только прекратить этот стресс в дальнейшем. Не подружиться, так хотя бы уйти в нейтральность, — Ты же понимаешь, что значит первый тур. Нельзя стать настолько конченым, чтобы забыть о том, насколько это важно. — Последнее, о чем я думал, так это о том, что это твой первый тур, — вдруг слова пошли сами собой, даже не успев коснуться сознания, — Если тур десятый сорвется, это не будет отличаться по моральному удару от первого. — Понимаю, — Даня произнес это обыденно, но в голосе звучало такое искреннее сочувствие, что полностью разрушило любое желание препираться, — Слышал, что у тебя концерт сорвался полгода назад. Паршиво, наверное.       Руслан чуть сощурился, смотря недоверчиво.       Конечно, кто угодно заметил бы, как резко и явно Даня реагирует на свое творчество и стезю. Как из кожи вон лезет, пытаясь выверить всю подготовку к концерту, каждую ноту, каждый трек. Конечно, Даня понимал.       Но понимал ли настолько? Понимал ли, что для Руслана это не просто «карьера», а единственное, что позволяет контролировать хаос собственной жизни? Понимал ли он, что сорванный концерт — это не просто неприятность, а приговор, который не сбавлял обороты уже долгие месяцы, настойчиво напоминая о себе? — Да, паршиво, — голос прозвучал приглушенно, словно парень сам не верил, что делится этим, — Поэтому я и извинился перед тобой за то, что чуть не сорвал концерт. Не потому что первый тур, не потому что там была Настя, а потому знаю, чем это чревато, — он выпустил новое облачко дыма.       Даня, слегка покачиваясь, сейчас казался более расслабленным, но в нем все еще читалась усталость, въевшаяся в каждую клеточку его тела. Эта усталость, эта уязвимость, которые Кашин так старательно прятал, теперь читались в каждом его движении, в каждом вздохе, и Руслан, сам того не ожидая, почувствовал не презрение, а нечто иное, как тихое, почти невысказанное сопереживание. — Если на секунду отпустить всю вражду, — в жестикуляции читалось скорее смирение, — То я задам вопрос. У тебя нет страха, что это повторится? Будто прожить эмоцию неудачи можно, но остается это чувство, что это произойдет еще раз. Еще раз придется испытать то же самое. Разве нет? — Да, — голос Руслана прозвучал приглушенно, сам не веря, что сознается о наболевшим ни с кем иным, как с рыжим выскочкой, — До сих пор херово, — оттого что его сложная, больная сторона была услышана, а не просто проигнорирована, в груди вдруг разлилась кипятком неясная волна, — Именно по той причине, о чем говоришь ты…       Карие глаза на мгновение оторвались от темного асфальта, обогнули периметр дороги перед ними, а затем резко, почти болезненно, устремились к голубым глазам. Взгляд задержался дольше нужного, пытаясь уловить малейший отблеск истины в лице Дани. В этот момент, будто в открытой книге, написанной на родном языке, с полностью печатным шрифтом, Руслан прочел ни что иное, как понимание.       Даже если Даня что-то выпил в номере на уставший организм, будучи пьяным или трезвым, никто иной не мог понять той простой сути, что Руслан не столько зациклился на том дне, сколько боялся его. — И что делать дальше? — рыжеволосый обернулся совсем немного, будто отслеживая собеседника краем глаза. — Если бы я знал, — резво усмехнулся Руслан, вдруг улыбнувшись всей искренней эмоцией, которую только могло позволить пустое сознание, — Я остался в том дне, абсолютно не понимая, куда сдвинуться, а мир пошел дальше. Вроде и разбирать нечего, потому что я не виноват в срыве концерта, только мой организм. А вроде и двигаться дальше не могу. — Точно такое же, — Даня довольно растянул слова, и Руслан вновь резко дернул головой в его сторону.       Глаза обоих встретились в общей паузе, в отчаянном «зависании» вдруг оказалось больше правды, чем во всех их предыдущих перепалках. — Что «точно такое же»? — перепроверяя свои мысли, уточнил шатен. — Не срыв концерта, но вот это вот состояние… Как ты сказал? — Даня вдруг посмотрел прямо в глаза, а сам нахмурился, — Будто завис где-то. Нельзя ни отмотать назад, ни шагнуть вперед. Я понимаю, что не дотягиваю до остальных на лейбле, но и старым друзьям не объясню, потому что мы теперь в разных реальностях, — он вдруг сощурился, — Наверное, зря я пил. Делиться этим с тобой было глупо, — и прикусил аккуратно внутреннюю сторону щеки. — Пошли, — вдруг ни к чему сказал Руслан и бросил сигарету, понимая, что она была лишней на сегодня. А затем резко поднялся, смотря на собеседника сверху вниз, — До магазина пойдешь? — Зачем? — Кашин и с места не сдвинулся, лишь хлопнул глазами, не понимая. Он так и остался сидеть на бордюре, будто не решаясь оставаться в одиночестве. — Сигареты кончились, — шатен неловко переставил ногу с бордюра на асфальт, задерживая взгляд на собеседнике. — Можешь мою взять, — вдруг из кармана протянул пачку Даня, как-то совершенно легко, будто без задней мысли.       И карие глаза вновь сомкнулись уже на протянутой руке, предлагающей самую банальную пачку сигарет. Те самые сигареты, которые он курил и сам, но почему-то сейчас пачка казалась какой-то чужой. Жест вдруг резко так контрастировал с их недавней враждой.       Даня будто решил проблему в один миг, не требуя ничего взамен, что повергло парня в еще больший ступор. Поговорить по душам — это одно, все устали за день, Даня выпил лишнего, а Руслан выгорел от проблем в отношениях и своего состояния.       Но делиться даже такой мелочью — это было уже слишком, выходило за рамки их негласных границ. — У меня, если что, несколько пачек в сумке, — продолжил выскочка, как только у него забрали протянутую вещь. И он наконец сам поднялся с бордюра, но так медленно, будто не решался, — В туре особо некогда бегать по магазинам. Так что не за что. — Понимаю, — протяжно шепнул Руслан, начиная злиться на собственную заторможенность перед лицом такой простой любезности.       Тушенцов, перебирая в уме оставшиеся сигареты, внезапно ощутил острую потребность восстановить дистанцию. И тут же сделал шаг назад, чтобы хотя бы физически увеличить пространство. — Еще раз спасибо за сигареты, — бросил он, почти не глядя на Даню, сфокусировавшись на входных дверях отеля, откуда только что вышел какой-то поспешный мужчина. — Обращайся.       От этого ответа Руслану вновь захотелось погрузиться в ступор. Игра Дани в «друзей» внезапно обрела непроницаемость, сквозь которую невозможно было прочесть истинную суть. Секунду назад голубые глаза были открытой книгой, где можно было увидеть отражение собственного страха.       Но сейчас эта прозрачность вновь сменилась плотной дымкой. Дружеская перепалка показалась теперь зыбким миражом, балансирующим на грани между циничной, хорошо срежиссированной театральной сценой и подлинной, неожиданно обретенной близостью. — А мы завтра в Казань едем, — зачем-то добавил Даня, чуть потягиваясь, оборачиваясь по сторонам темной улицы. Он не смотрел на собеседника, но его слова были нацелены прямо в него, — Я скучал по родному городу, — и голубые глаза сомкнулись в своей честности с карими, которые продолжали подозрительно сверлить, — То чувство будто завис, — неловко продолжил он, — Я понимаю, что увижусь с семьей и друзьями, но будто… Мы в разных мирах теперь окончательно. И, — он протянул гласную, боясь спросить, а потом рвано выдохнул и все же, наплевав на нетрезвость разума, добавил, — Это ощущение пройдет же? — будто сам проверял, насколько искренни были извинения за слитый тур. — Вот завтра и узнаешь. Я уже пробовал, но из состояния «завис» не вывело, — Руслан облегченно усмехнулся, не понимая причину внезапной легкости в голове. Напряжение спало, оставив после себя ощутимое тепло покалывания в районе солнечного сплетения. И будто из вежливости или чувства должного, не дал Дане смолкнуть и уйти, — В Казани красиво. Башенки там всякие белые, — нервно хмыкнул он, пытаясь зачем-то вспомнить все свои концерты в Казани. — Только по центру гулял, как я понимаю? — надменно улыбнулся парень в манере поддразнивания. Его глаза стали заметно чаще моргать, пытаясь бороться со сном, что выглядело немного нелепо. Рыжеволосый парень в этот момент вдруг показался намного младше своих лет, словно подросток, пытающийся хорохориться спросонья, а не привычный Даня, играющий со своими выходками, — Значит, в Казани ты не был. — Банально сейчас добавишь про окраины Казани? — Ага, — вдруг тихо посмеялся Даня, упирая большие пальцы в карманы спортивных штанов и чуть качнувшись на стопах, — Так не был? — Значит, не был, — в какой-то ностальгической манере подхватил Руслан. В голове внезапно проигрался родной город, который он сам бы описал одной сплошной окраиной без всякого центра. — Если как-нибудь по-настоящему приедешь — пиши, — с очевидной шуткой произнес Даня. — Да, хоть завтра, — спарировал шатен, но тут же встретился с непонимающим взглядом, — Я завтра с вами еду. — Тебе понравилось со мной в вагоне ездить? — нахмурился Кашин, не понимая, зачем тот едет с ними. Но в голове отчетливо понимал, что если спросить причину поездки, то Руслан либо вновь отгородится стеной, либо отшутится, — Ну, мое дело — предложить, твое дело — отказать, — он вдруг словно отложил в сторону свое холодное оружие наблюдения. Вдруг уловил, как в натуре парня на секунды мелькнула нота чистой усталости. И будто проверяя, насколько тронулся лед, сам осторожно проверял прочность этого льда по всей поверхности натуры этого человека, пытаясь шутить. — Ладно, тогда до завтра, — в вызов проронил Руслан, все еще недоверчиво пытаясь прочесть на лице собеседника хоть какую-то эмоцию, кроме наваливающейся сонливости. — Тогда спокойной ночи, — выпитое, усталость и это неожиданное, мимолетное понимание от «оппонента» смешались, и из Дани вырвались слова, которых он сам, вероятно, не ожидал от себя, — До завтра, Руслан.       Рыжеволосый направился в сторону отеля, но, бросив взгляд через плечо, заметил, что Руслан вновь закурил, вместо того чтобы уйти в свой номер. Спросить было бы слишком близко к заботе, а забота сейчас казалась лицемерием, которому Даня сам не хотел поддаваться. Вдруг кольнуло неуместное сожаление за то, что так быстро ушел, прервав этот странный сеанс откровенности, но ускорил шаг, отрезая путь к продолжению этого диалога.       Уже в номере Даня рухнул в постель, а тело мгновенно обмякло, сдаваясь мягкости матраса. Сон, которого ему так не хватало последние сутки, теперь навалился тяжелой волной, но вместо забвения сознание вспыхнуло с новой силой.       Сегодня он получил, наконец, искреннее извинение за сорванный концерт, так еще и признание общей проблемы. В голове всплыли те листы, которые он так увлеченно изучал в кабинке звукозаписи. Теперь Руслан виделся не в ненависти и хаосе, а в страсти, загнанной в клетку перфекционизма. Руслан показался опасно уязвимым и открытым.       Внутренний голос, который всегда подталкивал к провокации, затих. Дане захотелось отступить от этой игры, но не потому, что он внезапно решил стать другом. Хотел отстраниться, чтобы получше рассмотреть этого человека, не рискуя сломать то, что только что удалось вытащить из потаенных уголков. Хотел отстраниться, чтобы лучше рассмотреть этого человека, и не ради сентиментальной дружбы, а ради чистой нейтральности.       Даня, презиравший Руслана за его показную самоуверенность, теперь чувствовал странное, совсем неуместное уважение. За фальшивой бравадой и сарказмом проступил не просто раздутый эгоизм, а человек, отчаянно борющийся за свое место в музыке, но не знающий, как это делать иначе, чем через саморазрушение.       Даня нелепо усмехнулся сам себе, чувствуя, как собственные мысли начинают обрываться, не достигнув цели. Привычная игра, забава, основанная на отражении чужих слабостей, сегодня странно сплелась с отчаянным пониманием человека, который еще вчера казался ему абсолютно бесхребетным и аморальным.       Будто что-то так и тянуло проверить, Руслан, который говорил так честно и открыто, и Руслан с его язвительным прищуром и негативом — это одна и та же личность? Но тогда почему искренняя часть этой личности вообще испытывала столько презрения в его сторону?