Авторское право

Двенадцатая глава

«Инверсия»: Часть вторая

      Сквозь закрытые глаза голову все еще вело, будто там попрыгунчик отстукивал от одной стенки к другой. Даня с глухим стоном уткнулся лицом в подушку, пытаясь спастись от пронзительного дневного света. В своей детской комнате, в отличие от питерской квартиры, плотных штор не было, и утренние лучи солнца бесцеремонно пробрались в помещение, высвечивая каждую пылинку в воздухе.       Ко всем мучениям по ушным перепонкам резанул грохот посуды, донесшийся из кухни, заставивший подскочить на кровати быстрее любого будильника. От резкого движения в голове тут же столкнулись все вертолеты, и парень судорожно схватился за виски, зажмурившись.       Секунду он растерянно пытался проморгаться, старательно приводя мысли в порядок. В родительском доме не было той тишины, к которой он привык у себя, зато был звон тарелок, что до раздражающего резало нервы. Даня спустил ноги на прохладный пол, чувствуя, как похмелье бьет по организму с двойной силой. На кухне снова раздался шум, но теперь, скорее всего, миксера или блендера, а затем прибавился звук телевизора. Слишком шумно для привычных дней в одиночестве.       К горлу подступила едкая желчь, а желудок, еще помнивший вчерашнюю водку, сжался в болезненном спазме. Даня, пошатываясь, поднялся с кровати и сделал шаг в сторону двери. Было чертовски паршиво, но в глубине души, где-то за слоями похмельной тошноты, подгоняли обязанности на сегодня: забрать телефон и встретиться с друзьями детства. Он толкнул дверь, понимая, что сейчас на него выльют ушат родительских упреков, и от одной этой мысли захотелось вернуться назад, в темноту подушки, а лучше домой, в Петербург. — Доброе утро? — мать протянула слова с излишней театральностью, одаривая оценивающим взглядом, а потом состроила самое недовольное и скептичное лицо, которое только можно было представить, — Это такие у тебя теперь концерты?       Только не хватало нравоучений за алкоголь в свои двадцать четыре, еще и приплетенных к выбору карьеры. — В пятнадцать ты алкоголем обвиняла мою компанию друзей, а теперь работу, — щурясь от физического недомогания, парень выдал это почти на автомате. Сноровку с подросткового возраста, видимо, не растерял, — Интересно, что дальше? — и глаза вдруг заметили кувшин с водой, который сейчас был желаннее всего на свете. — Алкоголизм не лечится, — язвительно добавила мать, но ее уже не слушали.       Парень схватил кувшин, чувствуя, как от прохлады стекла неприятно дрогнули руки, и поднес ко рту, прижимаясь пересохшими губами к носику. Глотки давались жадно, но, казалось, он бы с легкостью осушил его полностью, захлебываясь мягкой водой. Звук судорожных глотков гулко разносился по кухне, неприятно отдаваясь слуху.       Даня поставил пустой кувшин на стол и мутным взглядом уставился в одну точку. Во рту все еще было погано, голова гудела, но жить уже было можно. Правда, к горлу вернулась подступающая тошнота, отчего он вновь зажмурился, облизывая губы. — Превосходно, Дань. — Мам, не начинай, а, — парень уселся за кухонный стол, дернув носом от запаха жареного масла. Желудок явно протестовал против такого количества жидкости, влитого на голод и похмелье.       Как бы банально ни было задаваться вопросом, зачем нужно было столько пить накануне, Даня сейчас занимался именно этим. Похмелье в это утро не собиралось быть милосердным. Оно накрыло всей тяжестью, заставляя осознать, что вчерашнее «перемирие» или «конец войны» сейчас ощущаются как нечто сюрреалистичное. К счастью, провалов в памяти, как он ни старался их найти, не обнаружилось. Он помнил досконально, как делился подростковыми приключениями. И вдруг сморщился еще больше, надеясь, что у вчерашнего «собутыльника» память просела и тот не запомнил и половины этих историй.       И как назло, именно в этот момент вспомнилось, что он обещал к одиннадцати приехать за телефоном. Глаза быстро скользнули к электронным часам на микроволновке, отмечая, что полтора часа еще есть. Ноги лениво гудели после концерта и ночной прогулки, отчего подниматься со стула категорически не хотелось. Но, вновь учуяв запах жареного масла, парень тут же соскочил, уходя с кухни.       Резкие запахи сейчас только возвращали тошноту обратно, мутили разум, а нужно было протрезветь. Даня быстро шагнул в ванную, надеясь под холодными струями прийти в себя хотя бы немного.       Глаза резало от света, хотя плитка в ванной была выложена светлым синеватым цветом, который мать считала уютным. Цвет еще подростку казался слишком ярким, а теперь, с похмелья, от него тошнило. Организм работал с перебоями, а сердце вдобавок колотилось где-то в горле.       Уже в душе вода аккуратно стекала по телу, давая расслабиться, почувствовать то самое обволакивающее состояние, отчего вылезать не хотелось. Нужно было ехать, но струи так приятно били по затылку, что хотелось лечь здесь и уснуть. Под шум воды снова начал прокручиваться вчерашний вечер. Вроде бы и не наговорил лишнего, не вывалил того, что сжирает изнутри, но все сжималось от необъяснимого стыда. Был ли он слишком громким или слишком честным в компании того, кому, по сути, до этого нет дела?       Наверное, Даня просто одичал в Петербурге до такой степени, что теперь это казалось чем-то непривычным. В северной столице он был среди людей на концертах, на студии, но это никогда не было болтовней ни о чем или прогулкой. Поэтому ощущения такие, потому что отвык от простого общения. Или, может, дело в том, что он с легкостью спустил все выходки именно этому человеку?       Ненавидеть Даня точно умел. Мог бы сдвинуться на этой теме так, что только о ней и думал, только о ней и говорил. Но вопреки логике, понимание между ними оказалось тяжелее, чем желание злиться. Под каплями воды, стекающими по плечам, он все пытался понять, можно ли назвать это великодушием или глупостью?       Пришлось остановить поток самобичевания и взвешивания всех поступков, а потом собраться в своей комнате, по привычке ища телефон и вспоминая, что он в отеле. Даня попросил мать вызвать такси и, не дожидаясь, спустился на улицу.       Солнце сегодня грело еще теплее, будто в этом году зима перешла сразу в лето, упустив период весны между ними. От припекающих лучей голову вело еще больше, чем от пустого желудка и похмелья, но то и дело подступала волна тошноты. Нужно было забрать телефон, а потом с друзьями выпить пива, тогда точно стало бы легче.       В такси пахло бензином, заставляя парня морщиться. И хорошо, что он не догадался покурить, пока ждал такси, организм вряд ли выдержал бы все эти повороты по спальным районам до центра. А за окном все тянулись знакомо-незнакомые картинки, которые Кашин пытался сейчас впитать, чтобы потом, когда вернется в свою квартиру, медленно прокручивать их в голове, пытаясь понять, почему этот город так болезненно отозвался в нем.       Даня прикрыл глаза, но тут же открыл, шикнув себе под нос, в салоне вестибулярный аппарат взбунтовался окончательно. Но уже через мгновение автомобиль резко вывернул, и прямо за лобовым стеклом показался фасад отеля.       Попрощавшись с таксистом, парень окинул взглядом автоматические двери здания и, машинально поправив кофту, пытаясь придать себе хотя бы подобие выспавшегося человека, прошел внутрь.       По лобби проходили в основном работники, пока голубые глаза уткнулись в стойку ресепшена, а потом в своего звукаря в компании техника. — Ты чего тут? — сразу оживился Ваня, подходя к Дане быстрее, чем тот успел что-либо сообразить. — Телефон вчера забыл. Настя вроде забрала, — парень протер лицо руками, чувствуя, как пульс начинает бить по вискам, — Напишешь ей или Руслану? — Руслану? Вряд ли, — Никита медленно качнул головой, вдруг нахмурившись.       Ваня быстро оглянулся в сторону лифта: — Настя с нами собиралась по городу гулять, сейчас выйдет, — отмахнулся он, а потом усмехнулся, — Ты вчера сколько пил? У тебя видок… — Не говори ничего, — выдохнул Кашин сквозь полусомкнутые губы, внутренне содрогаясь от одного только упоминания алкоголя, и выставил руку вперед.       Даня лениво делал вид, что слушает чужие планы о прогулке по Казани, сам же в голове подгонял Настю или Руслана, хоть кого-то из этих двоих, кто мог бы вынести телефон.       Прохлада кондиционера приносила облегчение, но не до конца выдувала из головы гул прошедшей ночи. Мысли о вечере с друзьями, которые еще утром казались спасательным кругом, теперь вдруг окрасились неловкостью. Со здешними друзьями они списывались все реже, то он в туре, то они заняты, оправдания все чаще находились сами собой. Но хотелось верить, что при встрече все встанет на свои места, что он выдохнет и почувствует себя в своей тарелке среди тех, кто помнит его настоящим.       Организовывал встречу Искан, лучший друг детства, а Даня даже не вникал, кого именно тот звал, просто доверился фразе, что соберутся старым кругом, у того на квартире. Но сейчас, со стуком в висках, он вдруг задумался о том, что там будут лишние люди, которые могут превратить вечер в невыносимый допрос или, еще хуже, в соревнование «кто как устроился».       Даня поморщился, чувствуя, как внутри растет смутное нежелание оказываться в центре внимания. Хотя в мыслях стало просачиваться еще и то, что лишних людей из прошлого не только из-за разговоров видеть не особо хотелось.       И пока парни попытались спросить о том, куда бы сходить погулять в Казани, к ним подошла Настя в гордом одиночестве и с абсолютно нечитаемым выражением лица. — Вы вместе бухали? — звукарь заискрился смехом мгновенно, — С тобой что? Вы нас чего не позвали? — но в бок его пихнул Никита, что-то быстро и неразборчиво шепнув на ухо. Ваня мгновенно осекся, улыбка сползла, сменившись неловкостью и осторожным любопытством.       Даня только смутился, замечая, как парни, перешептываясь, отошли от них. А потом перевел взгляд на девушку, которая действительно выглядела не лучше его самого. Она не накрасилась сегодня, и не сразу удалось понять, что именно было не так, а потом пришло осознание, что он ни разу не видел ее без макияжа. Сейчас ее лицо казалось бледным, почти серым, с мелкими красными прожилками на щеках. — Я его зарядила, — она слишком резко протянула телефон, будто нехотя. — Спасибо, — подозрительно щурясь, Кашин забрал свою «потерю», чувствуя, как внутри зудит желание спросить что-то, оправдаться или просто сгладить углы, пока девушка будто прожигала его ненавистным взглядом, — А этот где?       Настя надменно дернула плечом, демонстративно поправляя сумку на плече и посмотрела в сторону парней: — Не знаю, — ответила она с такой долей равнодушия, что стало понятно, что их вчерашняя ссора не просто не утихла, а переросла в нечто ледяное и затяжное, — Дома, наверное. Может, в аэропорту. Друга своего потерял? — Я не к этому…       Даня сжал пальцы на корпусе телефона, начиная нервно отбивать по нему какой-то ритм. Ситуация была до предела нелепой, потому что он только примирился с врагом, но теперь чувствовал себя окончательно чужим для остальных. Настя смотрела так, будто он лично был причиной всего, что пошло не так в ее жизни. И от этого невысказанного обвинения внутри все сжалось, выталкивая наружу единственное желание — сбежать к друзьям, которые не смотрят с такой тихой, убийственной претензией.       Хотелось что-то сказать, не влезая в чужое и личное, но и Настя сейчас не выглядела человеком, готовым слушать. — Насть, — попытка поймать ускользающий взгляд была опрометчивой, — Что-то не так?       Она дернулась, будто только заметила его, и посмотрела глубоким, выматывающим взглядом. — Да мне плевать, — голос ее просел, потеряв свою обычную командную звонкость, — Прости, — Настя тут же криво усмехнулась, — Просто нужно на ком-то сорваться, а ты под руку попался. Правда, прости, мне не за что злиться на тебя… И нет причин относиться к тебе хуже, — с ней не хотелось ссориться, потому что она была единственным островком адекватности во всем этом цирке лейбла. Почти единственной, кто говорил по делу, кто не играл, и этот островок сейчас стремительно уходил под воду у парня на глазах, а он даже не понимал, из-за чего.       Не его война, не его драма, но спросить пришлось: — Ты из-за вчерашнего? — Не поверишь, — она опять улыбнулась той же надменностью, — Но из-за сегодняшнего, — и легко отмахнулась, — Забей, не твое дело. Ты с нами гулять или? — Нет, я к друзьям своим, — Даня еще несколько секунд подумал о том, чтобы что-то добавить, но так и не решился, — Не злись, морщины появятся, — он чуть потрепал ее по плечу, получая в ответ слегка высокомерный взгляд на свою детскую попытку поддержать.       Настя сейчас была как привычный Руслан, от нее веяло тем же всемирным, концентрированным недовольством.       Если люди в отношениях действительно становятся единым целым, то сейчас этот «целый» организм был смертельно показательным. От мягкой и рассудительной Насти исходила такая густая пассивная злость, что находиться рядом стало физически некомфортно. — Тогда до завтра? — неуверенно провел по воздуху рукой Даня, будто в знак прощания. — Да, я вечером напишу, — кивнув, Настя ушла в сторону парней.       Даже ее дотошность, ее привычка контролировать и повторять все по сто раз куда-то потерялись. Она даже не стала уточнять насчет завтрашней поездки до Перми ни деталей, ни времени, ни напоминаний.       Даня остановился на несколько секунд взглядом на их компашке в лобби, где теперь недовольство девушки просачивалось на звукаря и технаря, которые неловко уже за что-то оправдывались. Сам он теперь пошел в сторону выхода, попутно включая телефон. Нужно было хотя бы на сегодня выбраться из чужих проблем и туровой команды, которая жила в своей драме.       На улице парень глубоко вздохнул, смотря на включающийся экран. Воздух был теплым, плотным, и он задержал дыхание на секунду, будто надеялся, что это тепло вытолкнет из легких остатки вчерашнего табака и водки, но не вытолкнуло. Телефон в руке теперь вибрировал без остановки, прогружая все сообщения, звонки и уведомления за ночь. Сразу на экране появился звонок от Искана: — Я уже думал, что ты слился со встречи, — голос в динамике звучал по-хорошему нахально и по-родному громко.       Даня невольно улыбнулся, и эта улыбка, в отличие от той, что он выдавил для Насти, была настоящей. Ностальгическое тепло, которого так не хватало последние месяцы, начало пробираться под кожу, прогревая остатки утреннего состояния. — Телефон оставил вчера, — усмехнулся Кашин, потирая висок свободной рукой, — Я к тебе тогда сейчас подъеду? — Давай. Отчитаю одного, что никого на свой концерт не позвал, — друг в своей старой манере все отшучивался, и от этого все будто встало на место, — Остальные после обеда уже подъедут. — У тебя пиво есть? — Обижаешь. В холодильнике стоит, ждет тебя. — Все, такси вызываю и еду к тебе, — закивал Даня и, прослушав очередную шутку, попрощался.       Уже в машине парень перешел в мессенджер, замечая среди всех непрочитанных сообщений контакт с замыленной аватаркой, которая все не хотела прогружаться. Он чуть сморщился, пытаясь по набору каких-то символов понять, кто это, а потом зажал предпросмотр. Неизвестный: Я твой контакт из чата по студии взял. Неизвестный: Насте передал, что ты к одиннадцати подъедешь за телефоном.       Следом шло еще одно, отправленное спустя почти полчаса: Неизвестный: У тебя ж нет телефона. Ладно, забей тогда       Даня смотрел на экран, пока в сознании мелькнуло узнавание контекста сообщений. Писал, очевидно, Руслан.       Парень отвел взгляд по краю экрана, глядя теперь в никуда, размышляя о своем. До этого их переписка была в другом мессенджере, с игрой в подначки, лукавым ответом на истории и скобочками. То было еще на той попытке задеть, на ненависти или злости, а сейчас звучало как-то обыденно. Руслан ведь, будучи с похмелья и со своими проблемами, даже не поленился залезть в общий чат, чтобы найти контакт.       В двух обыденных сообщениях показался вчерашний приятель с воспоминаниями о юности, что успокоением отлегло где-то на периферии сознания. Видимо, перемирие действительно было взаимным.       Даня вдруг заметил, что они уже подъезжали к дому друга, и, быстро разблокировав телефон, набрал ответ. Даня: Спасибо, уже забрал.       Хотел еще добавить чисто по-человечески дежурный вопрос после совместного распития алкоголя о самочувствии, но тут же откинул эту идею куда подальше.       Машина уже остановилась в знакомом дворе, где когда-то друг одним из первых начал отдельную от родителей жизнь. Снял здесь квартиру, гордый до невозможности, и они тогда впервые пили на законных основаниях, не прячась по подъездам и заброшенным зданиям. Тогда казалось, что взрослость — это ключи в кармане и никакой родительской опеки. В этом же дворе они курили на новоселье, пристроившись на лавочке у подъезда, и говорили о будущем, которое рисовалось огромным, бесконечно далеким, будто можно было не спешить, а растягивать планы на годы вперед. Только это неизвестное будущее наступило сейчас, слишком быстро и даже как-то резко.       Быстро, насколько позволяло состояние, парень поднялся на второй этаж. Без звонка, без стука в дверь, он открыл ее, входя на полных правах. Так было раньше, когда у него был запасной ключ от этой квартиры, потому что так проще, потому что на всякий случай. И сейчас хотелось сделать хоть что-то уверенно-знакомое, хоть что-то, что не требовало бы объяснений.       В чужой съемной квартире мало что изменилось, а в проходе с кухни уже показался друг с довольным видом. — Какие люди в нашей деревне, — Искан шагнул навстречу и тут же крепко обнял, похлопывая по спине. — Приходится до вас спускаться, — шутя, засмеялся Даня, разглядывая повзрослевшие черты лица друга с легкой щетиной. Все тот же, но уже немного другой, — Постарел. — А ты, наоборот, — усмехаясь, покивал головой друг.       И они на пару секунд застыли в этом узнавании друг друга спустя пару лет разлуки. Даня моргнул первым и шагнул вглубь квартиры, оставляя это неловкое зависание за порогом, которое, кажется, уже въелось в кожу вместе с родным запахом Казани. — Меня пиво заждалось, — Кашин проскользнул к холодильнику, по-хозяйски открыл дверцу, замечая заветную, чуть запотевшую бутылку. Подхватив с холодильника магнитик в виде открывашки, он снял крышечку и тут же жадно припал к прохладному пшеничному напитку.       В голове тут же отключились все мысли, потому что этого момента Даня, кажется, ждал с самого утра. Прохлада в горле заставила сжаться в сладком спазме, отдаваясь легкой горечью хмеля. Голова слегка закружилась, по позвоночнику пробежал холодок, заставляя расправить плечи. Зато тяжесть в затылке ушла, оставляя чувство холода в руке, живительную горечь на языке и уверенность, что день можно будет дожить. — Похмелье? — смеясь, Искан сложил руки на груди, наблюдая за этой картиной, — С новыми друзьями вчера отмечали? — Не ревнуй, — Даня отставил пустую бутылку, тут же перехватывая еще две и по очереди открывая каждую, только потом закрыл холодильник, — Там долгая история, но точно не с друзьями я вчера пил, — и протянул одну бутылку другу. — Мы не торопимся. Я готов послушать про твоих столичных крутых друзей, — Искан чокнулся бутылкой, подошел к окну, открыл форточку и облокотился спиной о подоконник, — Не, я серьезно, как оно все?       Даня хмыкнул, старательно запоминания этот момент. Тот же жест, та же манера, тот же разговор по душам у открытого окна, будто и не было переезда. — Столичных друзей не нашел, — собирая мысли, он отпил еще и, помедлив, продолжил, — На лейбле скорее сборище всех с разных городов. Все свои, в общем-то, — он никогда не оттенял друзей по этому критерию, только если в шутку. И на лейбле действительно не замечал никого, кто был бы слишком заносчив, кроме того, про кого решил смолчать, — Вчера со знакомым здесь пили. Там парень моего менеджера по концертам, не бери в голову. — Моего менеджера, — передразнил друг, карикатурно изображая важный вид, — Менеджер — та девчонка, про которую ты рассказывал? — А я рассказывал что-то? Даже уже не помню. — Она же твой концерт организовывала в Москве в декабре? — Искан отпил наконец, но так и не сводя с друга глаз, — Такая «своя, но сука», как ты сказал. — Да, она, — чуть поперхнувшись напитком, Даня посмеялся, уже не помня, как счел Настю на первых организаторских мероприятиях слишком высокомерной, как рассказывал об этом другу в голосовых. — Твои новые друзья?       Кашин пожал плечами, не зная, как сформулировать. С его одиночеством ему казалось, что он мог бы подружиться уже с кем угодно, но сегодняшнее недовольство Насти казалось личным, направленным именно на него самого.       Слишком много подтекста и слоев, чтобы втиснуть все это в один разговор, чтобы надеяться на понимание.       Если рассказать Искану про Настю, тот не упустит возможность пошутить о сводничестве, и от этой мысли стало неприятно до физического отторжения. Было непонятно, что именно вызывало такую реакцию: то ли недавняя ревность Руслана, то ли само осознание, что Настя стала для него скорее близким приятелем, но точно не объектом влюбленности. Он прекрасно помнил все «пацанские» шутки Искана, в которых любая дружба с девушкой непременно должна была закончиться любовью.       Если же рассказать Искану хотя бы каплю правды о взаимоотношениях с Русланом, тот категорично встанет в позу, да еще и добавит, что Даня — «терпила», а потом обязательно предложит втащить тому или подставить как-нибудь похуже. Потому что принципы такие, потому что с детства так было, а вся дворовая казанская отвага осталась здесь, в них. Даня ее с собой не тащил, хотя принципы далеко и не прятал, но сам заметил, как собственная категоричность размывается под давлением северного цинизма.       Но вот если бы он рассказал об одиночестве, то Искан, скорее всего, отреагировал бы с той обезоруживающей прямотой, которая была свойственна их старой дружбе: предложил бы остаться жить в Казани или потянул бы за руку в ближайший бар, чтобы «развеяться», чтобы найти какую-нибудь случайную девчонку просто для фона в пустой квартире. Искан не понял бы, что одиночество не про отсутствие людей вокруг, а про физическое ощущение чего-то вроде незаживающего синяка, который постоянно напоминает о себе глухой болью. Возможно, друг бы даже решил, что Даня попросту раскис и жалуется на жизнь, которая, казалось бы, идет своим чередом.       Но правда заключалась в том, что, помимо этой глухой пустоты, Петербург за все годы почти не причинял ему боли. Конечно, бывали времена, когда работа связывала по рукам и ногам, когда внутренние тараканы, запертые в черепной коробке, устраивали свои разрушительные бунты. Но все эти тревоги, все эти ядовитые мысли, терзавшие его по ночам, оставались эфемерными. Мысли оставались мыслями и никогда не превращались в ту катастрофу, которой Даня подсознательно ждал.       А вот одиночество было настоящим, тем самым холодным пейзажем, в который он упирался каждое утро, открывая глаза в пустой квартире. Это была не придуманная драма, не повышенная тревожность и не плод уставшего воображения, а вполне реальная, осязаемая пустота. Она сидела за одним столом с ним, обнимала перед сном и молча провожала до двери, напоминая не забыть ключи от квартиры и выключить утюг. Пустота не требовала от него ответов, не задавала неудобных вопросов и не ждала объяснений, просто была.       И в какой-то момент Даня почти смирился, но с каждым днем невидимый вакуум внутри начинал напоминать жажду, которую невозможно было утолить случайными встречами или коллегами. — Наверное, не друзья, — парень посмотрел в бутылку на янтарный свет сквозь стекло, — Сложно все в Питере, потому что рабочие отношения… Либо из-за того, что уже не подростки, либо… Кто ж его знает?       В форточку тянуло теплым майским воздухом, послышались детские крики и хлопок подъездной двери. Обычная жизнь шла без него все это время, а внутри было ощущение, будто он наконец-то вернулся домой, где его не дожимали лишними вопросами, где близкий друг знакомо поддразнивал. И сейчас это было так хорошо и понятно, сейчас не существовало двойных подтекстов, не нужно было переживать о сказанных глупостях и чувстве стыда за свою неопытность. — Кто придет? — невзначай свел разговор в другое русло Даня, наслаждаясь отступающим похмельем и ощущая, как желудок начинает просить еды, а не только отдавать тошнотой. — Наша компашка, — отмахнулся друг, — Не смог только Ваня, — на секунду рыжеволосый потерялся в разговоре, — У него ж ребенок совсем маленький еще. Он со всеми нами почти не видится.       Искан дальше рассказывал про общего друга, пока в голове подозрительно крутилась мысль о том, что он машинально подумал на своего турового звукаря.       Два разных человека, которые в голове на секунду столкнулись и тут же отлетели. Искан говорил про Ваню, про его жену, про то, как они все удивились, когда тот остепенился, но Даня слушал вполуха, кивал в нужных местах, а сам все еще пытался стряхнуть этот странный миг, когда имена совпали, а люди — нет. Он отпил еще пива, прогоняя наваждение, пытаясь переключиться на здешнюю жизнь. Хотелось сейчас представить, что вообще не существовало никакого Петербурга, лейбла и всех тех людей, с которыми он познакомился за четыре года в северной столице.       Через час в квартире на кухне собралась компания из четырех человек, и тут же зашуршали пакеты, на столе оказались закуски, а знакомые, родные тембры смеха заполняли каждый угол, вытесняя любые мысли о турах и нервных срывах. Будто на кухне оказалась машина времени, полностью перенося их в юность, а Даня наконец-то добился желанного, оказавшись на своем месте, полностью расслабившись.       В комнате стало тесно от их голосов, но удивительно свободно от груза ответственности. Парни перебивали друг друга, отпуская все настоящее и будущее, предаваясь старым шуткам, подколкам и воспоминаниям. Никто не обращал внимания на мусор, который начал копиться с той же скоростью, с которой росли их истории. Только чирканье зажигалки стабильно освещало счастливые лица, чтобы тут же погаснуть, оставив после себя струйку дыма. А за окном заметно опускалось солнце, озаряя небо ярким закатом, таким же летним, какими Даня запомнил его на этой кухне.       Иногда они взрывались коротким смехом, громким «не было такого» или «а помнишь?», но тут же все снова таяло, оставляя место лишь звяканью бутылок друг о друга. Холодный поток из форточки, горьковатый вкус табака на губах и пьянящее чувство, что время наконец остановилось и можно просто дышать, разливались по телу приятным мандражом. Даня смотрел на их лица, на закатное небо, на свои руки, и впервые за долгое время не планировал следующий шаг. Он дышал этим вечером, который, казалось, будет длиться вечно, если не поддаваться искушению посмотреть в экран телефона.       И как назло, именно в момент очередных ожесточенных пересказов одной и той же истории, где каждый давал свою интерпретацию, завибрировал телефон в кармане. Кашин, смеясь, откинулся на спинку стула, смотря чуть расфокусированным взглядом на экран: Руслан: Забыл спросить, вчера нормально добрался? Руслан: Ты слишком пьяный был.       На фоне вновь послышался слишком громкий смех и звук открываемого пива. А Даня мотнул головой, пытаясь стряхнуть с глаз пелену алкоголя и смеха, перечитав уведомление на экране несколько раз, уточняя, не показалось ли. Писал точно Руслан, по никнейму, по контексту, но вот эта неуместная и непривычная дружелюбность сбивала с толку. — Дань, все нормально? — А? — парень поднял глаза на друзей, — Да, по работе написали.       В комнате было так тепло, так просто, так правильно, что сообщение показалось сигналом из другого мира, который он пытался вытравить из головы последние пару часов. Но все же перешел обратно в диалог.       И если с друзьями сейчас общение давалось само собой на автомате, то в мессенджере Даня лихорадочно пытался отыскать подтекст, не понимая столь будто заботливого содержания. Данила: Утром было хуже.       В шутливой манере Даня набрал ответ, параллельно слушая, как все вспоминали школьную историю с дискотекой и спрятанным алкоголем в кабинете учителя по трудам. Данила: У тебя все нормально?       Он сам не понимал, то ли спрашивал о ситуации утром, то ли об уезде Руслана, то ли про их вчерашний разговор и похмелье. Кашин тут же сморщился, поймав себя на том, что снова пытается расшифровать собственный подтекст. И, не найдя ответа, просто заблокировал телефон, бросив его экраном вниз. — Работой загружают? — в шутку посмеялся один из друзей, состроив гримасу сострадания, — Как там, кстати?       И Дане сейчас так не хотелось начинать разговор об этом. Не все же истории были пересказаны, не все же обсудили за прошлое, не весь запас ностальгии был исчерпан. — Рассказывать особо нечего, — он хмыкнул, чувствуя, как алкоголь приятно туманит сознание, защищая от лишних раздумий, — Дом, студия, дом. Сейчас тур идет, поэтому хоть что-то другое, а так ничего интересного. — Ну, кроме тура. Рассказывай давай, как там оно, в столицах.       Даня начал рассказывать про студию, про бессонные ночи, про то, как сводил трек, так и оставленный до лучших времен, как сводил его по двадцать раз, пока не начинало казаться, что он слышит не музыку, а белый шум. Про Настю, которая оказалась не «сукой», а просто уставшей, про лейбл, где все свои, но при этом каждый будто сам за себя.       И говорил, увлекаясь тем, чем действительно дышал, что приносило удовольствие и спокойствие в жизни. А потом вдруг что-то щелкнуло, будто его слушали, но не слышали. Даня рассказывал про рабочие моменты и свои интересы, которые очевидно не были разделены, но в ответ на них старались делиться своими историями из нынешней жизни, уводя разговор в сторону привычного и понятного.       Друзья стали вспоминать, как прошлым летом отмечали День города, рассказывая скорее Дане, постоянно сравнивая с жизнью в Петербурге. И как-то живо, дружно и весело они начали перебивать уже друг друга, не дожидаясь его реплик. Тут же вспомнили девушку Искана, ту, с которой он расстался под этот Новый год. Кто-то припомнил, как она перепила на каком-то празднике, а Искан потом три дня не брал трубку, но сейчас тот отмахивался, пил пиво и улыбался в пол. Правда, по глазам было видно, что ему одновременно и грустно, и тепло от этих воспоминаний.       А следом пошли рассказы про сам Новый год: кто где встречал, кто сколько выпил, кто уснул до боя курантов. Даня слушал и улыбался, потому что все это было до боли знакомо. Эти истории можно было пересказывать бесконечно, даже перевирать, потому что в них было что-то настоящее, то, чего у него самого в последнее время не было.       Он мог бы рассказать про свой крайний Новый год, про то, как уехал на студию в два часа ночи, потому что мешали соседи. Про то, как встречал позапрошлый год один, с компьютером и бутылкой пива, потому что тогда лейбла еще не было, а тратить деньги на что-то более крепкое не хотелось.       Но Даня молчал обо всем, потому что казалось, что эти рассказы лишь очертят границу, которую он сам же и провел, уехав из этого города. Он не жалел себя, но эти истории лежали в другой плоскости и никак не встраивались в общий разговор.       Самому нечем было поделиться из настоящей жизни, не хотелось объяснять, каково просыпаться в городе, где нет ни одного близкого человека, рассказывать про то, как телефон молчит, когда отчаянно нуждаешься хоть в каком-то шуме. Это было даже не непонимание, скорее сама невозможность быть понятым до конца. И вдруг стало… скучно.       Жизнь, которую он пытался упаковать в простые слова, чтобы сделать ее доступной для этих людей, превращалась в сухой набор фактов. А жизнь друзей с их отношениями, бытом, заурядными выходными, ссорами и примирениями была интересна лишь до того момента, пока они не начали погружаться в детали, понятные только им самим.       Даня был искренне рад за них, безусловно, но все это казалось настолько линейным и понятным, что стало действительно никак иначе, кроме как «скучно». — Кстати, видел недавно Мишу, он к маме приезжал, — вдруг перехватив новый виток разговора, начал один из друзей, — Дань, а вы не общаетесь?       Парень медленно повернул голову, нервно усмехнувшись: — Мы еще в школе общаться перестали. С чего вопрос? — А что у вас в итоге произошло? — уже и Искан вклинился, чуть толкнув его в бок, — Я тогда реально бесился. Мой лучший друг, а все таскался с Мишей каждый день.       Кашин пожал плечами, все еще держа бутылку в руке, крутил ее между пальцами, разглядывая этикетку: — Ничего не произошло, — голос прозвучал ровно, даже скучающе, — Просто перестали. Бывает, — и вдруг все же поднял глаза, — Лет семь прошло, ты чего вспомнил?       Друг отпил пиво и откинулся на спинку стула: — Да Миша спросил, как ты, общаемся ли мы все еще. Я только сказал, что ты переехал давно, а так ничего лишнего, не переживай. — А чего мне переживать? — Даня усмехнулся уже легче, чуть дернув плечом, сбрасывая напряжение, которого вроде бы и не было, — Передавай привет, если еще увидишь, — и сразу, не давая паузе затянуться, перевел взгляд на Искана, — А ты говорил, работу хочешь сменить?       Тот махнул рукой и закатил глаза, но все же начал рассказывать про начальника и переработки. Голоса снова наполнили кухню, переходя в шутки, в старое и знакомое всем четверым. Будто все заметили, что разговор о нынешнем сбивал с темпа.       Даня слушал, пока вдруг левая рука сама не нашла правую. Пальцы сжались на запястье незаметно, так, что он даже не сразу понял, что делает. И вдруг надавил сильнее, чем надо, отчего костяшка отозвалась тупой болью, которая на секунду вернула сознание в тело. Он заставил себя разжать пальцы, провел большим пальцем по тому месту, где только белели следы, и прошелся еще раз по кухне взглядом, чувствуя пьяную усталость. — Ты какой-то притихший, — Искан толкнул его локтем. — Устал, — Кашин улыбнулся, чуть зевнув, — Тур, сам понимаешь, — и тут же сморщился, потому что последняя фраза была явно лишней.       За окном совсем стемнело, кухня горела теплым светом люстры, а голоса становились все менее оживленными. На часах перевалило за полночь, и пора было уже собираться домой.       Даня отказался от такси и от предложения подвезти его до квартиры матери. Хотелось в полном одиночестве пройтись по родному городу в ночи напоследок.       Прощание со всеми вышло скомканным и слишком быстрым, хотя и растянулось на добрых полчаса у подъезда. Он обнял каждого, сжимая их плечи с какой-то отчаянной силой, и все пытался поймать момент, законсервировать его в памяти с родными лицами и смехом. Но стоило друзьям скрыться в подъезде или разойтись по машинам, как тепло схлынуло, оставив после себя пустоту.       Хотелось надышаться этим воздухом напоследок, впитать блик ночного города, чтобы потом было что вспоминать с щемящей тоской. Сегодняшняя встреча с особой остротой оттолкнула его от Казани, но не как от города, а как от чего-то, что он сам для себя обозначил «стоящее и настоящее». Оно ускользало, таяло с каждым годом, а эта поездка оставила после себя только липкое ощущение. Даня закурил, вдыхая полной грудью, разглядывая ночные огни фасадов. Ноги лениво перемещались, а он все пытался разложить встречу: от ее легкого, почти эйфорического чувства возвращения и радости до того глухого, вязкого «скучно», которое настигло в тот момент, когда он почувствовал себя прозрачным и чужим.       Он хмыкнул, выпуская струю дыма в темное небо, где за легкой облачностью угадывались редкие звезды, и вопрос возник сам собой. Если здесь, с ними, ему скучно, то где теперь его место? И тут же выдохнул дым, провожая взглядом фары проезжающей машины. В голове само сложилось, без усилий: здесь он одинок среди своих, а там — одинок по предписанию.       И телефон, будто успокаивая, провибрировал в кармане. Руслан: Нормально все.       Краткое сообщение заставило усмехнуться и остановиться посреди дороги, держа в одной руке телефон, а в другой сигарету. Пьяный взгляд метался между экраном и тлеющим огоньком, а он только задумался о том, стоит ли что-то ответить, как вдогонку пришли еще. Руслан: Держу в курсе. На студии сегодня Никита поймал, спрашивал, что в Самаре было. Руслан: Короче, «начальство» недовольно ситуацией. Руслан: Поэтому нам либо отмазаться нужно, либо трек делать.       Перехватив сигарету губами, Даня недоверчиво сощурился, будто оказался в какой-то параллельной вселенной. Может, он вообще еще в вагоне едет, а все нынешнее — это лихорадочный сон? Данила: Уверен, что мы друг друга не убьем при работе? Данила: Или второй вариант был для галочки отправлен? Руслан: Не уверен. Руслан: Но вот и увидим.       Кашин хмыкнул, глядя на экран, печатая смех, а потом убрал телефон в карман, вдруг чувствуя странное облегчение, абсурд и нелепость одновременно. Единственный человек, с которым он сейчас нащупал хоть какое-то подобие резонанса, был тем, кого стоило презирать. Собственные принципы, которые в родном городе должны были взбунтоваться и потребовать отмщения, скептично молчали.       Сигарета прогорела до фильтра, Даня притушил ее о ближайшую урну и пошел дальше. Неосознанно, молча, он будто дал Руслану условный шанс. Внутри же щелкнул мысленный маркер: если повторится хоть что-то подобное «слитому туру», тогда злость и ненависть вернутся в полной мере.       Но от этой мысли стало некомфортно, потому что глубоко под слоями самоанализа и столичного одичания билось совсем нелогичное чувство. Хотелось, чтобы понимание и дальше перетягивало канат реальности с Русланом. Одиночество пугало сильнее, чем конфликт, а в их зыбком перемирии и нейтралитете почему-то нашлось столько общего, сколько не хотелось признавать.       И сейчас Даня четко понимал, либо он выпил бы еще раз вместе, либо продолжил бы войну.       С каждым шагом груз всей жизни, который он привык носить в груди, будто перетекал из одной части тела в другую, ища новую точку опоры. Он не чувствовал себя счастливым или просветленным, скорее, это напоминало момент, когда перестаешь вырываться и вдруг замечаешь что-то обыденное, почти красивое в собственной несвободе.       В эти дни он не вернулся домой, потому что дом теперь находился в маленькой студии на окраине Петербурга. Но и Казань больше не сжимала с силой и болью, будто внезапно ослабила хватку.       Раньше вид этого города заставил бы его сердце пропустить удар, включил бы внутренний проектор, показывающий нарезанные круги на велике, первые сигареты, первую запретную мысль, рожденную в старой кровати. Сейчас же он просто скользнул взглядом по знакомым очертаниям и пошел дальше, не оборачиваясь. Будто архив был просмотрен, вкладка закрыта, а файл можно было удалять, не чувствуя ни жалости, ни сожаления.       Механический ритм города, его привычный пейзаж, Казань прощалась с ним не драмой, а равнодушием, отчего дышать стало в разы свободнее. Воздух был сыроватым, пахло выхлопными газами, но в этом запахе больше не чувствовалась ностальгия.       Завтра он уедет в Пермь, за ней будет Уфа, а потом — краткое возвращение в Петербург, за которым последуют еще четыре города и две столицы. Это казалось роднее, даже привычнее, чем сегодняшний вечер.       Где-то на окраине сознания мелькнула мысль, что он, возможно, просто меняет одну декорацию на другую, что в Петербурге его тоже ждет прозрачность и одиночество по расписанию. Но сейчас, шагая по ночной Казани, которая навсегда останется лишь городом прошлого и детства, он чувствовал только приятную, заслуженную усталость.