Авторское право

Двенадцатая глава

«Инверсия»: Часть первая

      Самара осталась позади, пока ее унылые многоэтажки таяли в зеркалах заднего вида, становясь все более неразличимым серым пятном, сдавленным свинцовым небом. Колеса скользили по влажному асфальту, а мир за окном менялся с почтительной быстротой.       За стеклами проносились кроны деревьев, уже щедро укутанные листвой, сменяясь просторными, влажными полями. Изредка возникали и тут же исчезали безликие заправочные станции, чьи яркие, но выцветшие вывески казались неуместными в этой утренней дымке. Каждая секунда движения стирала одно видение и тут же являла другое, унося взгляд вдаль, к горизонту.       Под первыми, еще бледными лучами рассветного солнца, заказной минивэн выехал из Самары в сторону Казани, вместив в себя всю туровую команду, но с одним очевидным излишком.       Этим излишком был Руслан, облокотившийся о сиденье и мечтающий лишь о том, чтобы уснуть. На его плече мирно спала Настя, которая с утра успела задаться вопросом о том, спал ли он вообще. Пришлось соврать.       Оставшись вчера один с пачкой сигарет, Руслан все же выкурил еще одну. Организм тут же отреагировал протестом, а затем недовольством и головокружением. В том одиночестве он не почувствовал ни вкуса табака, ни облегчения, только острое раздражение от необходимости совершать это действие.       Тем не менее, под утро он вернулся в номер, умылся и лег рядом с девушкой, пытаясь хоть на час украсть сон. Кажется, Руслан где-то слышал в школе, что людей можно пытать недостатком сна, и теперь готов был в это поверить. Если это не карма или расплата за все грехи, то других причин такой бессоннице он найти не мог. Проблемы эти были и раньше, но сейчас они достигли точки кипения, потому что мозг требовал покоя, а тело отказывалось подчиняться.       Дремота, сквозь которую он слышал каждый шорох и шаг в коридоре, в эту ночь длилась недолго, ведь уже под утро Настя легонько потрепала его за плечо. Чувство вины за то, что он не может разделить утро с любимым человеком, не может даже просто участвовать, оглушило с момента открытия глаз. Все желание спать испарилось, пришлось встать, пожелать доброго утра и создавать видимость бодрости.       Но стоило выйти из номера, как он сам задал себе все вопросы: зачем он вообще согласился на эту поездку? Можно же было решить все проблемы с Настей уже в Петербурге. И зачем откровенничал вчера с Даней? Он не мог вспомнить, что именно привело его к этим решениям, и пустота в памяти пугала сильнее, чем любая физическая усталость.       Пока в минивэне царила тишина, а большая часть команды досыпала свои часы, карие глаза лихорадочно цеплялись за пейзажи за окном. Руслан считал дорожные знаки, но, сбившись на десятом счете, решил, что это бессмысленное занятие, и заставил себя отвести взгляд. Он еще раз оглянулся по салону, отмечая, что все досыпали свой ранний подъем.       Парень поудобнее переложил голову Насти на свое плечо, большим пальцем машинально поправляя выбившуюся прядь волос. Движение было почти рефлекторным, но он тут же одернул руку, опасаясь, что любое лишнее прикосновение может разрушить покой девушки, а заодно и его собственный хрупкий баланс. Как бы тошно ни было признавать, Руслану отчаянно хотелось завершить вчерашний разговор, но не с Настей.       Не то чтобы не досказали друг другу чего-то важного, но факт оставался фактом: Даня оказался единственным, кто без лишних слов сразу понял каждую его мысль. Понимание это было почти наркотическим эффектом, который Руслан, несмотря на все свое презрение, отчаянно хотел повторить. И почему-то впервые захотелось не убегать от этой удушающей проблемы, а разложить ее на составляющие.       Сама эта мысль о том, чтобы обсуждать проблемы с рыжим выскочкой, добивала нервы еще сильнее. Даня занял его место во всех сферах, но ведь… Руслан мотнул головой, пытаясь отбросить этот парадокс, решая, что легче не думать вообще, чем пытаться разобраться в самом себе.       Может быть, если вражда не будет идеальной, то хотя бы станет честной? Но имела ли ненависть вообще значение после вчерашнего? В ситуации со сливом тура он опустился ниже уровня собственного достоинства, а потому остановился и извинился. Был ли теперь смысл ненавидеть?       Признать, что именно Даня увидел подлинную структуру его проблем, было равносильно добровольному отказу от рассудка. Если топор войны был зарыт его собственным извинением, если единственные сильные эмоции задора он получал от выходок Дани, если только Даня смог его понять — пусть будет так. Руслан предпочел бы верить в простую конкуренцию, в банальную злобу. Анализ сейчас означал бы, что Кашин не противник, а скорее… зеркало, которое шатен не был готов держать перед собой. Он сжал челюсти, отчаянно желая, чтобы выскочка начал его бесить, просто чтобы вернуть прежнюю стену.       Эта поездка внезапно показалась шатким перемирием, заключенным не с заклятым врагом, а с собственным, внезапно прояснившимся отражением. — Ты не спишь? — раздался сонный, едва слышный шепот девушки, которая легонько отстранилась. — Приедем, там высплюсь, — отмахнулся парень, пытаясь изобразить на лице легкую улыбку, но чувствуя, как она выходит неестественно. — Хорошо, — как-то неловко ответила Настя, снова укладываясь, переложив его руку на свои плечи, чтобы обнял крепче.       Руслан не размышлял, как бы ему имитировать прежнюю любовь к Насте, по правде говоря, его мало что волновало в эмоциональном плане ко всему. Но он ценил ее как лучшего друга, как надежного партнера по жизни, а вот глубокие романтические и, особенно, интимные аспекты, казалось, давно заглохли. После вчерашнего разговора в номере и всех ночных самоанализов, Руслан внезапно принял ясную правду. Он не пытался размышлять, как любить, а именно имитировал любовь.       Осознание не принесло катарсиса, лишь глухое, тусклое понимание, что даже привязанность работала на автопилоте, а не на искренности.       Внезапно водитель свернул с трассы на заправку, и двигатель затих с ровным гулом. Тушенцов аккуратно выбрался первым из салона, пока остальные еще дремали.       Рассвет уже миновал, и солнце заскользило по верхушкам деревьев. Водитель глухо перекинулся кивком и удалился внутрь здания, пока сам парень тяжело вздохнул. Утренняя прохлада, смешанная с влажным запахом земли, заставила кожу покрыться мурашками от пронзительного холода.       Некоторое время он просто стоял, борясь с внезапным желанием отвернуться от света и прислониться лбом к холодной стене заправки или корпусу минивэна, хотя и хотелось бы ощутить что-то твердое. Парень заставил себя медленно моргнуть, проверяя, не начнут ли глаза подергиваться, но и эта простая проверка отняла слишком много энергии. Желание утреннего перекура осталось мимолетным воспоминанием, потому как за ночь он «накурился» на всю оставшуюся жизнь вперед, и мысль о табаке вызывала теперь отвращение. Оставалось только вдыхать воздух, пахнущий бензином, или вернуться в машину, но сама необходимость координировать движения казалась непосильной логистической задачей. — Доброе утро, — из оцепенения вырвал голос рыжего выскочки, который в эту секунду показался наименее раздражающим фактором всей жизни. — Доброе, — монотонно прозвучало сквозь сомкнутые губы. — Ты выглядишь херово, — прищурился Даня, сделав полшага вперед, почти незаметно, как будто хотел оценить степень «херовости» ближе, а затем ловко вынул пачку сигарет, доставая одну губами, — Ты ту за ночь выкурил, что ли? — он удивленно протянул вопрос, заметив, как карие глаза с отвращением посмотрели на сигареты.       Руслану действительно стало дурно от самой идеи курения. Он скрестил руки на груди, пытаясь запечатать то, что вчера выпустил наружу. Ему хотелось, чтобы этот разговор вернулся к их прежним перепалкам, где можно было оттолкнуть собеседника колкостью, но вместо этого вдруг выбрал странную сложность честности. — Нет, но, — он запнулся, — Я вчера перебрал с никотином. От одной мысли уже тошнит. — Бывает, понимаю, — Даня вдруг убрал свою сигарету обратно в пачку, но поймал удивленный взгляд, — Не буду же я над тобой издеваться. Дома уже покурю, — и тут его лицо осветила улыбка, настолько широкая и искренняя, что она казалась почти болезненно яркой на фоне серого неба. — Ты у своих родителей остановишься? — спросил парень, стараясь не смотреть прямо на эту улыбку, пытаясь отвлечься от жеста с сигаретой, от жеста, которому он был безмерно благодарен. Инстинктивно он искал подвох в этой внезапной, незаслуженной вежливости, но не находил ничего, кроме странного облегчения. — Да, у мамы, — и Даня будто смутился, потерялся в разговоре, — Я же не приезжал в Казань после того, как уехал. Страшно выступать тут, но по родным краям соскучился ужасно, — он болтал совсем обыденно, будто не с Русланом, — Повезло, что концерт сегодня — переволнуюсь, а потом два дня на спокойствии.       Шатен кивнул, чувствуя, как напряжение в плечах чуть ослабляет свою хватку. Впервые за утро зияла не ненависть или пустота, а простая, человеческая ностальгия, освещенная этим утренним светом на заправке. Эта незамысловатая тема, не связанная с карьерой или Настей, вдруг позволила существовать рядом с оппонентом, а не бороться с ним. — Я тоже обычно на пару дней растягиваю концерт в родных краях, — карие глаза жадно впитывали чужое выспавшееся состояние. Казалось, что эти притирки из-за тура, из-за ревности, не были столь важными, как внезапно возникшая зависть к возможности нормально поспать.       Голубые глаза же сомкнулись в серьезном взгляде, будто Даня не ожидал услышать чего-то столь личного. Слово «тоже» кольнуло, словно они вдруг оказались на равных. — Ты на все три дня в Казани? — внезапно в своей привычной манере усмехнулся Кашин, неловко почесывая затылок, но тут же пытаясь скрыть эту вспышку легкой надменности. — Нет, думаю, что завтра вечером уже поеду домой. — Понятно, — ответить было нечего, и Даня на секунду отвел взгляд.       По пустующей парковке заправки четко пронесся скрип входных дверей, из которых вышел водитель. Руслан вдруг поднял глаза обратно на рыжеволосого парня, но теперь его взгляд был настороженно любопытным, как на объект, который должен был вызвать отторжение, но почему-то остался в поле зрения. — Едем? — голос водителя резким звуком вырвал их из ускользающего мгновения. И, кивнув, парни прошли в машину.       Через пару секунд минивэн тронулся с места, а за окнами вновь началась смена пейзажей. Руслан аккуратно вернулся на свое место, стараясь не потревожить спящую Настю, и сам прикрыл глаза. Он отчаянно пытался убедить себя сдвинуться с мертвой точки зависания, внушая, что сам так рвался в тур, что можно было хотя бы на секунду представить себя в этом рабочем потоке. Насколько бы эта идея ни казалась провальной, на его лице неожиданно мелькнуло удовлетворенное подобие улыбки.       Но вдруг за спиной послышался шорох, и Руслан невольно обернулся назад, замечая, что Даня пересел. Карие глаза в немом вопросе уставились на голубые. — Солнце в глаза светит с моей стороны, — тихо прошептал Даня, говоря, по сути, правду. — Я думал, ты уже привык ездить со мной в тесном пространстве, — саркастически усмехнулся Руслан, неудобно поворачивая голову назад, — Решил сесть поближе? — Нет, спасибо. Ты ужасный попутчик, — усмехнулся рыжеволосый, вынимая наушники из кармана, — Нам всего два часа осталось в пути. — Приятного пути, — снисходительно протянул парень, вновь отворачиваясь к своему окну.       Но из-за спины послышалась хоть и короткая, но все же резкая мелодия, прорезавшая ватную тишину салона. Руслан вновь резко обернулся, и карие глаза мгновенно сфокусировались на силуэте парня, замечая, как неуклюже тот пытается подключить наушники. — Не специально, — иронично скривил уголки губ Даня, приподнимая руку в театральном жесте извинения.       Но Руслан уже успел устало вздохнуть, потому что рядом проснулась Настя, недовольно поглядывая то на одного, то на другого. — Вы чего шумите? — пробубнила сонно Настя, все же отстраняясь от объятий, пытаясь окончательно проснуться. — Я наушники забыл подключить, — тихо шепнул Даня, и только потом заметил, что и остальная часть команды заметно проснулась, — Очень извиняюсь.       Настя сморщилась, а затем переключила внимание на свой телефон. Даня только кивнул парням-коллегам, сам вставил наушники поглубже и прислонился к окну. С правой стороны солнце действительно слепило не так ярко, что позволяло продолжать наблюдать за сменой полей.       Оставалось меньше часа пути, когда по салону машины начали просачиваться обрывки реплик, и Даня сделал музыку чуть громче. Голубые глаза невольно зацепились за силуэт Руслана, сидящего впереди, который нежно перебирал светлые волосы своей девушки. И у Дани вновь возникло это острое чувство, что их отношения виделись до зависти гармоничными.       Казалось, вчерашняя исповедь Руслана о внутренних разломах напрочь стерлась. Как можно переживать о чем-то, если ты так сильно любишь кого-то? Разве не любовь делает людей сильными, или это лишь очередное заблуждение из книг и фильмов? В этот момент почудилось, что вся подлая или разбитая сущность Руслана просто не могла существовать рядом с таким чистым, внешне безупречным актом нежности.       Даня снова прильнул к стеклу, но теперь его взор не просто скользил по пейзажу, а, казалось, проникал сквозь него, ища отголоски прошлого. Щемящая тоска обхватила болью, порожденной узнаванием. Это были не просто улицы на карте, а живые воспоминания, иссеченные первыми подростковыми драмами, первыми неловкими, но наполненными смыслом прогулками. Внутри парня резко взвыл тот самый подросток, тот мальчишка, который знал каждый скол на бордюре, каждый треснувший кирпич в стене, каждый куст сирени, что цвел у определенного подъезда.       Кашин жадно припал к окну, не моргая, стараясь не просто увидеть, а впитать этот момент въезда в город. Вся насущная суета, все острые углы предстоящего концерта, неловкая тень недомолвок с Русланом, тяжесть любых, даже самых важных, проблем — все это рассыпалось, теряя вес и значимость. Остались только эти дороги, эти метры, пропитанные его собственным, давно забытым дыханием.       Даня был дома.       Голубые глаза, только что вспыхнувшие искоркой неподдельного, детского счастья, внезапно потухли. Его дом теперь другой, то был сдержанный, гранитный, вечно спешащий Петербург. Мысль пришла не как упрек, а как точный удар по затылку, мгновенно приводя в чувство.       И тут же взгляд зацепился за въезд в город. Новые, идеально ровные подпорные стены, облицованные отполированным камнем, бросили вызов собственной памяти. Они были чужими, слишком новыми. Смущение переросло в горькое, едкое отчуждение. Казань не приняла его назад, как старого друга, а встретила как вежливого, но чужого гостя, показав, как изменилась в его отсутствие.       Даня не вернулся домой.       Если Петербург его терпел, то и Казань теперь смотрела на него с отстраненной вежливостью. Даня нервно дернул бровью, гадая, как будет, когда придется выйти из машины, как вдохнуть этот воздух, чтобы старые связи, висящие на волоске, не натянулись до звона.       Но чем глубже они въезжали в город, тем сильнее рассеивалось это чувство. И вдруг, пока глаза пробегались по новым вывескам здесь, он почувствовал ту же мысль, что и на квартире-студии в Петербурге. Будучи слишком старым для прошлого и слишком чужим для настоящего, он завис на мосту, который так не был достроен, не был разрушен.       Минивэн мягко подкатился к хостелу, но Даня так и сидел, не двигаясь, тело казалось приклеенным к сиденью. Он ощущал каждую вмятину и неровность обивки, и сейчас нервно сглотнул, вспоминая последний день в Казани.       Чем ближе была развязка, тем сильнее рассеивалось едкое отчуждение, сменяясь неопределенностью. Пока все медленно выбирались из тесного заточения заказного минивэна, рыжеволосый парень резко подхватил свою спортивную сумку и рывком поднялся, вынимая проводные наушники одной свободной рукой и пряча их в карман худи.       Яркое солнце ударило по глазам, заставляя прищуриться. Свет был резче, наглее, чем серые лучи Петербурга, и сухое течение воздуха коснулось кожи знакомо, но совершенно не похоже на влажный ветер северной столицы.       Даня стоял на пороге машины, как у самой кромки воды, не решаясь окунуться полностью. Каждая мышца была напряжена в ожидании либо радостного порыва узнавания, либо болезненного удара отвержения. Он щурился, пытаясь различить сквозь ослепительный блик знакомые черты.       Ноги замерли, отказываясь выйти из машины, отказываясь сделать всего один шаг, чтобы вдохнуть этот воздух по-настоящему. Ведь это значило бы окончательно признать, что он здесь проездом. — Тебе руку подать? — наконец-то в привычной саркастичной манере усмехнулся Руслан, стоящий чуть поодаль, демонстрируя карикатурную позу туриста, который не спешит, но при этом держит все под контролем. Взгляд карих глаз так цеплял своей прямотой и ожиданием, пока шатен лукаво надевал солнцезащитные очки.       Голубые глаза парня вновь сощурились, но уже не от солнца, а скорее от нервного скрежета.       Все остальные уже вышли из машины, из-за чего Даня полностью пропустил момент предания себя какой-то ностальгической или драматической ноте. Он лишь сверкнул глазами, разглядывая хостел, где должны были остановиться ребята. Сам он собирался вызвать такси, но застыл, уставившись на здание, которое раньше его совсем не интересовало. Он не мог сказать, изменился ли этот конкретный хостел, но в воздухе висело что-то совсем иное, что-то, что не было из детства. Будто слишком ярко Кашин представлял себе сам приезд, сотворив себе нечто вроде фейерверка на дневном небе, ожидая необыкновенного чувства. Собственная внутренняя драма, которую он так лелеял в дороге, теперь полностью разбилась о суровую реальность.       Но, на удивление, и остальные не расходились. Настя привычно копалась в телефоне, парни из команды отошли покурить, а Руслан все еще ждал, смотрел на него выжидающе, словно его «тупой вопрос» требовал ответа. — Дань, — блондинка наконец оторвалась от телефона, — Ты сейчас уедешь? — Да, — Кашин перевел взгляд на нее, — Я к матери поеду. Вы пока заселяйтесь, к трем часам на площадке встретимся. — А, может, ты все-таки со всеми поедешь? — совсем неуверенно протянула Настя, явно что-то переваривая в своей голове, — Я просто переживаю, что ты опять опоздаешь, — она тут же замолчала, ожидая реакции.       Даня лишь покосился и услышал сбоку усмешку, отчего пришлось обратить внимание на источник этого звука. — Я опоздал на самолет не по своей вине, — резко ответил он, поджимая губы в скепсисе, — Руслан с вами, так что моему приходу вовремя ничто не повредит, — он надменно улыбнулся, глядя на чуть недовольного парня, — Только если вы сами из-за него опоздаете. — Я извинился, — нахмурился Руслан, подходя ближе. Казалось, что он держался излишне прямо, словно пытаясь компенсировать вчерашнюю уступку чрезмерной собранностью. — Так, стоп, стоп, — резко развела руками девушка, будучи ниже ростом, задирая голову на парней, — Сегодня, прошу, без ваших выходок, — поймав кивок своего партнера в согласии, она уставилась на Даню. — Я тут при чем? — Даня, — уже с нажимом протянула Настя, — Я про вас обоих говорю. Никто никого не запирает, никто никому не мешает, каждый занят своим делом. Сегодня хотя бы сделайте вид, что вы не пытаетесь друг друга убить. — Да, понял я, без проблем, — чуть пожал плечами Кашин, замечая, что девушка явно не в курсе их вчерашнего перемирия. В голове тут же вспыхнул незваный вопрос: почему Руслан не сказал ей об этом?       Вчерашняя ночь с запахом табака и откровенность, прорвавшаяся сквозь неприязнь, были тем топором войны, который они вдвоем закопали. Утаенная деталь тут же наполнила Даню двусмысленной эмоцией. Его взгляд невольно метнулся к Руслану, пытаясь прочесть хоть что-то с его каменного лица.       Либо Руслану было совершенно безразлично до факта их ночного «перемирия», настолько незначительным казался этот момент, что он не счел нужным делиться им с Настей. Или… или же Руслан фильтрует информацию о своих буднях?       Даня смотрел на их внешне идеальную пару и чувствовал себя сбитым с толку. Он всегда считал, что в истинной близости не существует умолчаний, что делятся абсолютно всем, даже самым незначительным. Но здесь явно что-то было не так. — Тогда уже на площадке встретимся? — неловко добавила Настя, озираясь в сторону входа в хостел.       Даня коротко кивнул, не понимая причины этой нарастающей неловкости, но девушка сразу пошла ко входу. — Насть, я догоню, — вдруг крикнул Руслан ей вслед, и тут же поймал два удивленных взгляда, — Я с ним за минуту ничего не сделаю, — и глупо улыбнулся, вновь поворачиваясь к Дане с выжидающим выражением лица. — Что? — смутился Кашин, но заметил, как шатен, придерживая на плече свой рюкзак, а в руке сумку Насти, вытянул пачку, а затем и сигарету.       Мысль о том, что Руслан хотел что-то ему сказать, а не просто закурить, заставила нервно усмехнуться. — Покурим? — парень держал сигарету небрежно у уголка губ, но глаза, пусть и скрытые очками, казалось, изучали реакцию. — Покурим, — лениво кивнул Даня, не решаясь спросить о том, как Руслана буквально передернуло от вида сигарет всего пару часов назад.       Минивэн уехал, а у входа в хостел замелькали люди. Солнце стало слишком теплым, и в худи становилось жарко. Будто весна наконец вспомнила, что на дворе уже май, и пора бы готовиться к летней поре.       Они вновь стояли молча, не глядя друг на друга, вновь курили, не пререкаясь. Эта тишина разительно отличалась от той, что была прошлой ночью, но и не была вязкой и враждебной, как могло бы быть всего пару дней назад.       Было слишком само собой, слишком повседневно и будто старо — курить вдвоем. В этой общей зависимости от никотина, в общем жесте, было единственное честное взаимодействие, которое у них могло состояться.       Даже напряжение между ними будто трансформировалось. Точно исчезла острая вражда, сменившись невидимым полем, которое они оба старательно обходили, но которое, тем не менее, связывало. Невольное «согласие» на этот ритуал вдруг показалось шатким основанием для их нового перемирия, для той границы, которую оба вчера пересекли, и которую теперь не хотели нарушать пустыми словами.       Даня в очередной раз выпустил дым, вынул из кармана телефон и перешел в приложение такси, неторопливо вбивая адрес матери. Каждый раз палец останавливался на секунду, словно адрес требовал не просто ввода, а мысленного подтверждения происходящего. Боковым зрением, пока палец прожал кнопку «Заказать», парень заметил движение Руслана, который с нервной резкостью бросил свою сигарету на асфальт, даже не докурив до середины.       Даня поднял голову, и его взгляд встретился с карими глазами. — Ты на концерте будешь? — голубые глаза скользнули от недокуренной сигареты к собеседнику несколько раз, а потом вернулись к экрану телефона, замечая, что машину ждать около пяти минут. Так и хотелось спросить что-то неуместное, слишком личное, но дистанция между ними не позволяла даже самой мягкой формулировки. — Это приглашение? — вдруг усмехнулся Руслан, и в его голосе не было ни злобы, ни той нервной вспышки, что была секунду назад. — Вообще из интереса вопрос, — Даня сделал еще одну, более плотную затяжку, — Но если хочешь, то приглашаю, — взгляд голубых глаз был выжидающим, окрашенным чистым, неясным любопытством к действиям шатена, — Придешь? — А надо? — Тушенцов посмотрел на него с внезапной, почти детской искренностью, нарушая все негласные правила их общения. — Иди ты. — Да, ладно, приду.       Даня уже хотел сказать что-то совершенно бессмысленное, пустое, чтобы заполнить возникшую тишину, как к ним подкатило такси с его номером. Голубые глаза сомкнулись с карими в неком понимании, схожем со старым задором. Оставалось лишь криво усмехнуться одним уголком губ, кивнуть и, не прощаясь, сесть в машину.       Солнце все светило с той же наглой яркостью, что и в пятнадцать лет, но теперь отражалось в стеклах иномарки, а не проникало в сознание. Такси несло его сквозь город, который должен был стать возвращением, но казался почему-то иным, будто совсем чужим.       Даня отчаянно искал в лицах прохожих отголоски себя прежнего, того, кто сжимал в кармане смятую пачку сигарет, мечтал о Санкт-Петербурге, о большем и правильном мире. Съезжая от центра Казани, минуя все набережные, машина плавно свернула к спальным районам, к до боли знакомым дворам, деревьям и гаражам.       Показался двор, где они с лучшим другом жгли костры из старых учебников и шутили, что обязательно переедут, хотя сами в это не сильно верили. Внезапно вспомнился запах дыма, въевшийся в старую толстовку, за что потом мать причитала при каждой стирке. А за ржавой дверью гаража осталась та наивная уверенность, что нужно только уехать, чтобы стать собой.       Уехал, а что изменилось? И здесь, и там он чувствовал себя не тем, кем был, да и сам не понимал, кто он. Даня искренне верил, что в Казани должно случиться чудо отмены времени. Он засыпал в своей питерской постели с улыбкой, думая о родных краях, но сейчас только сжал кулаки на коленях, прощаясь с этой иллюзией встреч, с иллюзией того, что возвращение обернется чем-то необычным, а не очередной точкой в графике тура.       Таксист плавно вывернул и остановился у нужного дома, который выглядел так же, как в тот день, когда парень уезжал, полный решимости и высокомерия. Даня кивнул, перевел деньги за поездку и вышел, рассматривая знакомый подъезд невысокого дома.       Но когда голубые глаза поднялись выше, чтобы найти знакомое окно своей бывшей комнаты, в сознании стукнуло резкое смещение фокуса. Даня смотрел не на свое прошлое, а на чрезвычайно затянувшийся пролог настоящего. Там, за стеклом, теперь жила мать в новом слое быта, где собирала осколки его отсутствия. Жила с воспоминаниями о сыне, который только собирался покорить мир, сыне, который еще не успел разбить вдребезги те самые мечты и не успел их склеить обратно.       Во дворе на пыльном асфальте у подъезда стоял тот, кто уехал. Тогда казалось, что парень уехал и забрал половину себя. А вторую часть с детской беспомощностью, с невысказанным страхом неудачи, с неумелой надеждой он хотел бы оставить здесь, растворить в трещины асфальта, в ту поломанную дощечку на скамейке, но, как оказалось, забрал с собой.       И эта детская неуверенность, это впитанное самозванство, приклеившиеся еще с подростковых лет, тянулись за ним повсюду, стали неотъемлемой частью самой личности. Он уехал доказать себе, что чего-то стоит, уехал добиваться большего, но забрал с собой самую хрупкую основу, из-за которой, собственно, и рвался прочь.       Толкнуть дверь подъезда стоило немалых усилий, а вот пройти по всем пролетам лестницы оказалось в разы тяжелее. Каждая ступень отзывалась болью в коленях, и Даня все не мог понять, откуда возникла эта дрожь в пальцах, эта влага на ладонях. Мать, еще с организации тура, знала о дате его приезда и о том, что он остановится у нее. Но сейчас волнение было таким острым, словно он приехал в этот дом сюрпризом, или же на пять минут, мельком.       Стоя на лестничной площадке четвертого этажа, Даня переминался с ноги на ногу. В подъезде витал густой запах домашней еды, возможно, от соседей, а, может, из квартиры матери. Но парень все же шумно выдохнул и опустил ручку двери. Ему отчаянно хотелось постучать, до нервного импульса в груди хотелось получить разрешение войти, но, пересилив это упрямство, он просто отворил дверь, входя в квартиру, из которой когда-то с таким рвением уехал.       Тогда, к своим двадцати, большинство сверстников уже обживали студенческие общежития и строили прагматичные планы. А сам Даня пережил болезненное, но абсолютное прозрение. Притвориться тем, кто идеально вписывается в рамки чужих ожиданий, — не получится, а только удушит его.       Тогда же без долгих мучительных раздумий пришло такое же резкое решение. Оно не имело логической опоры, было чистым импульсом выживания. Даня не стал выстраивать аргументы, не стал просчитывать шаги, не стал размышлять, просто собрал сумку с вещами, сказав матери пару слов на прощание. Не было ни скандалов, ни ультиматумов.       Матери же казалось, что все это выглядело как очередная, но усугубленная эпизодическая глупость. Как можно уехать в неизвестность, в никуда, чтобы создавать свою «скрипучую», «резкую» музыку, которая не сулила ни стабильности, ни семьи? Она была уверена, что сын перебесится и вернется, что все это — юношеский максимализм.       И, безусловно, это взаимное непонимание создало дистанцию, хоть и не породило ненависти или презрения, скорее стало данностью непересекающихся миров. Дане пришлось заглушать желание позвонить матери и сказать, как порой одиноко и холодно в Петербурге. Матери пришлось оставить свои попытки заботы и надзора, ведь сын доказывал свою правоту не ей, а прежде всего себе. — Мам, я дома, — неуверенно крикнул парень, и в груди будто что-то плюхнулось, такое детское и неожиданное. Он слишком отвык вообще при входе в квартиру говорить фразу о том, что он дома. Теперь же, в родном коридоре, эта фраза, которую раньше бросал второпях после уроков, после очередных вылазок, заставила губы растянуться в глупой улыбке.       С кухни сразу вышла женщина, и показалось, что он вообще никуда не уезжал. Мать без промедления обняла его, не произнеся ни единого упрека. И Даня инстинктивно обхватил ее за спину, вдыхая родной запах дома. Мышцы обмякли, и на миг он перестал быть тем, кто «доказывает», и тем, кто «не вписался».       Только теперь, на маленькой кухне, где стол был заставлен горячей домашней едой, парень четко ощутил, как же невыносимо одиноко ему было там, в Петербурге. Мама рассказывала невпопад о соседях, о работе и коллегах, о сплетнях касательно его одноклассников и местных городских новостях.       И это было так здорово и охотно — болтать ни о чем, смеяться, поддерживать этот ровный, не требующий доказательств разговор. Как же странно было находить живой интерес в обсуждении графика движения нового трамвая.       Раньше в этом доме не было такой легкости, ведь каждый разговор был полем боя. Может быть, потому что у Дани тогда действительно скрежетал юношеский максимализм, а может и потому, что он сейчас изголодался по материнской близости, по общению простому, которое не возвращало бы его к мыслям о грядущих концертах. Скорее всего, оба фактора заставляли его переспрашивать и высказывать свое мнение. Вдруг даже тема об открытии новых парков показалась до жадного интересной, и он впервые за свою жизнь не сжимал челюсти в ожидании контраргумента матери. Даня теперь признавал, что скучал по этой бессмысленной, но жизненно необходимой теплоте.       В северной столице было не одиночество в толпе, а одиночество простого общения. Здесь, в родном доме, можно было слушать маму и быть ее сыном. В этот момент, обсуждая чужие недовольства по поводу поликлиники, которую, по сути, парень никогда и не посещал, он почувствовал внезапный укол, похожий на давление в солнечном сплетении.       Голубые глаза внезапно застыли на ней, сидевшей напротив и улыбающейся. Она за все это время ни разу не спросила о его состоянии перед концертом. Спрашивала, как доехал, не мерзнет ли в Питере, но ни слова о его достижениях. И именно поэтому он вспомнил, почему не звонил ей в самые острые моменты, потому что услышал бы упреки и глухое непонимание.       Даня полностью принял, что все его рабочие дела останутся за пределами диалога с матерью. Она не поймет, как бы он ни старался. Пусть это будет разница поколений и вечная, неразрешимая борьба, но сейчас хотелось только тепла. — Мне идти уже нужно, — проронил парень после неспешного обеда и давно желанного душа, время уже близилось к выезду на площадку.       Мать сидела в этот момент на диване в его бывшей комнате, явно погруженная в размышления о том далеком, что уже безвозвратно ускользнуло из их семьи. Она будто нехотя обернулась на него, смотря так, словно за те несколько минут, пока он был в ванной, произошло что-то очень важное. — Концерт, да? — голос ее был безучастным, но настолько тихим, что было понятно, что она буквально заставила себя произнести это.       Даня глупо кивнул, чуть улыбнувшись. Улыбка сама собой нарисовалась на его лице, пока он полотенцем сушил влажные волосы. Он будто только забыл о предстоящем выступлении, о жизни в Петербурге, вернувшись во времена подростковых лет, но сейчас его толкнули со всей силы в настоящее. К привычному рабочему стрессу добавился еще и этот изучающий, чуть прищуренный взгляд матери. — Меня не собирался приглашать?       Вопрос поставил в ступор мгновенно, и кровь отхлынула от лица, оставив кожу холодной и влажной. Даня собирался делать сегодня что угодно, даже общаться с Русланом, но вот приглашать мать — точно нет. Он заметно опешил, лихорадочно перебирая, что ответить, потому что даже не допускал мысли о том, чтобы позвать ее или кого-то из знакомых. Ни в одном его сценарии на сегодня не было пункта «мать на концерте». Это как минимум подбросило бы новую топку стресса, как максимум — означало бы полный выпад из всех существующих реальностей, где его прошлое и настоящее не должны были соприкасаться.       Голубые глаза вдруг перескочили на выключенный телевизор, и, словно сквозь цветные помехи старого экрана, возникло забытое изображение.       Когда-то давно, в детстве, между мультфильмами, когда экран начинал рябить, всегда запускали ту навязчивую программу. В углу горел таймер, а ведущая с неестественно широкой улыбкой предлагала позвонить на горячую линию и назвать «Секретное слово», чтобы выиграть денежный приз.       Даня разгадал его за секунды, это было так легко и просто. Он сидел, сгорбившись над экраном, впившись глазами в быстро сменяющиеся картинки, и его сердце колотилось от триумфа. Он знал это слово. И уже хотел пойти в коридор к громоздкому дисковому телефону, чтобы сообщить свой ответ, услышать голос извне, который подтвердит его находку, выведет его из этого маленького, душного пространства. Но тут же в комнату вошла мать, посмотрела на экран с той уверенностью, с какой смотрят на что-то заведомо фальшивое.       И на его живое, довольное лицо, полное детского восторга, мать сухо проронила, что все это — обман. Его находка, его ключевое слово, которое казалось таким реальным, мгновенно превратилось в пыль. Но ведь он знал ответ, так почему «обман»? Он ведь мог позвонить туда, они бы выиграли эту сумму, зажили бы совсем иначе.       Через час его настойчивых уверений, что он прав, она уже держала трубку телефона в руках, готовая дать ему шанс. Но как только ему протянули этот телефон со словами: «Звони, потом счет придет — оплачивать буду с твоих пособий», — Даня уже не хотел.       Как только возможность стала разрешенной, она потеряла всякую ценность. Ему протягивали не шанс, а счет за его же самоутверждение. Слишком глубоко было уязвлено то место, где хранилась вера в собственное суждение. Он чувствовал себя так, словно его уже один раз наказали за попытку, и второй раз был бы фатальным.       Жгуче и несправедливо обиделся тот ребенок, чувствуя, что мать не верит ни в его способности, ни в его находку. Даня отступил, тяжело дыша, а триумф свернулся в тугой комок разочарования.       Вместо того чтобы доказать, он просто ушел обратно в комнату. Магия находки испарилась, сменившись тем самым горьким осадком. Даня не хотел звонить теперь, когда это было разрешено, хотел, когда это было запрещено и важно. Вся эта часовая показная бравада о собственном понимании, о большем знании чего-то, теперь казались бесцветными.       Теперь, когда телевизор был выключен, а комната снова стала тихой и душной, Даня чувствовал себя виноватым. Виноватым за то, что не получил заслуженной награды, виноватым за обиду, виноватым за то, что не смог настоять, и, что самое худшее, виноватым за то, что мать, возможно, была права в своей циничной оценке. Он ничего не сделал, но чувствовал себя так, будто он поступил плохо, хоть и не понимал, почему.       Даня и сейчас чувствовал себя тем самым мальчиком, застывшим перед выключенным экраном. Свое «секретное слово» он нашел в музыке, в Петербурге, и знал, что это его правда. Но как и тогда, стоило ему протянуть руку за подтверждением, что это действительно правильно, как он чувствовал, что никто не поверит, а если и поверят, то это будет сделано через призму снисхождения. Как и тогда, ему было невыносимо страшно ошибаться, потому что тут же придется платить по счетам самому. И так же, как тогда, его личная, внутренняя правота оставалась невидимой для внешнего мира.       Сейчас он прекрасно понимал, что та программа — обман, что тогда мама и сама знала это «секретное слово» и поступила верно. Но она не отметила его личную находку, его правоту в этом слове, вместо этого просто выставила счет за потенциальную ошибку заранее, еще до того, как он успел позвонить. Это было как наказание за смелость, за попытку даже подумать о том, чтобы рискнуть.       Вопрос «Меня не собирался приглашать?» прозвучал слишком неожиданно, но Дане хотелось ответить только одно: «А нужно ли?» — Если хочешь, то приходи, — вышло натянуто, с отчаянной надеждой, что ей это не нужно. Но тут же юношеская обида взыграла бурей красок, заставив добавить, — Ты же говорила, что это все бред, зачем тебе туда приходить? — закончил он, нанося удар по их только что восстановленному перемирию.       Мать медленно поднялась с дивана, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на усталость, но затем взгляд стал твердым. — Я не обязана любить твой выбор, чтобы захотеть увидеть результат, — она остановилась напротив, — Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я там была, — продолжила она, обходя прошлые обиды, — Но ты не хочешь, чтобы я пришла, или ты не хочешь, чтобы я после сказала, что это все не то? — Просто странно, что ты собираешься прийти, — с недоверием протянул парень, складывая в руках полотенце, — От того, что ты скажешь, я все равно не брошу все это. — Не бросишь. Но я тебя слишком хорошо знаю, потом будешь мусолить это в голове?       Даню будто вернули в те пятнадцать, когда мама четко и безошибочно говорила, как именно он прогулял урок, как курил за гаражами, и как соседка это видела. Слишком точны были ее слова. — Может, и нужно, чтобы ты поверила в то, во что я верю только на сорок процентов. Но, мам, правда, я не зову тебя, потому что… потому что ты придешь, и я буду все это делать для тебя, а не для тех, кому это надо. Я буду переживать о том, что ты думаешь в этот момент, а не отдаваться работе. — Пойми, Дань, мне не нужно, чтобы ты доказывал что-то мне. — Прости, мне нужно идти, — парень ловко нашел причину сбежать как можно быстрее от столь неловкого разговора, — Я повторю, если ты хочешь — приходи. Я не обижусь, но и ждать не стану.       На секунду голубые глаза встретились с материнским взглядом, который сейчас был слишком нечитаемым, слишком непонятным, чтобы возникла мысль о том, чтобы задержаться еще на пару минут.       Выйдя из материнского дома, Даня вздохнул теплый, чистый воздух, но сам уже не мог с уверенностью сказать, пахнет ли он гранитом Петербурга или нагретым асфальтом Казани. И географическая потеря ориентации слегка отрезвила, позволив с тихим шепотом самоанализа, вызвать такси.       Уже в полумраке салона больше не хотелось смотреть в окно или разглядывать знакомые пейзажи. Город за пару часов стал просто набором домов и улиц, фоном для личного монолога. А урок с телевизором оказался куда более значимым: вера в собственное знание была столь хрупка, что любое внешнее сомнение, даже если оно было ошибочным, приводило к полному откату.       Уже в гудящем жизнью здании концертной площадки почувствовался знакомый запах закулисья, пока парень шел по лабиринту коридоров, минуя груды оборудования. Внутри гримерной царил рабочий хаос, а посреди всего этого, ссутулившись над листом бумаги, сидела Настя. Она сразу подняла голову, как только услышала его шаги, и ее лицо мгновенно преобразилось, сбросив маску усталости и надев деловую улыбку. — Вовремя, — бросила девушка фразу с привычной прямотой, не пытаясь скрыть облегчение, — Я уже начала переживать, что опоздаешь. — Я же сказал, что не опоздаю, — Даня сам удивился, как в его голосе прозвучало недовольство. Он тут же рухнул на диванчик, и взгляд скользнул по комнате, пытаясь осмыслить обстановку, отмечая, что они здесь вдвоем, — А где все? — мозг пытался нащупать нужный рабочий режим, оттолкнувшись от личных переживаний. — Клоуничают в концертном зале, — отмахнулась блондинка, наконец поворачиваясь корпусом к собеседнику, — Руслан сказал, что ты его на концерт пригласил, — с оттенком недоверия и неуверенности протянула она, — Но если это не так… — Да, все в порядке, — поспешно заверил Даня, полностью переключаясь с поездки домой на концертную среду. Возможно, стоило послушать Настю и остаться тогда с ними, чтобы вместе поехать на площадку, потому что после поездки по теперь уже чужой Казани, после разговора с матерью мысли будто рассеивались, цепляясь за все и ничего сразу, — У меня сейчас саундчек? — Да, иди, — настоятельно махнула рукой Настя, возвращаясь к бумагам и райдеру.       Коридоры для персонала представляли собой лабиринт из скотчем приклеенных указателей, наспех собранных перегородок и ящиков с оборудованием. Наконец, Даня толкнул тяжелую дверь, ведущую в сам концертный зал.       Внутри царила впечатляющая пустота зала, но сцена уже гудела технической работой. Звукорежиссер в замызганной толстовке и с наушниками сидел за огромной пультовой стойкой, сосредоточенно крутя ручки на микшере, проверяя звук. Но, на удивление, около него ошивался и тот самый «излишек» туровой команды. — Я тебе говорю, переделай, — голос Руслана был напряжен, но, казалось, он еле держался в рамках рабочей субординации, не переходя на откровенный крик, — Не надо тут вот этого твоего, всю динамику убьет. Каждый раз, Вань, одно и то же.       Поправляя наушники, звукарь что-то неразборчиво буркнул в ответ, явно раздраженный от правок. Сам Даня, все еще не до конца сбросивший с себя остатки того неоформленного состояния, почувствовал, как внутреннее недовольство моментально перекинулось на этот технический хаос. — Вы что делаете? — не давая себе времени на раздумья, он чуть крикнул, но из-за акустики пустого зала голос отскочил от стен слишком резко. — Привет, — Руслан, подозрительно довольный, отдал микрофон Ване, а сам, присев на край сцены, спрыгнул с нее и пошел в сторону Дани. — Ты довольный такой, потому что заминировал площадку, — сощурился Кашин, разглядывая сцену за спиной парня, — Или аппаратуру неправильно посоветовал настроить? — в груди зарождался оправданный страх, что так действительно могло произойти.       Карие глаза тут же сверкнули недовольством, а сам Руслан забегал ими, задумавшись о чем-то, словно в уме быстро просчитывал оптимальную линию поведения или наилучший ответ. — Руслан, давай я не буду докидывать идей о срыве моего концерта… — Да я наоборот помогал, — пожал плечами шатен с вызывающей беспечностью, что смутило еще больше. Эта легкость была худшим ответом, потому что она не давала почвы для обвинений, но заставляла сомневаться в его намерениях, — Ладно, не буду мешать вам, — добавил он, делая вид, что уходит. — Ты когда себя ведешь столь дружелюбно, похож на маньяка, — не удержался Даня. — Ты тоже, — парировал Руслан, останавливаясь в нескольких шагах.       Голубые глаза в который раз встретились с карими в немой попытке понять действия друг друга. Даня сделал полшага назад, прожигая расстояние между ними, а потом слишком резко пошел в сторону сцены. Что-то стучало по затылку, пытаясь заставить его переключаться между всеми переживаниями одновременно: Казань, мама, концерт, Руслан, собственное самозванство.       Перехватив микрофон, Даня незаинтересованно сдвинул кнопку включения, чтобы проверить голос, но, уже стоя на сцене, заметил, что Руслан так и не ушел, а скучающе встал в пустом зале, наблюдая. — Ты тут стоять будешь? — с претензией спросил Кашин в микрофон, отмечая, что звук уже настроен. — Мешаю? — крикнул тот в ответ, усмехнувшись, — Сам же позвал. — На концерт, а не на саундчек, — уже тише, но все еще в микрофон, добавил Даня, а потом отмахнулся от него.       Руслан, вместо того чтобы уйти, медленно, почти театрально, вскинул голову в сторону сцены, глядя хоть и издалека, но слишком прямо и вовлечено. Не хотелось сейчас разбираться с его поведением, рыжеволосый парень только подошел ближе к аппаратуре, забирая свои сценические наушники.       Осторожно вставив один вкладыш, закрепленный тонким проводом за ухом, Даня вдохнул. Послышался ровный, тихий гул системы, готовый к работе. Он слегка кивнул Ване, который моментально отреагировал, не отрывая глаз от пульта, лишь едва заметно поправил что-то на микшере.       В этот момент, погруженный в настройку личного, изолированного звукового поля, Даня сознательно забил на все происходящее в голове. В звуковом коконе, где он слышал только себя и чистый сигнал, парень мог на время забыть обо всем сразу. Но стоило проиграться первым аккордам собственного трека, стоило обернуться к пустоте зала, как вся эта рабочая готовность рухнула в секунду.       Глаза неосознанно, по инерции, встретились со взглядом Руслана. И в этом обмене не было ни музыки, ни работы, только два человека, которые разделили секрет, выкованный во вчерашней темноте, и теперь этот секрет висел между ними, делая невозможными притворство и открытую вражду. Прогон трека канул где-то на дне сознания, став совсем незначимым.       Даня вдруг ощутил, как не может прогнать трек, потому что напротив стоял именно этот человек. В сознании навязчиво промелькнула странная, нелогичная параллель: если бы сейчас в этом зале стояла мать, с ее взглядом, полным сомнения, это ощущение было бы идентичным. Челюсть непроизвольно напряглась в ответ на ментальный образ материнского осуждения, проецируемый на Руслана.       Как будто стоял под пристальным взглядом того, кто ставит под сомнение его истинность и «правильное» решение. Даня сам не понял, каким образом выстроилась эта логическая цепочка, ведь Руслан не смотрел с вызовом, не насмехался, его лицо было удивительно спокойным. Но именно это спокойствие, эта отточенная годами сценическая уверенность, которую тот демонстрировал даже здесь, казалась обманчивой. Руслан был в этом «мире» дольше, он был первичнее в этой иерархии. Только вот чужая уверенность, подкошенная и шаткая после их разговора в Самаре, казалась теперь уязвимой.       Чужая, пусть и скрытая, неуверенность делала собственную ложь более очевидной: если даже такой закрепившийся артист может потерять почву, то что значит Даня со своим «недостроенным мостом»?       Негласная, но жесткая иерархия проявилась в этом молчаливом противостоянии. Руслан всегда, даже до личного знакомства, был сильным, но вторичным элементом в личном нарративе Дани. И сейчас, чувствуя себя предельно расколотым, он отчаянно хотел, чтобы этот сильный, но чужой элемент просто исчез из его поля зрения. До скрежета в зубах ему хотелось, чтобы этот зритель развернулся и ушел.       Но шатен оставался на месте, и Даня сам того не желал, но ему пришлось открыть рот, чтобы наконец прогнать трек, пока в голове стучал ледяной страх оплошать.       Время растянулось, превращая короткий саундчек в вечность. Напряжение в теле начало трансформироваться из чистого раздражения в нечто вибрирующее и очень личное. Это было похоже на то, как если бы его мозг, наконец, переработал вчерашнюю откровенность, и теперь Руслан стоял там, как живое напоминание о том, что Даня позволил себе мысль об их перемирии.       Руслан под конец саундчека стоял там же, только изредка отвлекался на других работников или на телефон, но держался не в оборонительной манере, а в манере оценщика. Даня, все еще держа микрофон в руке, почувствовал, как собственная кожа начинает зудеть от этого сканирования. Хотелось вырвать провод наушника, отвернуться, схватить первое попавшееся под руку и швырнуть в шатена, только бы вернуть привычный, понятный хаос вражды, где все было четко по ролям. Но вместо этого Даня машинально обернулся, когда последние, чистые ноты трека начали медленно гаснуть.       Он ждал, что Руслан сейчас скривится, издаст какой-то пренебрежительный звук, но тот не шелохнулся. Так и продолжал смотреть с недовольством и презрением одновременно. Не выдержав этого молчаливого, оценивающего присутствия, Даня сделал резкий шаг к краю сцены, стягивая наушник из уха. — Все, закончили, — голос чуть сорвался, теряя привычную броню, — Звук супер, теперь я в гримерку. Свет еще раз перепроверьте, — он быстро развернулся к Ване, будто ища поддержки у «третьей стороны», — Вань, больше ничего не нужно править.       Яростно отвоеванное самообладание таяло под этим спокойным, оценивающим взглядом, и Даня внезапно сделал еще один шаг в его сторону. — Что? — выдохнул рыжеволосый, спрыгивая со сцены и сокращая дистанцию.       Руслан медленно поднял руку и указал на аппаратуру за спиной: — Слух режет, — скривился он, тут же дернув носом, — У тебя компрессор на вокале настроен слишком сильно. Ты то хрипишь, то тебя вообще не слышно.       Внезапно это поведение за весь саундчек нашло простое, логичное объяснение. И это было настолько отрезвляюще, что за секунду Даня почувствовал себя глупо и жалко: — Спасибо, — пробормотал он, отворачиваясь, чтобы скрыть внезапный прилив облегчения, смешанного с унижением.       Тушенцов только кивнул, даже не стал больше ничего говорить, не стал искать продолжения этого разговора, просто развернулся и без нервной поспешности ушел из зала.       Даня чуть непонимающе взглянул на сцену, задумываясь о том, от кого эта помощь произошла. Почувствовалась странная пустота на том месте, где Руслан только что стоял, будто его внезапное отстранение было таким же явным, как и его присутствие.       Почему тот так резко переключился с вражды на услужливую дружбу? Почему помог, а не саботировал? — Вань, еще раз прогоним первый трек. — Ты же сказал, что все, — звукарь точно собирался пойти на перекур, теперь недовольно застыв у стойки. — Нет, кое-что поправить нужно.       По залу вновь раздалась мелодия, пока Даня пытался уловить исправленную ошибку. Только ирония судьбы была в том, что теперь, когда Руслан, наконец, ушел, ему отчаянно хотелось, чтобы тот вернулся и перепроверил.       Когда Кашин, наконец, ввалился в гримерку, то ощутил странное облегчение от того, что хаос звука сменился бытовой суетой. Настя была в эпицентре своей работы, яростно жестикулируя в адрес хмурого организатора клуба, пока Руслан сидел на диванчике. Он выглядел так спокойно в этой простой позе, что Даня машинально отметил, как непривычно выглядит этот человек без слоя ненависти и препирательств, и сам сел рядом. — Да, там была ошибка, мы исправили — рыжеволосый парень покосился в сторону Тушенцова, который был будто в каком-то оцепенении, не обращающий ни на кого внимания, — Спасибо, что сказал.       Руслан все же поднял голову, и карие глаза уже не были холодными судьями, выглядели скорее очень уставшими. — Пожалуйста. Мне только в радость, — голос прозвучал немного хрипло, будто шатен вымотался за этот день окончательно. — В радость заметить мою ошибку? — Даня усмехнулся, продолжая искать подвох в этом приятельстве, но вновь натыкался на выгоревшую честность и спокойствие. Он все не мог понять, показалось ли ему, как Руслан на мгновение резко дернул локтем, прежде чем снова застыть в абсолютном покое. — Еще бы, — шатен моргнул, чему-то посмеиваясь, — В технической части концерта поковыряться — это в радость. Ваня бы заметил ошибку, конечно, я просто сэкономил вам время и нервы.       Тушенцов говорил сейчас с почти рабочей гордостью, что нельзя было не почувствовать уважения к его дотошности, даже если она была бы направлена на «вредительство». Вдруг исчезла потребность возвращать их старую игру в открытую надменность, возникла острая необходимость установить новые правила, более честные, пусть и основанные на неловком компромиссе. — Правда, — Даня выдержал паузу, проверяя реакцию, — Спасибо за помощь с настройкой аппаратуры и поиском ошибки, — он смотрел прямо в карие глаза, и на этот раз искал не угрозы, а подтверждения, что Руслан серьезен в этом перемирии.       Тот медленно кивнул, но его взгляд так и был устремлен на Даню с равной подозрительностью.       Такой простой диалог был понятен, он не требовал долгих рефлексий о прошлом или нерешаемых вопросов о будущем. Это было то, что они оба могли сейчас контролировать, как простое ритуальное обсуждение рабочего дня.       В этот момент Руслан вдруг улыбнулся именно «чисто» без тени соперничества или цинизма. Впервые за долгое время он выглядел как друг, а не как сложный оппонент. Казалось, он только хотел что-то добавить, чтобы закрепить это новое соглашение, но их прервала Настя: — Десять минут, Дань, потом митки. Если тебе нужно покурить или еще что-то, иди, — слова были такими же обыденными, но они мгновенно разрушили хрупкую дистанцию, возникшую между парнями.       Даня только поднялся, уже готовый позвать покурить шатена с собой, но осекся, когда увидел, как Настя села к нему, выдыхая в потолок всю накопившуюся усталость.       На улице у черного входа в клуб было все так же душно. Солнце еще держало в своей вязкой хватке, но казалось каким-то ласковым. Только в голове, наконец, нашли свою точку опоры старые, знакомые мысли. Внутренний переключатель, который Даня так отчаянно искал утром, сработал, щелкнув в тишине. И вздох, сорвавшийся с губ, был наполнен не ностальгией или страхом упущенного, а острым предвкушением сцены.       Именно сейчас, в родном городе, этот переключатель принес с собой не привычный мандраж или нервное возбуждение, а подлинный, иррациональный ужас. Вдруг стало невыносимо страшно: что, если в зале будет кто-то из старых знакомых? Что, если мать, вопреки всем ожиданиям, все же приедет, чтобы убедиться в его «максимализме»? Страх за пару секунд достиг апогея, когда в сознании всплыл Руслан, который тоже мог бы выйти в зал, туда, где обычно стоит Настя.       Даня почувствовал, как желудок скрутило от этого сравнения, и тут же покачал головой, отбрасывая навязчивые сценарии, делая последнюю затяжку. Но заметил, что пальцы, державшие сигарету, начали ощутимо дрожать. Он с психом отбросил окурок и, даже не посмотрев, куда он упал, резко двинулся обратно, к прохладе концертного зала.       Ему сейчас до скрежета в зубах хотелось простоты. Хотелось отключить мозг, перестать переживать и разыгрывать худшие сценарии наперед. Нужно было просто включить автоматизм.       Кашин прошел по коридору мимо техников, мимо части своей команды, которая уже деловито сновала всюду. Впереди предстояли митки, что означало необходимость натянуть на лицо улыбку и перейти в режим весельчака и артиста. Все эти предконцертные переживания в Казани обострились так, будто он впервые собирался выйти на сцену, хотя за последние полгода пережил уже кучу таких вечеров.       Аппаратура была настроена, как и перепроверена несколько раз. Настя носилась по залу, где проходила «встреча с артистом», а Даня лукаво улыбался, делая фотографии и принимая какие-то подарки. Руслан всего на полминуты вышел в зал, а потом свернул обратно в технические коридоры. Насколько бы шатен ни пытался навязать себе ощущение важности происходящего, пришлось смириться: это не его концерт, не его тур.       Все были в работе, заняты своими делами, только он ходил без дела, как неприкаянный. И дело было не в том, что это концерт чужой. Дело в том, что если бы Руслан был сейчас в Петербурге, то все было бы абсолютно так же. Ходил бы он по студии, по своей квартире — без разницы, итог один и тот же: бессмысленное перебирание ног в череде бесцельных передвижений.       Стало даже смешно от осознания того, что, кажется, только конфронтация с Даней придавала дням хоть какую-то эмоциональность. Мысли вернулись к тому, как в студии он сидел над работой над своим туром, и, к удивлению, дышать стало легче.       Карие глаза резко поднялись, заметив, как по тусклому коридору Даня в компании Насти о чем-то смеется, таща в руках подарочные пакеты и какой-то плакат. Видимо, митки уже закончились. И нехотя ноги поплелись за ними в гримерку, где все было по накатанной, но по чужой накатанной.       Через минут пятнадцать должен был начаться концерт, а потому все оживленно болтали, разбегаясь глазами и распыляя фразы обо всем и ни о чем сразу. Руслан сел на диван и тут же почувствовал, как давление в висках нарастает. Глаза так и следили за двумя фигурами, которые теперь почему-то не жгли взгляд.       Руслан вдруг поймал себя на мысли, что его совершенно не тяготит ревность, хотя раньше любая их близость вызывала вспышку ярости. Он не мог понять, с чем это связано, с опустошенным состоянием своих эмоций или с тем, что они с Даней впервые поговорили. Но вдруг Кашин оказался человеком, а не безликим силуэтом, олицетворяющим все плохое. До этого в ненависти тот казался абстрактным, будто существующим только для того, чтобы на него можно было направить всю злобу. Его будто очеловечили в карих глазах, от чего захотелось проморгаться.       Тушенцов старался смотреть в точку между Настей и Даней, чтобы не дать глазам зафиксироваться ни на ком, но сам не понимал, зачем и почему. Это новое видение было куда более странным, чем старая неприязнь. Чистая ненависть давала опору, понятный вектор действия, а эта внезапная «сложность» Дани создавала неприятную эмоцию, похожую на тревогу. Будто теперь, видя в нем не только врага, но и человека, с которым можно говорить, Руслан почувствовал инстинктивное желание подойти, чтобы удостовериться в этой новой правде, но тут же с силой подавил этот порыв. Он вдруг напряг челюсть, чувствуя, как где-то глубоко внутри дернулась мышца, пытаясь совершить непроизвольное движение. И сам мгновенно замер, потому что по кончикам пальцев прошелся страх, страх признать, что можно найти понимание в самом враждебном источнике.       Через пару минут гримерная заметно опустела, погасив весь свет, а в коридоре стало гулко, пока с концертного зала доносилась вибрация и смешанные голоса. По непроницаемой тьме зала гипнотически ползли лучи стробоскопа, выхватывая фрагменты толпы. Шатен вдруг куда-то потерялся из виду, но сейчас не хотелось думать об этом. И по сложившейся традиции Даня уже успел провести тот ободряющий ритуал с Настей.       Первый трек начался, и как только горячий жар сцены наполнил легкие, а плотный звук ударил в уши, сознание Кашина, наконец, выключилось. Исчезло все, осталась только чистая необходимость.       Только начал стихать первый трек, как голубые глаза жадно прошлись по периметру площадки. Родной город, зал, где когда-то он сам был у сцены, а не на ней. Что-то теплое и горделивое тут же разлилось от кончиков пальцев, сжимавших микрофон, до ушей, горевших от перегрузки звуком. В груди поднималось нечто, вызывая легкое головокружение, заставляя на секунду замереть в чистом моменте. И по лицу тут же расплылась такая глупая улыбка, что Даня еле силился ее сдержать, но не получалось, из-за чего приходилось улыбаться одним уголком губ.       Последующие пять треков прошли в этом переполненном, почти эйфорическом состоянии. Но затем в голове, работающей на автопилоте, произошел сбой в системе. Нужно было проверить, нет ли матери или кого-то из знакомых в зале. Разум понимал, что мать бы позвонила или написала, что не прошла бы без билета или пропуска, но почему-то отчаянно глаза проходились по ряду балкончиков сверху, по толпе снизу. Взгляд дергался, не находя покоя, и на секунду он даже выдохнул сквозь слова трека. Что-то все же дернуло взгляд в сторону коридора за сценой, туда, где, как он помнил, Настя оставалась одна, а теперь там мелькнул Руслан.       Может, стоило попросить его не выходить? Правда, как бы Даня объяснил эту просьбу, но теперь страх облажаться показался еще сильнее.       Глупо, глупо, и еще раз глупо — каждый раз сравнивать себя, каждый раз что-то доказывать, каждый раз унижаться в собственной голове. Но сознание так и продолжало сбиваться, срываясь с ритма музыки, пока где-то на периферии продолжался бой с внутренним хаосом. Виски болезненно пульсировали в такт собственным тревожным мыслям. Ведь Руслан не был каким-то кумиром или ориентиром, но лажать перед ним было страшно. И конкретный страх не коренился в профессиональной конкуренции, теперь он скорее отражал и превосходил собственные сомнения и неудачи. Требовалось собрать себя, загнать всех этих внутренних демонов по углам сознания, хотя бы на время выступления. Не сейчас, не здесь, не из-за матери, не из-за Руслана, не из-за своих мыслей.       Наконец, голубые глаза уловили, что Руслан вновь исчез из поля зрения, отчего на мгновение парень почувствовал физическое облегчение. И можно было начать прямо сейчас благодарить стечение обстоятельств, что хотя бы мать не пришла, иначе это все было бы двойным испытанием для психики. Одно дело — играть для толпы, к этому уже хоть какая-то привычка, другое — для людей, которые будто воплощали личные провалы.       Даня почувствовал, как сжимается переносица от ментального напряжения, и пришлось сморщиться, пропуская мимо контроля очередной трек. Но даже в работе, на сцене, где он должен был предельно сосредоточиться, ему не удавалось стряхнуть с себя фантомный взгляд карих глаз с каким-то непонятным одобрением. А вместе с тем еще и ту странную улыбку, которая была адресована не кому-то другому, а именно Дане, будто в знак негласного перемирия. Кашин резко тряхнул головой, пытаясь выбить все образы, вновь переключаясь на концерт, возвращаясь к острому ощущению реальности.       В свете мерцающих индикаторов лицо Насти казалось особенно уставшим, но глаза четко отражали расчетливую энергию. Концерт шел по плану, и только это служило единственной опорой в этот тяжелый день. В груди так саднило от собственных отношений, а вчерашняя попытка поговорить с партнером не увенчалась успехом, оставив после себя ничем не заполненную пустоту.       Руслан был рядом физически, но только все чаще его присутствие было видимостью. Даже сегодня, весь концерт он то скрывался в глубине коридоров, то вновь подходил к ней, молча стоял рядом, выглядывая на сцену. Стоять с ним было буквально холодно, от него веяло аурой отчужденности, которую он даже не удосуживался маскировать. И при пересечении взглядов в его глазах не было ни тепла, ни даже привычной тени вины, только вежливость, которую можно оказать случайному прохожему.       Его мысли, казалось, давно покинули этот зал, да даже их общую квартиру в Петербурге. Каждый его жест теперь выглядел как ожидание конца какого-то отрезка времени, чтобы уйти в другую, более комфортную для него тишину.       Настя рвано выдохнула и откинула голову, прислонившись затылком к стене. Концерт подходил к концу, а ее работа к завершению, и потому в голову лезли ненужные мысли. Руслан в очередной раз молча ушел вглубь коридора, и девушка невольно проследила его траекторию до самой двери гримерки. Сквозь шум размышлений доносилось, как Даня что-то говорил со сцены о Казани и важности этого выступления, но она была слишком поглощена собственными, глубоко личными ощущениями распада.       И все же, когда заиграл финальный трек, Настя отмахнулась от всего разом, приняв отстраненность и профессионализм. Время на размышления закончилось, а ей нужно было двигаться к кабинету администрации клуба, чтобы не потерять драгоценные минуты после концерта.       Концерт официально закончился, а зал опустел достаточно быстро, затем и включили основной свет, выпустили людей. Рабочие лениво начали разбирать аппаратуру, постепенно шум стих, сменившись рабочим монотонном. Вскоре в главном зале остался только Ваня, который сидел у своего пульта, методично складывая кабели по кейсам.       Настя, завершив последние дела по закрытию работы и убедившись, что все финансовые и логистические вопросы решены, прошла мимо сцены, махнув Ване, чтобы тот работал в темпе, а сама свернула к подсобным помещениям. С ужасной усталостью она шла теперь по темному коридору в сторону гримерки, в голове рассчитывая вызвать такси, а потом добраться до номера.       Дверь с улицы на другом конце коридора скрипнула, и из нее вышел Руслан, навстречу ей. — Насть, мы все? — громкий вопрос пронесся по помещению, отбиваясь эхом от стен. — Нужно будет, как все соберутся, отдать документы здешним организаторам, — ее сразу крепко прижали в объятиях, отчего девушка устало прикрыла глаза, наконец выдыхая. Вдруг от этого успокаивающего объятия стало действительно легче, — А так почти все. У тебя какие-то планы на сегодня еще? — Не-а, — протянул Руслан, и провел по ее волосам совсем ласково, — Как раз думал, что поскорее в номер хочется, — он медленно поглаживал ее, пока они вдвоем стояли в длинном помещении, а за стеной из гримерки и зала доносились то голоса, то шорохи, — Как раз билет сегодня нужно купить на завтра. С утра поговорим, а вечером полечу в Питер.       Девушка вдруг отстранилась, упираясь руками ему в плечи. И, наверное, стоило покоиться в объятиях, потому что, взглянув в карие глаза, она вновь не увидела ничего. Только глупый и пустой взгляд, который не соответствовал ни одному его движению. Его руки только что тянулись к ней, обнимали, он сам дышал сбивчиво, так близко и горячо, но вот взгляд оставался мертвым, и плечи девушки резко опустились, будто она только сейчас заметила эту трещину. В нем не было любви, была только безупречная, до дрожи в ресницах, наигранность вперемешку с усталостью. — Я думала, что ты останешься с нами в Казани, — уже с плохо скрытой тревогой протянула она, — Мы же тут еще два дня будем, думала, что мы проведем время вместе, а не только поговорим завтра с утра. — Насть, мне работать тоже нужно, — кивнул парень, не понимая этого внезапного ожидания провести вместе пару дней. Они точно не договаривались об этом, так откуда эти обиды в ее голосе? — Хочешь сказать, что у тебя нет никакой возможности остаться здесь на два дня? — голос стал заметно жестче, а голубые глаза буквально впились в парня, — Или нет желания? — Ты опять начинаешь делать нервы, Насть, — уже выдохнул Руслан.       Сил злиться на нее еще оставалось, но после пары фраз он физически устал от этого разговора. И тут же ощутил, как сжалось горло, а в ушах зашумело, будто снова накатило сильное головокружение. — Я тебе задала прямой вопрос, а не делаю нервы, — она опустила взгляд, и на мгновение ей показалось, что она слышит собственный сдавленный выдох.       Ей было невыносимо сложно понять, что именно диктует ей собственная гордость в этот момент. Стоять, подстраиваясь под его внезапную, острую потребность в дистанции, — значило бы признать поражение. Позволить ему уйти в свое удобство, сделав ее саму невидимой, то была бы капитуляция. И Настя боялась, что именно это оттолкнет его еще сильнее, ведь казалось, что он искал сейчас не примирения, а изоляции.       Но, может, стоило продолжать гнуть свою линию? Доказать, что ее позиция имеет вес, что ее желание провести с ним эти два дня — не каприз, а потребность, вырванная из контекста бесконечных компромиссов?       В каждом таком разговоре Настя чувствовала себя загнанной в угол, где любое действие было неверным. С отчаянием она понимала, что больше не может контролировать ни его, ни собственную реакцию. — Не хочу. Так легче? — Руслан ответил внезапно грубо, но тон оставался настороженно-усталым, и он вдруг начал хмуриться, — Насть, не хочу гулять в Казани, не хочу тебя обижать, а еще ссориться сейчас тоже не хочу, — голос стал заметно громче, отбиваясь от стен коридора, — Договорились, что завтра обсудим все… насчет будущего, насчет нас, — парень на секунду поджал губы, отводя взгляд в сторону, а затем вернул его к ней и резко выдохнул, — Я не обещал устроить романтический уикенд в Казани. — Тогда о чем нам завтра утром говорить? — прозвучала едкая усмешка, но ее сдержанность сменилась взрывом. Девушка тут же всплеснула руками, инстинктивно отступая на шаг, — Зачем было ехать в Самару? Зачем ты поперся в Казань? Чтобы просто убедиться, что мы не расстаемся? Так для этого что-то делать нужно, а не только убеждаться.       Руслан вскипел моментально: — То есть если я делаю не так, как ты думала будет, — он сделал резкий жест пальцем, указывая в пустое пространство между ними, — то значит, что я ничего не делаю? — Ты… — Настя хлебнула воздуха, полностью ошеломленная тем, как он сумел превратить ее претензию в обвинение против нее самой, — Это уже неадекватно все, — она покачала головой, бессильно приподнимая плечи. — Я искренне не понимаю, зачем ты все это начала сейчас, — добавил парень, и голос немного осел, но стал холоднее. — Я начала? — на ее лице расцвели нервные, короткие смешки, — Руслан, а может ты вообще сейчас возьмешь вещи и уедешь? Зачем нам завтра говорить? Бесполезно разговаривать. Все, свободен, — и она уже хотела действительно уйти. — Вот оно, — вырвалось у Руслана громче, и он рывком, несильно перехватил ее запястье, прерывая движение к выходу.       В этот самый момент, в пустом коридоре, вся его фоновая усталость, накопленная за бессонные ночи и бессмысленные поездки, сменилась чистой, обжигающей злостью. Не ярость соперника, а боль человека, которого не поняли в уязвимый момент. Былое физическое чувство, что его обвиняют несправедливо, чувство, которое и так приелось за эти месяцы апатии, внезапно сконцентрировалось и ударило в собственную сторону. — Ты со мной всегда так, — его голос прозвучал чуть громче прежнего, — «Не мешайся», «Свободен»? Насть, я твой партнер, а не работник. — Из тебя что работник, что партнер херовый, — она чуть улыбнулась, целясь в самое больное, но защищая остатки своей гордости.       Их голоса сменялись в тональности с неуловимой скоростью. То поднимались до резких, но не переходящих в крик, вспышек взаимных обвинений, то обрывались до неразличимого шепота, который лишь усиливал ощущение напряжения.       Разговор, начавшийся с неловких объятий у входа, слишком резко набрал обороты, превратившись в эпицентр бури. Эмоциональные волны, прежде отталкивающиеся от стен, теперь проникали сквозь тонкие преграды, становясь слышимыми по всем подсобным помещениям.       Когда напряжение достигло предела, на фоне неразборчивых обвинений прозвучала фраза Руслана, приукрашенная матом, выражающая его абсолютную усталость от девушки.       В гримерке, где только что царила тишина после концерта, Даня сидел в компании световика, с которым они были заняты собиранием вещей, но резко обернулись друг на друга. Никита буквально впился глазами в парня, выражая все свое непонимание, неловкость и почти виноватое желание не быть вовлеченным. Кашин же отвечал ему тем же, в руках натягивая шнурки кроссовок, которые он так и не завязал в узел. Они оба разговаривали переглядками, пытаясь решить, имеют ли право нарушать чужой кризис.       Но их нерешительность была прервана, когда послышались четкие шаги, быстро удаляющиеся по пустому коридору в противоположных направлениях. И через секунду раздался резкий хлопок входной двери, завершивший спор. — Не наше дело, но… — световик нервно отдернул руку от сумки с аппаратурой, теперь бегая взглядом от двери до Дани, — Но может, хотя бы спросить, все ли в порядке?       Кашин хмыкнул, ощущая, как нарастает внутреннее напряжение, которое он весь день пытался заглушить работой и концертом: — Думаю, нас пошлют оба, — пробормотал он, хотя тянуло его к двери с непреодолимой силой, словно это он только что поругался с кем-то самым близким. — Лучше пусть пошлют, но мало ли что, — Никита поспешно подхватил сумку, — Просто я их столько лет знаю, еще до их отношений, но они никогда не ссорились, тем более при всех. А Настя вообще может устроить разборку, если хоть кто-то личное тянет на лейбл, — он запнулся, заметно нервничая, — Вмешиваться — это лишнее, согласен, но лично мне неспокойно. Ты на лейбле не так давно, поэтому, наверное, тебе от этого не так странно, — он говорил все это так, словно советовался с Даней, сам не понимая, как правильно поступить сейчас. — Ладно, — парень резко потянул за края шнурков, завязывая их тугим узлом, и сразу поднялся с дивана, — Пойду спрошу, что случилось, заодно покурю.       В момент появилось отвратительное желание: не просто убедиться, что все в порядке, а полностью влезть, углубиться в конфликт, досконально изучить каждую фразу, каждую причину их ссоры. От этой собственной навязчивости тут же стало гадко. Но Даня быстро взял себя в руки, перехватил свою кофту, застегивая замок попутно, и, кивнув Никите, вышел из гримерной.       На улице ощущалась прохлада мая, пахнущая остатками дневного зноя, асфальтом и чужими окурками. Тусклая, желтоватая подсветка здания выхватывала из темноты это тесное пространство, уставленное мусорными баками и ящиками.       Фигура Руслана казалась вкопанной в землю, и курил он странно, потому что хватка на сигарете казалась слишком сильной. Не расслабленным вдыханием дыма, не ритуалом задумчивого созерцания, а движениями резкими и механическими. Послышалась короткая затяжка, затем мгновенный, почти насильственный выдох, не дающий дыму шанса рассеяться. — Эй, все в порядке? — Даня неловко встал рядом, вытягивая свою сигарету из пачки, но не закуривая ее, все еще не имея смелости произнести хоть одно лишнее слово. — Типа того, — шатен даже не обернулся, просто смотрел куда-то себе под ноги. — Мне лучше уйти? — рыжеволосый действительно не хотел сейчас усугубить ситуацию, но простая человеческая эмпатия била ключом, заставляя говорить.       Руслан наконец посмотрел прямо в голубые глаза, так и не убирая сигареты от губ. Даня же молча смотрел на смесь упрямства и отчаяния в карих глазах, смотрел на эти резкие затяжки и чувствовал, как нечто холодное и острое просачивается в тишину. Это не были эмоции Дани, но он вдыхал чужие вместе с табачным воздухом.       Огонек, то вспыхивающий, то гаснущий на кончике сигареты, казался крохотным, но бесконечно концентрированным ядром чужого внутреннего пожара. И в тишине, разделяющей их лишь метром, Даня будто ощущал злость как вибрацию. — Слушай, — голос Руслана вдруг прозвучал диссонансно мягко, в контрасте со всей его мандражирующей злостью, — Ты обещал Казань показать? — Обещал, — протянул Кашин, полностью сбитый с толку, все еще держа свою незажженную сигарету. — Пошли? — шатен натянуто улыбнулся, хотя было видно, как он изо всех сил пытается подавить какую-то другую, более сильную эмоцию. — Пиво будешь? — сощурился Даня, принимая этот новый тон разговора. — Водка лучше, — Руслан резко, даже поспешно оттолкнулся от стены, бросая свой окурок, — Веди, показывай, — он пожал плечами, мотнув головой в сторону выхода с заднего двора.       Даня ловко поджег свою сигарету, чувствуя, как никотиновый дым мгновенно заполняет легкие, обернулся на дверь, думая о том, что ни с кем не попрощался, но затем все же пошел следом. Руслан шел чуть впереди, ускоряя шаг, но его тело держалось на расстоянии ровно в полшага, словно была невидимая граница, которую он не хотел пересекать, но и не желал терять из виду. Казалось, будто шатену просто нужно было куда-то идти, что-то делать, где-то быть, но только подальше от концертной площадки. Кашин же не понимал ни его, ни самого себя. Тело гудело от внезапно накатившей усталости, которую он полностью проигнорировал в лихорадке прошедшего концерта. А теперь плелся по родному городу за своим бывшим соперником, которого больше не видел врагом, но и другом назвать точно не мог.       Было странным это ощущение отсутствия прямой агрессии в пространстве. Они шли слишком близко, чтобы полностью игнорировать друг друга, но слишком не в одном пространстве, чтобы столкнуться. — Куда мы идем? — Руслан вдруг остановился, резко развернувшись и смотря слишком доверчиво. Только вот дрожь в руках и нервно бегающие глаза явно подталкивали к правде о том, что он сейчас на пределе. — Можем в алкомаркет зайти, — сухо ответил Даня, медленно затягиваясь сигаретой, — Знаю, где раньше продавали по ночам, это недалеко. — Пошли, — Тушенцов убрал руки в карманы, будто показательно старался выглядеть расслабленным.       Даня только вздохнул, понимая, что нужно просто принять эту ситуацию, а потому уверенно кивнул в нужную сторону и сам пошел первым. Ему не хотелось лезть в слишком личное, но было заведомо понятно, что им нужно выпить. Хотя бы для того, чтобы смыть эту тупую, вязкую неловкость после их вчерашнего.       В этот момент Руслан показался до карикатурного ребячливым. Каждое его движение было дерганным и рваным, а предложения односложными. Шатен шел теперь вровень, но чуть сгорбившись, словно невольно старался быть незаметным, что было полной противоположностью его обычной заносчивости. Казалось, Даня вывел на прогулку подростка, которого насильно тащат туда, куда он отчаянно не хочет.       И это было иронично, ведь инициатива идти куда-то исходила от Руслана, который вроде бы был еще и старше на год.       Дошли они до небольшого ларька быстро, но все в той же синхронной немоте. Обмен репликами возобновился только в кратких кивках при выборе алкоголя, в обсуждении запивки и в оплате на кассе.       Закупив все необходимое, парни вышли обратно на почти безлюдную улицу. Даня оглянулся по сторонам, мысленно прокручивая, куда бы он сам хотел пойти, но прежде чем успел что-то предложить, то заметил, как Руслан, не дожидаясь, открутил крышку бутылки с лихорадочной поспешностью. Шатен сразу сделал судорожный глоток, тут же скривился от резкости дешевой водки и, не сказав ни слова, протянул бутылку. — Потерпеть никак? — спросил Даня, принимая бутылку, но сразу плотно закрутил крышку обратно, — Запей хотя бы, — и протянул бутылку с газировкой.       Карие глаза вспыхнули то ли внезапной злостью, то ли удивлением, уставившись на собеседника: — Спасибо, — Руслан все еще морщился, видимо, поспешный глоток алкоголя все еще жег слизистую горла, но он послушно все же принял запивку. — Вариант «пойти просто прямо» тебя устроит? — будто в ответ Даня поддался внезапному импульсу и сделал глоток алкоголя, сразу запивая газировкой. — Идем? — вдруг чище усмехнулся Руслан, начиная идти в ту сторону, куда кивком указал собеседник.       Майская ночь окутывала обоих влажной прохладой, а густой воздух пьянил вдобавок к водке. Город казался хрупким механизмом, который на время отпустил свои заботы и просто дышал под покровом ночи.       Они шли вровень, но разговор спотыкался, обрываясь на полуслове, как будто оба не могли подобрать правильный тон для своих фраз. Однако передача бутылки из руки в руку проходила без напряжения. Стало странно-спокойно. — Так что случилось сегодня? — алкоголь распространял усталость по всем мышцам, пока Даня лениво ронял фразы, не помня, когда в последний раз пил что-то крепкое. — Сам не знаю, — Руслан вновь отпил, сразу смягчая градус газировкой. — Не переживай, помиритесь, — клише само собой сорвалось в пустоту.       Бутылка заметно пустела, а вместе с ней начало таять напряжение. Высотные огни центра Казани сменились тенями спальных районов. Опьянение сгладило все острые углы, и отстраненное обсуждение концерта внезапно обрело комфорт.       Даня, делая очередную затяжку, рассказывал о том, как Ваня ошибся с настройкой тембра, но мысли в голове внезапно прояснились. Они сейчас говорили ни о чем, лишь бы думать каждый о своем. Но то самое человеческое любопытство, та неутолимая жажда понять причину, которая тогда заставила Руслана слить тур, требовала ответа.       И разговор стал таким подчеркнуто техническим, отчего Кашин ловил себя на мысли, что даже с Настей они бы обсуждали энергетику зала или эмоциональные самоощущения. Но с Русланом разговор вдруг казался даже коллегиальным, сосредоточенным только на аппаратуре и проведении. — И как тот трек, который ты на студии на «облако» перекидывал? — Что? — рыжеволосый не сразу понял, что речь шла про ту историю на студии, — Да, все еще на «облаке» лежит. — Нет, я про другое, — Руслан дернул головой, будто его не услышали, — Трек зашел всем в итоге? — Я его отложил до лучших времен. — Зачем? — шатен посмотрел на него с искреннем непониманием. — Не уверен в нем, — надменно протянул Даня, потому что в его проекции единственный, кто мог бы понять эту заминку с треком, был Руслан. И почему-то спросил об этом вслух, — Не было такого?       Тушенцов помолчал секунду, а потом хмыкнул себе под нос: — Да, бывает, — и протянул в очередной раз бутылку.       Даня, вместо того чтобы сразу запить обжигающий спирт, задержал алкоголь во рту, посмотрев на собеседника, и только потом ощутил по горлу горечь, заставившую сморщиться. Голубые глаза вели собственный сеанс наблюдения, пока тело на автопилоте двигалось вперед, а мозг жадно сканировал ночную Казань вокруг.       Тот же тусклый свет фонарей, тот же запах прогретого асфальта, та же вязкая тишина районов. Нос улавливал слабый аромат алкоголя с табаком в воздухе, идентично тому, как тогда, когда он, с грязными коленками, прятался с «пацанами» за углом этих же пятиэтажек. Тогда они, трепеща от страха быть пойманными, распивали пиво из горла, с ужасом и восторгом думая, что наконец-то стали взрослыми.       Сейчас тепло от водки оседало тяжелым, неприятным комком в животе. И «повзрослевший» Даня с собственным туром и собственной, хоть и еще неустоявшейся, карьерой, шел рядом в компании человека другой реальности, но ничего будто бы не изменилось. Те же ощущения усталого трепета, то же опьяняющее чувство, чуть кружащее голову, та же дневная неловкость с матерью, то же самое легкое покалывание в затылке от спиртного, тот же ветер в голове. Будто Дане снова было лет пятнадцать.       Но все же что-то было не так. Казань больше не была сладкой ностальгией, где все вставало на свои места. Город остался прежним, но, как бы банально это ни звучало, он сам был теперь чужим здесь. Алкоголь не давал ощущения свободы, как тогда, сейчас только сглаживал боль от того, что парень так и не смог по-настоящему повзрослеть вдали, а просто сменил декорации для старых травм.       Разговор набирал странную, официальную тональность. Оба говорили не как враги, даже не как друзья, а скорее как два коллеги, обсуждающие технические моменты. Дистанция и странная формальность свели разговор в удивительный комфорт. Не нужно было объяснять почему, что и кто чувствует. Можно было обсудить каждый сдвиг эквалайзера в микшере, но только не сдвиг собственной психики.       Руслан аналогично раскладывал свои мысли, отвечая невпопад. Он так и не смог проанализировать ссору с девушкой и ту резкую вспышку злости, которая вспыхнула, а затем исчезла, не опалив пожаром, не оставив ожога, словно ее и не было. Единственное, что его задело за весь разговор, — это фраза Насти о том, что он и не партнер, и не работник. Слишком сильно это полоснуло по личности. Можно было бы отмахнуться от всего остального разговора, но от этой правды внутри, где уже ничего не было, вдруг что-то дернулось и заныло.       И вновь начало тяготить другое ощущение: почему ему настолько безразлично? По всем законам отношений его должны были сейчас разрывать мысли о ссоре, о будущем, но этого не происходило. Почему ссора казалась сейчас такой же безликой, как обрывочное обсуждение концерта Дани?       Настя была права в том, что он боялся не ссоры и обсуждений, а разрыва. Сам страх разрыва ощущался как страх потери последнего, а точнее единственного якоря, который держал его на плаву, который напоминал о том, что раньше все было хорошо. Только от того, что он это понимал, ничего в голове не сдвигалось.       Каждый раз обмениваясь с собеседником бутылкой, отпивая из нее, приходилось замечать, как Даня постоянно косился на все скамейки, которые они проходили. И вдруг в голове четко прорезалось осознание, что уставший после концерта рыжий выскочка плетется все это время рядом, обсуждая с ним темы ни о чем.       Карие глаза резко сверкнули в сторону парня, только сейчас замечая, насколько тот путается в буквах, в предложениях, как устало выглядит лицо, и как быстро тот пьянел. Ненавистный выскочка согласился идти в никуда, когда Руслан на психе злости предложил уйти.       Было логично предположить, что согласился тот только из человеческой эмпатии, но от самого себя вдруг стало еще противнее, чем вчера. Пока Тушенцов опускался на дно моральных принципов в самопровозглашенном соперничестве, с ним шел чужой человек, чтобы просто сбавить углы после напряжения. Даня не лез в слишком личное, не докучал, а поддерживал болтовню, распивая водку по дороге. Он мог бы провести вечер в компании своих же друзей или родных, а в итоге шел рядом с Русланом, который сам был источником всех их препирательств. — Может, сядем? — шатен сбавил быстрый темп шагов и кивнул на пустующую скамейку. — Я с радостью, — выдохнув, Кашин плюхнулся на скамейку с нескрываемым удовольствием и сразу облокотился о спинку, откинув голову. — Ты уставший со мной после концерта поперся гулять, — Руслан покосился на рыжеволосого парня, который чуть приподнял голову в его сторону, смотря так, будто эта вылазка была само собой разумеющейся, — Спасибо.       Парень сел рядом, протирая указательным и большим пальцем горлышко бутылки, пытаясь сбросить все с полочек в голове, чтобы переложить их заново. Но это «все» будто четко приросло, не желая нового беспорядка, а с губ тихо сорвалось: — Зачем со мной пошел? — Не буду лезть в слишком личное, — лениво усмехнулся Даня, будто сводя их манеру общения к привычным увиливаниям, только теперь без оттенка вражды, — Вас было слышно, думаю, что на всю концертную площадку, да и стояли вы, судя по всему, у гримерки. Просто хотел проверить, все ли в порядке, — он сделал еще один выдох и сел ровнее, — Я же говорил, — и, на секунду замявшись, все же продолжил, — Мы можем ненавидеть друг друга, ты можешь подставлять сколько влезет, но человеческий фактор я не собираюсь отключать. И… ненависть же между нами окончена, или я не правильно этот момент понял? — голубые глаза взглянули тем самым желанием подтверждения личного подозрения насчет их конфликта.       Руслан фыркнул уголком губ, не поднимая взгляда от асфальта. — Не было никакой ненависти, — пробормотал он и, возвращая взгляд на собеседника, сразу добавил, — Но вся эта детская войнушка, надеюсь, окончена.       Диалог вновь оборвался на паузе, а Руслан вытянул из кармана пачку сигарет, ловко закуривая. Краем глаза он заметил, как выскочка делает то же самое. Вся злость и белый шум в голове сменились на приятное, физическое ощущение расслабления в мышцах. — Советчик из меня так себе, — начал Даня, задерживая сигарету в уголке губ, — Но если тебе херово морально… Короче, если хочешь, то можем поговорить. — Да я сам не знаю, чего хочу, — Руслан оборвал себя на том, чтобы вслух не сказать: «Я и не переживаю вовсе», а потом посмотрел на собеседника той отстраненной благодарностью за то, что тот не продавливает, — Все странно и непонятно. Правда, забей, — он лукаво отмахнулся, чуть улыбаясь от этой внезапной дружеской щедрости, которая была так непривычна, — Но спасибо, что поддержал.       Кашин кивнул, будто принимая этот виток разговора, и забрал бутылку себе. Он тут же сделал еще один долгий глоток, а затем тряхнул пустеющий сосуд, где оставалась буквально половина глотка: — Либо нам пора расходиться, либо… — Либо за догоном? — усмехнулся шатен, получая такую же насмешливую реакцию с кивком. — Хотя нам уже лишним будет, наверное.       Глаза сами сфокусировались на Дане, замечая, что тот пьян. Намного пьянее его самого. Руслан почувствовал, как напряженная скованность, державшая его тело которые сутки подряд, медленно отступает. За столь долгую игру в то, что с ним все в порядке, за столь долгое время с гнетущим состоянием апатии, сейчас не нужно было изображать из себя кого-либо, не нужно было изображать эмоции.       Иррациональное требование быть «участвующим», которое давило на грудь, внезапно ослабило хватку. Зрачки перестали судорожно искать угрозу в окружающей обстановке и наконец смогли сфокусироваться на одной, понятной точке. Даже необходимость сдерживать непроизвольные движения временно отступила, потому что в общем отстранении от всего остального, Даня как будто стал тем свидетелем его подлинного, уставшего состояния, позволяя остановить борьбу вовсе не с выскочкой, а с собой.       Где-то в груди все еще подталкивала та мысль, что Даня занял место, но будто теперь Руслану было нечем жадничать. Ненависть, которая была таким четким топливом для его действий, под пустой болтовней и алкоголем куда-то испарилась, оставив вакуум.       Парень метался между двумя состояниями. С одной стороны, было облегчение от того, что его больше не наполняет злость, что Даня не выводит одним своим видом. А с другой — непонятный дискомфорт от этой зыбкой близости. Кашин сейчас выглядел измученным и донельзя пьяным, сидел на скамейке рядом, будто так было всегда, будто это было нормой их взаимодействий. — Надо бы допить, — пробормотал Руслан, перенимая бутылку с чуть дрожащей рукой и допивая алкоголь уже полностью, — Теперь и расходиться можно. — Да, — Даня поднялся со скамейки, разминая ноги, неловко прощупывая карманы своих штанов, а потом сразу же сморщился, повторяя движение рук, — Я телефон, кажется, потерял.       Карие глаза метнулись в сторону, откуда они пришли, замечая полную безлюдность и пустоту тротуара, освещенного редкими фонарями. — Мы бы услышали, если бы он упал, — тон вернулся в привычную холодность, — Ты не мог в гримерке оставить? — Вряд ли, он у меня на автомате в кармане всегда, — раздраженно выдохнул парень, все еще пальцами лихорадочно перепроверяя карманы, — Ладно, пойду до клуба. Может, по дороге выронил. — Пошли, — Руслан поднялся, чувствуя, как не хочется тащиться в номер, где его, скорее всего, ждет новый раунд выяснения отношений. И лучше было протаскаться с Даней еще полночи, чем вернуться в это состояние ответственности за ссору. — Если клуб не закрыли еще, то можно же проверить, зайти. — Если телефон был в гримерке, то его точно забрала Настя, — усмехаясь, ответил шатен, и с губ вдобавок сорвалось вернувшееся недовольство, — Она перепроверяет все по миллиону раз, поэтому точно бы заметила.       Кашин прищурился, вдруг дернув уголком губ, и, скомкав фразу, спросил: — Не можешь ей написать?       Нервозное сведение мышц пробралось от плеча до самой шеи, и Руслан, вздохнув, вынул телефон из кармана, нехотя глядя на заблокированный экран с режимом «Не беспокоить». Сглотнув, он разблокировал его, ожидаемо увидев несколько пропущенных вызовов и сообщений от Насти.       Аккуратно пальцем шатен зажал область сообщений, чтобы не зайти в сам диалог, а только открыть предпросмотр. Быстро пролистав, глаза уловили нужное, и на душе стало до невыносимого свободно от того, что отвечать или писать не придется. — «Никита сказал, что ты шляешься с Даней», — он начал читать вслух, приправляя слова иронией, — «передай ему, что он телефон в гримерке забыл. Я забрала его», — в голосе просочилось хриплое удовлетворение, — Так что можешь не переживать. — Славно, — выдохнул Даня, заметно успокоившись, — Передай спасибо, — и тут же покосился, будто понимая, что это было лишним, — Ладно, сам завтра передам. Тогда сегодня пешком до дома прогуляюсь, — и махнул, видимо, в направление своего дома.       Руслан, поймав эту вспышку неловкости, сделал то, что оточил за последние полгода лучше всего — перешел в режим холодного сканирования: — Ты пьяный, Дань, — констатируя факт, монотонно произнес он и оглядел выскочку с ног до головы. Голубые глаза смотрели куда-то сквозь него, будто им не хватало резкости, чтобы поймать реальность. Моргал Даня чуть дольше обычного, и лицо, покрасневшее от алкоголя и усталости, в сочетании с легкой нечеткостью взгляда, делало выражение одновременно сосредоточенным и совершенно отсутствующим, — Тебе такси вызвать, может? — В машине еще хуже будет, — Кашин покачал головой, а потом задумался о чем-то своем.       Руслан, который только что с такой пылкостью пытался избежать от ответственности и выяснения отношений со своей девушкой, внезапно ощутил то же чувство, только направленное на Даню. Физически было невыносимо оставить выскочку в таком состоянии на улице. Вдруг захотелось закатить глаза от этого внезапного проявления, но он лишь чуть слышно цокнул языком: — Пошли, провожу тебя немного, а потом вызову такси. Хотя бы до центра. — Думаешь, что я потеряюсь? — Даня наконец отвлекся от своих мыслей и усмехнулся, но улыбка вышла кривой, — Я тут точно не потеряюсь. — Ты пьянее меня, — Руслан почувствовал, как где-то глубоко внутри плещет желание рассмеяться. Разговор внезапно стал знакомым, почти ностальгическим, как та бессмысленная болтовня с другом, которого нужно уговаривать и объяснять, что тот слишком пьян для самостоятельных прогулок. Таких разговоров у него было множество, и с друзьями детства, и с парнями в Петербурге, но представить подобное с Кашиным еще позавчера было бы сложно, — Не выпендривайся, пошли, — и, чуть мотнув головой в сторону тротуара, сам сделал первый шаг. — За два дня ты извинился, а теперь провожать пошел, — усмехнулся парень, идя рядом, — Ты что-то более изощренное придумал, а теперь мою бдительность усыпляешь? — Сам же сказал про человеческий фактор, — слабо улыбнулся шатен, — Я не такой мудак, как ты думаешь. — Я не думаю, что ты мудак. Скорее не уверен в том, что ты не конченный мудак. — Из-за слитого тура? — Не только, — уже задумчиво протянул Даня, — Но, — по нему было видно, что он не хотел сболтнуть лишнего, — Просто странно, что тебя все хорошим человеком называют, а сам то тур сливаешь, то конфликты начинаешь. Двоякое ощущение, что либо все вокруг врут, либо именно ко мне отношение не то. И причин ненавидеть меня нет, просто потому что не я начал всю эту глупую войнушку с тобой, — он хмыкнул, вынимая пачку сигарет, но Руслан не решился остановить его от опрометчивого действия, — Ты говорил, что причины есть, но не скажешь их, что звучит так, будто причин нет. — Может, это была беспричинная ненависть тогда, — Руслан внезапно попытался соскочить с этого витка разговора, который сам же по сути и начал. Признаваться в правде было чем-то сравнимым с тем, чтобы опустить себя сейчас на дно, произнося причины ревности ко всей своей жизни. — Ненависть не бывает без причин, — скептически усмехнулся Кашин, делая первую затяжку, — Либо человек тебе что-то сделал, а я, повторюсь, не делал, либо ты завидуешь чему-то. А тебе завидовать мне точно не в чем.       Карие глаза столкнулись с голубыми, пытаясь подавить реакцию на слово «зависть». На секунду под ребрами что-то сжалось, а весь туман, как по волшебству, улетучился, оставляя место острому чувству стыда. Он смотрел, не отрываясь, стараясь не моргнуть, чтобы не показать, насколько его задело это слово. Хотелось огрызнуться, высмеять, вывернуть все наизнанку, но слова застряли, потому что на такую неприкрытую правду сложно придумать настолько едкую шутку, чтобы она прозвучала как шутка.       Эта зрительная дуэль задержалась дольше, чем хотелось бы обоим. И, спохватившись, Руслан тут же с силой покачал головой, криво усмехаясь: — Я не ненавидел тебя, это первое. А второе, — зеркально повторяя жест, он вытянул сигарету из своей пачки и закурил, — Даже интересно, кто и что хорошего про меня смог сказать? — Друзья твои, — чуть сощурившись, будто не понимая подтекста, добавил Даня, — Слава в принципе про каждого много говорит, иногда лишнего, но про тебя всегда как-то иначе, особенно, что ли. Да и Настя только хорошее упоминала, хотя могла бы и пожаловаться, — он хмыкнул, но в голосе прозвучало только странное удивление без доли шутки. — Она меня с тобой обсуждала? — вдруг нервный, сдавленный смех вырвался из груди резкими вибрациями, — И что говорила? — этот факт не задевал, скорее удивлял своей неожиданностью. — Да без личного, просто в целом, если к слову было. — А Слава что говорил?       Они вдруг вдвоем засмеялись, переходя на тему коллег.       Разговор сорвался в поток, слова сами собой прорвались сквозь плотину напряжения, давая им возможность общаться без надменных речей и ядовитого подтекста. Руслан поймал себя на мысли, что ему сейчас физически хорошо и свободно, списывая это на смену обстановки в другом городе, на алкоголь и даже на выскочку, который теперь имел обличие реального человека, а не эфемерной помехи. — Ты вообще пьяный? — Кашин поспешно выдохнул дым, резко отгоняя остатки откровенности.       Шатен автоматически кивнул: — Немного есть. Просто меня перепить трудно, — и растянул улыбку. — Я сноровку потерял после переезда, — Даня слегка пошатнулся, восстанавливая равновесие, — Кстати, — вдруг он резко махнул рукой в сторону, через проезжую часть, — Мы там когда-то постоянно алкоголь покупали. Меня тогда от бутылки в одно лицо брало меньше, чем сейчас, — и усмехнулся, но в глазах показалось больше ностальгической грусти, чем иронии. — У нас вообще почти везде продавали, — подхватил Руслан, невольно вовлекаясь в этот диалог о подростковой жизни. Внутри разлилось странное тепло от воспоминаний того времени, когда не было гнетущих ощущений, ответственности и всего стального груза, когда он был со своими мальчишескими принципами, — Потом шли на какую-нибудь заброшку или вроде того. — Мы тоже ходили, — чуть шире улыбнулся выскочка, — Даже не помню, какая именно вылазка была последней, перед тем, как все якобы повзрослели, а собираться стали у кого-то.       Руслан, потирая переносицу, жадно ухватился за этот разговор. Он слушал Даню, который, чуть путаясь в словах, смеялся, рассказывая свои абсолютно идентичные истории. Диалог до удивительного легко сходил с губ, не сменяясь никакой злостью друг к другу. Шутки, воспоминания и темы были до боли схожи. Казалось, они жили вдвоем в одном дворе, увлекаясь одной музыкой, состоя в одной компании, а теперь встретились спустя годы, только вот на деле города были разными, а знакомы они никогда не были.       По ночному городу шли два человека, застрявших в ушедшем времени, разделенные личными ошибками, но объединенные общим фоном юности, который, как оказалось, был гораздо более общим, чем Руслан когда-либо подозревал. Осознание ударило с неожиданной силой, его «уникальная» траектория не была уникальной. В этом неожиданном разговоре не было ни намека на презрение, только перебивание друг друга и подхватывание будто старых, совместных шуток.       Неохотно казалось признавать правоту Насти теперь еще и в том, что они бы сдружились. Нет, Даню нельзя было назвать другом или допустить такую мысль, но его было охотно слушать сейчас. До этого момента, не общаясь ни разу по-честному на какие-то глупые, общие темы, шатен был уверен, что собственная навязчивая ненависть не позволила бы ему посмотреть на этого человека под иным углом. Он жил в парадигме, где Даня был лишь функцией, необходимой для направления собственной боли, а не таким же парнем, промотавшим юность на одних и тех же выходках.       Время проносилось незаметно, а начальная цель дойти до центра и вызвать такси затерялась во фразах. — Кстати, — шатен выпустил дым ровной струей, бросая окурок под ноги, — Помню, как мы гоняли на рынок, где какой-то мужик постоянно привозил диски с играми. Мы там каждое воскресенье с утра ошивались. — Да, да, — Даня оживился, казалось, еще больше, — Еще покупал диск кто-то один, а потом передавали по рукам. — Мне так часть дисков не вернули до сих пор.       Они синхронно рассмеялись, останавливаясь посередине дороги напротив хостела, куда заселилась туровая команда. Время клонило к трем часам, и майские ранние рассветы совсем робко думали о том, чтобы коснуться неба.       Каждое утро и ночь Руслан злился на свой организм, не желающий сна, а сегодня тело не ныло от тяжести, а, наоборот, податливо расслаблялось от усталости в ногах после их бесконечного хождения. Цвет неба густел над ними, и опьянение этой внезапной беззаботностью начинало слоиться в сознании. Сначала свежестью майского воздуха, затем уверенностью в собственных ногах на чужом тротуаре, а потом и предвкушением утра.       Из головы выветрился конфликт с Настей, подтверждая, что он слишком часто имитирует чувства. В номер возвращаться совсем не хотелось, вдруг потянуло в Петербург, в студию, в свою квартиру. Руслан почувствовал приятную ломоту в мышцах, которая казалась заслуженной наградой, а не наказанием. Вдруг захотелось спать. — Предложил проводить, а проводили меня, — усмехнулся шатен, кивая в сторону хостела, — Тебе такси вызвать? — Давай, — кивнул Кашин, который заметно протрезвел, но теперь выглядел ужасно сонным и вымотанным. Впрочем, в голубых глазах все еще отражались совсем незаметные искорки задора, — Я тебе, если что, потом переведу. — Конечно, с процентами, — Руслан с легкостью нашел приложение такси и передал телефон парню, — Но если честно, то забей. — Как хочешь, — пожал плечами Даня, уже набирая знакомый адрес и прожимая кнопку вызова машины.       Все было так же, как когда они только приехали в Казань, только теперь Руслан казался еще более человечным, чем после их откровенного разговора в Самаре.       На несколько минут повисла пауза в сонливом состоянии обоих. — Думаю, я часам к одиннадцати утра за телефоном приду. Насте передашь? — Если она спать будет, то я, если что, вынесу, — и карие глаза скользнули к машине, которая только что подъехала к ним.       Кашин успел махнуть рукой парню, который, совершив ответный жест, искренне улыбнулся и пошел в сторону хостела.       Рыжеволосый парень плюхнулся на заднее сиденье машины, и колени тут же подогнулись от внезапной слабости. Тело вымоталось в полный ноль, каждая мышца начинала ныть, а после алкоголя в животе разливалось тяжелое тепло, смешиваясь с острым ощущением судороги в икрах. Несмотря на это изнуряющее физическое состояние, на губах застыло утомленное удовлетворение после диалога, который, пусть и странно, но, казалось, привел к концу войны. По крайней мере, хотелось в это верить.       Голова тяжело откинулась на подголовник, пока голубые глаза пропускали мелькающий, родной город за окном. Ноги болели после концерта и этой ночной прогулки, глаза закрывались, но парень заставлял себя удерживать веки открытыми, хотя мозг отчаянно требовал отключения. Предстояло тихо зайти в квартиру к матери, которая уже точно спала, а завтра столило забрать телефон, потом еще встретиться с друзьями. Но в голове теперь бурлило умиротворение от мысли, что ему больше не нужно выстраивать линию защиты с человеком, с которым, как бы он ни хотел это отрицать, приходилось работать вместе.       За ночь будто стерли из памяти, кто кого подставляет и кто кого раздражает. Они говорили о чем-то общем, отчего шатен перестал казаться вечно недовольным, беспринципным и высокомерным. Будто Даня всегда думал, что со всего лейбла только личность Руслана непонятна, а за эти два дня эта личность раскрылась больше, чем остальные. Наверное, даже больше, чем следовало.       Кашин все не мог дать себе ответа, почему ему было так освобождающе-спокойно. Но все защитные механизмы, нацеленные на врага, дали сбой. Против человека, который не враг, а просто сломлен, его агрессия не работала. И этот первый их настоящий разговор, впервые не перепалка, оказался донельзя выводящим из собственного состояния «чужого везде».