Авторское право

Тринадцатая глава

«Обнуление системы»

      В их первую встречу у девушки заметно не было настроения, но будто именно ее надменный взгляд, нахмуренные брови и высокомерие заставили глупо улыбнуться. Руслану было почти девятнадцать, когда их история началась с щелчка, который принято называть судьбой, хотя на деле это было сочетание юношеского максимализма и острого дефицита времени.       Был тот период жизни, когда хороший знакомый, Никита, мог позвать выпить кофе на террасе, что уже считалось событием. Тогда они в основном обходили бары, пили у кого-то на квартирах дешевый, чаще паленый алкоголь, соскребая последние деньги. Непривычная обстановка встречи сменилась, когда Никита озвучил идею, которая позже переросла в нечто большее.       Пора было перестать таскаться по студиям, как подростки, пора было развивать свой лейбл, превращать хобби в структуру.       На этой же встрече была и Настя в компании какого-то своего друга, который как раз и должен был заниматься юридической составляющей. И пока компания обсуждала что-то насчет организованности и мелких деталей, Руслан думал лишь о том, как бы попросить номер телефона у девчонки, которая вообще пришла сюда за компанию, но выглядела так, будто ей здесь все до чертиков надоело.       В тот вечер в ее глазах читалось холодное превосходство, которое парня, привыкшего к куда более общительным и живым девушкам, задело за живое. Хотелось будто пробить эту броню, заставить ее отвлечься от своего телефона. Руслан помнил, как она поправляла свои волосы, постоянно откидывая их назад, и как ее сухие, порой резкие замечания в адрес их несерьезного подхода вызывали у всех неловкость, а у него — азарт.       Никита что-то увлеченно чертил на салфетке, объясняя схему распределения долей, а Руслан, делая вид, что внимательно слушает, ловил каждый ее жест. Он смотрел на нее и видел то самое противодействие внутреннему хаосу. В их коротком пересечении взглядов показался страстный расчет понимания, потому что и она смотрела на него, как на сложный, амбициозный вызов, который стоило принять. Как на сырой проект, который стоило довести до ума.       Казалось, они видели друг друга насквозь: всю их одинаковость и общую бедность, неумело прикрытую дорогими амбициями, вместе с наивной надеждой на то, что «как-нибудь получится».       В то время парень жил на съемной квартире, едва ли не за чертой города, в вечной нехватке денег и попытках скрасить будни чем угодно. Записанные треки пылились в интернете, почти не получая отклика, поэтому приходилось часами просиживать за монтажом, создавая нужный образ в сети. Единственным стабильным источником заработка, позволившим переехать в северную столицу, был видеохостинг, на который у него уже совсем не оставалось задора. Зато сил на поиски себя в музыке было в избытке, и он был готов биться о мертвую стену, перебирая варианты, которые устроили бы и его самого, и слушателей, и, наконец, принесли бы доход.       Но вдруг внимание распространилось и на эту незнакомку, которая при первой встрече наедине оказалась пугающе похожей и подходящей. Настя подхватывала любую шутку, горела планами на будущее и без умолку болтала о предложении Никиты стать помощником по организации концертов. В ней отражалось все то, что парень видел в себе, целеустремленность, жадное желание жизни и постоянная тяга к адреналину. Они сошлись стремительно, потому что были до очевидного идеальной парой, как клише из самых банальных книг.       Общность ориентиров, молодость и одержимость общим делом стали тем магнитом, что притянул их друг к другу. И Настя, и Руслан отчаянно стремились занять свое место в этом мире, и, встретившись, осознали, что двигаться рука об руку куда проще и куда слаще. Они вместе прошли через глупые передряги и первые ошибки, вместе считали каждую копейку на аренду, пока однажды этот быт не сменился большими деньгами, переездом в центр и превращением дружеских посиделок в настоящий лейбл.       Первый тур они проехали плечом к плечу, а за ним потянулись другие, а там и стадионы, и новые альбомы, и бесконечный, изматывающий ритм гастрольной жизни. Мир вращался стремительно, и они менялись вместе. Физическое взросление отошло на второй план перед тем, как они выстраивали общие цели, ценности и привычки, превращаясь в семью.       День за днем Руслан убеждал себя, что их единство нерушимо, что это навсегда, что Настя — фундамент всей его жизни, без которого личная конструкция просто рассыплется. Это было нечто большее, чем любовь, это был сплав невероятного уважения и глубокой благодарности.       Парень с первой встречи еще помнил вкус того кофе, излишне крепкого с приторным сиропом, но сейчас вкус табака во рту заставил поморщиться, отчего он устало выдохнул, идя по шумному, вечернему аэропорту навстречу своей девушке.       Настя вдруг рисовалась в сознании точной копией «тогда», надменная, недовольная и скептически настроенная, только теперь ее взгляд был направлен не на него, а на рыжего парня. — Привет, — собственный голос прозвучал слишком елейно после нескольких дней молчаливого отстранения друг от друга.       Настя резко дернулась, когда парень, которого она здесь совсем не ожидала увидеть, шепнул ей приветствие на ухо со спины, изрядно ее напугав. И тут же в ее глазах возникло раздражение, тлеющее еще с момента их ссоры. Руслан неловко отступил, а губы тронула глупая, виноватая улыбка, от которой девушка лишь сильнее сжала челюсть. — Я не просила меня встречать, — холодно отрезала она, оглядываясь по сторонам, — Ладно, мы потом поговорим, мне еще Ваню нужно успеть отчитать, пока он не уехал, — и, сунув свою сумку с вещами партнеру, быстро юркнула в другом направлении.       Карие глаза проследили за ее траекторией, но со спины раздался знакомый голос: — Часть аппаратуры осталась в Уфе, — Даня расслабленно пожал плечами, перехватив его взгляд, — Виноваты в итоге все. — Насколько, по меркам Насти, она не в настроении? — Руслан вновь покосился в сторону своей девушки, которая отчитывала на удивление еще и световика. — Тебе лучше знать, но с Казани ее «не в настроении» прогрессировало с завидной скоростью.       Шатен усмехнулся этой оценке, тут же почувствовав, как в голове начинает нарастать писк, отчего пришлось сжать зубы, при этом создавая вид, что все в порядке.       С собственного девятнадцатилетия прошло больше шести лет, и все, что было тогда, осталось там, в прошлом. Шесть лет — это смешно мало, это миг между девятнадцатью и двадцатью пятью, всего шесть новогодних ночей, которые они встречали вместе. Но если считать по-другому… то это вся его взрослая жизнь, все решения, принятые уже не в одиночку, все туры, все ночные переезды и все ориентиры, по которым он жил.       Парень вдруг вспомнил ту девчонку с алыми волосами, мечтавшую об организации концертов на стадионах, и заметил эту холодную блондинку в поношенном худи, которая сейчас отчитывала своих подчиненных. Он все не понимал, зачем в голову так усредно пробирались эти сравнения, зачем настойчиво толкали его к этой таблице «тогда» и «сейчас». — Завтра в офисе увидимся, — Настя уже вернулась к ним, но обращалась явно только к Дане, который тут же подхватил диалог. Она даже не посмотрела на Руслана, будто его здесь не существовало.       Шатен молча поплелся за ними, облизывая пересохшие губы. С того утра в Казани они больше не разговаривали, не созванивались, даже не переписывались, что начинало пугать. Пришлось буквально пересилить самого себя, чтобы приехать и встретить свою девушку, а затем в голове выстроить все возможные сценарии их разговора.       Карие глаза скользнули по спине Насти, фиксируя ее попытку вести себя с Даней так, будто все в порядке. Но он знал ее слишком хорошо, чтобы не заметить сдерживаемую злость, которая обязательно разрастется, стоит им остаться наедине.       Если бы Руслан был честен, то признался бы, что за эти дни в полном одиночестве квартиры и коротких поездок на студию он отдохнул так, как не отдыхал последние несколько лет. Конечно, с попытками самопоедания, анализа всей поездки от Самары до Казани, но хотя бы сон пришел в норму. Ни один отпуск, ни одна попытка побыть одному в квартире не давали ему выдохнуть так, как это произошло в этот раз. И на этом частичном восстановлении сил ему хватило глупости или смелости, чтобы попытаться склеить их отношения.       У аэропорта все было привычно, гул машин, толпы людей, только ветер казался необычайно теплым, даже душным, да и за день асфальт раскалился под солнцем и теперь, к ночи, отдавал густым жаром.       Руслан курил, в трансе наблюдая за общением Насти и Дани, пытаясь уловить суть, которая протекала мимо. Они обсуждали заминку с аппаратурой, нервно посмеиваясь, но ему самому было все равно. Расфокусированный взгляд лениво перебегал с партнерши, чей мандраж ощущался слишком явно, на рыжеволосого парня. Всего неделю назад Даня был эфемерной функцией, безликим сгустком причин для ненависти, а теперь в душном ночном мареве казался единственным объектом, чьи контуры не расплывались. — Ладно, завтра все обсудим, — уставший голос Кашина на секунду пробил отчужденность шатена, возвращая его в реальность, — Не грузись, Насть, и голову себе не забивай, — выскочка тяжело поднял сумку с тротуара, выискивая глазами свое такси, — Ты переживаешь больше, чем все остальные вместе взятые. Договорились же, что Ваня утром вернется в Уфу, и вопрос закрыт. — А если не успеет? — Настя непривычным жестом, не глядя, выкрала сигарету прямо из губ Руслана. И он даже не шелохнулся, только молча выдохнул остатки дыма, которые еще теплились в легких, и с отстраненной покорностью полез в пачку за новой, — Может, мне все-таки поехать с ним с утра? — Да нормально все будет, — Даня ободряюще улыбнулся, а потом кивнул на подъезжающую машину, — Все, я домой, — и поднял руку в прощальном жесте, адресованном им обоим. — До завтра, — прозвучало почти одновременно.       Собственный голос слился с голосом Насти в идеальном, отточенном годами унисоне. Это вышло настолько синхронно, что тишина внутри сменилась резким гулом аэропорта. Руслан поспешно спрятал руки в карманы, подавляя этот внезапный прилив реальности, и тут же поймал удивленный взгляд своей девушки, которая явно отвыкла от того, что он вообще подает признаки жизни. А потом взгляд Дани, который сразу улыбнулся, кивнул и все же сел в машину. — До завтра? — Настя спрашивала с очевидным подтекстом, и после того, как в ответ получила молчание, все же продолжила, — Через сколько такси приедет? — Я думал, ты вызвала, — Руслан зачем-то обернулся на очередь машин, — Сейчас вызову, прости, — машинально он вынул телефон, заходя в приложение, вбивая домашний адрес. Но глаза то и дело возвращались к девушке, которая стояла неподвижно, рассматривая огни ночного аэропорта, и в этом замершем моменте было что-то не то.       Он мог бы предложить ей кофту, но было слишком душно для этого, мог бы помочь поддержать сумку с ее вещами, но он уже держал ее. Нужно было что-то сделать, определенно нужно было, потому что ее непривычное молчание стравливало нервозность с полным удовлетворением, смешивая их до тошноты.       Звук входящего уведомления не вернул парня от этого позволительного созерцания, которое подталкивало признать Настю привычно красивой. Он бы и сам не объяснил, как в голове возникло сочетание «привычная красота»…       Будто тот старый трек, который до сих пор звучит идеально, в котором он знал каждую ноту, каждый переход, но после сотен прослушиваний и исполнений это стало фоном.       Подъехало такси, и Руслан открыл дверцу, не думая. Рука сама потянулась, тело совершило то, что делало сотни раз, любезно позволило Насте сесть первой. Сам он обошел машину с другой стороны, тоже сел, но что-то неумолимо ускользало из его сознания.       За окном поплыл пейзаж, сменяя желтые пятна аэропорта на густую темноту трассы. В салоне играло радио на минимальной громкости, и в этом ритме его взгляд снова вернулся к ней. Настя по-прежнему была в работе, смотрела в телефон, но сейчас холодный свет экрана отражался на ее лице, высвечивая скулы, линию губ. Красиво, до привычного красиво.       Она вдруг нахмурилась, быстро напечатала ответ и убрала телефон в карман, а потом посмотрела прямо в глаза: — Устал?       Парень несколько раз кивнул с жадным, почти детским выражением лица, так и не отводя от нее взгляда. Без холодного света экрана ее лицо казалось кукольным, безупречным в своей непостижимой красоте, но застывшим в этом новом холоде. — Ты чего так смотришь? — на секунду вернулось ее умение смущаться, даже показалась улыбка, но только на секунду. — Просто… скучал, — кратко выдохнув сквозь сомкнутые губы и выжидая хоть какой-то реакции, Руслан выдавил улыбку, но сразу почувствовал, как уголок рта едва заметно дернулся. И, прикусив изнутри щеку, тут же подавил эту попытку организма уйти в протест.       Машина нырнула в тоннель, стало совсем темно, а она так и не ответила ничего. Руслан взглянул в окно, чувствуя, как в затылке что-то резко коротнуло, заставляя зажмуриться, и тут же по привычке неуверенно нащупал ее руку, чуть переплетая пальцы. На собственной руке ощутилось легкое сжатие, она большим пальцем прочерчивала узоры на тыльной стороне его ладони, но ни мурашек, ни приятного чувства не ощутилось.       Тоннель кончился, и вновь свет фонарей ударил в глаза, только они уже смотрели каждый в свое окно, переплетая руки на середине заднего сидения.       В тягучей тишине прошла дорога до дома. Оказавшись в квартире, они почти сразу разошлись по разным комнатам, Руслан — в спальню, Настя — в ванную.       Внутри зудело странное чувство неприкаянности, парень неловко стягивал плед с застеленной кровати, то и дело озираясь по сторонам. Можно было подумать, что за время ее отсутствия он тайно приводил сюда любовниц, хотя на деле пребывал в полном, даже блаженном одиночестве.       Пальцы слегка подрагивали, когда он аккуратно совмещал уголки ткани, чтобы сложить плед на комод, хотя обычно тот просто стаскивался на пол небрежным комом. Казалось, они не виделись не пару дней, а бесконечно долгие месяцы, будто их отношениям всего неделя, а не годы совместной жизни. Руслан с какой-то педантичностью готовил спальню ко сну, лихорадочно перебегая глазами с одного предмета интерьера на другой, словно заново привыкая к собственному дому, из которого и не выходил несколько дней. — Поговорим? — Настя аккуратно прошла в комнату, усаживаясь на кровать с ногами и опираясь о спинку. — Да, хорошо.       С ее волос стекали капли, казалось, она торопилась в душе, чтобы успеть поговорить, но при этом было видно, насколько сильно она вымотана. Ее рука, теперь уже по привычной традиции, метнулась к браслету на запястье, принимаясь теребить тонкие сплетения. — Я не злюсь на все, что происходит между нами, — она сидела в какой-то оборонительной позе, из-за чего Руслан не решался сесть рядом, так и оставшись стоять напротив, — У тебя апатия, Руслан, — проговорила она с горькой, защищающейся улыбкой, — Я бы сказала, что у тебя депрессия, но понимаю, что ты от этого только психанешь или пошлешь меня куда подальше. Но давай смотреть правде в глаза? Я тоже не железная. Невозможно помочь тому, кто сам себе помогать не желает. — Допустим, — разговор явно вел к какому-то умозаключению, которое никак не укладывалось в голове. Руслан не пытался спорить или отрицать, потому что было до банального страшно. Он не был готов остаться один, и если бы его сейчас попросили в этом признаться, он бы с легкостью это сделал. Страх был настолько оправданным и реальным после всего произошедшего в Казани, что врать о трусости не было смысла, — Давай тогда говорить.       Настя была всей его жизнью, каждой его привычкой, частью личности и частью всей карьеры. Терять ее значило терять самого себя, что он и без нее делал каждый день.       Только вот когда Руслан ушел пить с Даней на всю ночь, не отвечая на звонки, когда ввалился в номер и начал собирать вещи, думая уехать в Петербург так, чтобы сонная Настя не заметила, когда устроил перепалку на концертной площадке и еще более болезненную в хостеле, во всех этих ситуациях он будто забыл, что Настя не будет терпеть вечно, что она не его дополнение. — Прости, я много лишнего наговорила, — она чуть кивнула, активнее перебирая браслет в пальцах, — Ты не неудачник, — и сглотнула, — Правда, прости. Я поэтому не звонила эти дни и понимаю, почему не звонил ты. Это было лишним.       Руслан резко дернулся, сощурившись, а затем понимая, что Настя все эти дни переживала из-за своих наспех сказанных слов, которые он и сам заботливо вклеил в свою голову. — Я даже не придал этому значения, — нужно было срочно чем-то занять руки, потому что трясло с каждой секундой все сильнее. С толку сбивали и ее глаза, что смотрели так прямо, явно подталкивая к какому-то выводу, — Прости, я тоже не прав был. Но я понимаю, что это на эмоциях было, — и наспех улыбнулся, — Не обиделся даже.       Он не обиделся, а расковырял этим словом все ранки. Словно в детстве, когда сдирал коленку в кровь, а потом не мог удержаться и не слушал фразу: «Не трогай, заживет». Пальцы сами тянулись, сдирали тонкую корочку, и из-под нее снова сочилась липкая красная влага. В этом был какой-то странный ритм: содрать, почувствовать боль, подождать, пока затянется, содрать снова.       Слово «неудачник», брошенное в хостеле, было таким ярким, что он не запомнил весь остальной контекст ссоры. Только это слово мокро пульсировало под кожей все дни одиночества. Он старательно пытался сдвинуть его на периферию сознания, заглушить другими мыслями или забыть, но сам же сидел и начинал опять ковырять, не желая прекращать. Он все думал о том, что когда-нибудь заживет, зарубцуется, не емкое слово Насти, а в целом вся эта гнетущая апатия, что поселилась в нем. Она заживет совсем, станет просто шрамом, по которому можно провести пальцем и ничего не почувствовать, но не проходило, как ни старался.       И вчера парень снова полез к себе в голову, методично, с наслаждением трогал края, надавливал и смотрел, как проступает не красная влага раны, а просто влага. Та, что не пахнет железом, а липнет к щекам и ресницам, оставляя на губах солоноватый вкус. — Все равно я была не права, потому что сказала это только для того, чтобы сделать больно в ответ, — Настя чуть расслабилась, поджимая под себя ноги, а затем тяжело вздохнула, — Руслан, — и резко замолчала, только через мгновение спустя добавила, — Можно тебя обнять?       Голубые глаза заглянули в его снизу вверх, пока сам парень в немом оцепенении кивнул, пытаясь вспомнить, с каких пор им нужно было спрашивать разрешение на объятия.       Настя, не вставая с кровати и оставаясь на коленях, осторожно обхватила его за шею, уткнувшись носом в изгиб плеча. Руки Руслана сами собой прижали ее крепче, словно компенсируя ту неуверенность, с которой обнимала она. Но под ребрами болезненно царапнуло воспоминанием, что раньше за этим всегда следовал поцелуй.       И воспоминание отозвалось осознанием того, что он совершенно не помнил, когда в последний раз по-настоящему целовал девушку, которая была его семьей. Не в щеку, не в висок, а именно губами в губы, жадно или страстно, трепетно или нежно. Этого не было в Казани, не было в Самаре, не случалось и в Петербурге во время ее перерывов от тура.       Шатен сильнее прижал ладонь к ее спине, зарываясь носом в светлые волосы, но границы времени стирались, даты путались, и в памяти вместо прошлого зияла холодная яма. Он помнил вкус ее губ, помнил ощущение мазкой помады на своей коже, но не мог восстановить в голове момент последнего касания. Он же целовал ее, не мог же не целовать ту, с которой живет столько лет. Но когда это было? Месяц назад? Два? Или дело было вовсе не в месяцах, может, он просто перестал замечать, как поцелуи превратились в очередную галочку в негласном списке «семейных обязанностей».       Настя дышала ему в шею, знакомо до мурашек, которые так и не пошли. Вместо них было только это царапанье внутри, будто он все еще ковыряет ранки, даже когда руки заняты. — Слушай, — ее голос вырвался с хрипотцой, будто она плакала. И Руслан по инерции отстранился, заглядывая в ее глаза, в которых не было ни капли влаги, но можно было захлебнуться отчаянием, — Я не хочу расставаться, потому что кем я буду, если брошу любимого человека в такой период жизни? — она вновь неловко улыбнулась, ведя к теме, которая никак не хотела соприкасаться с его сознанием, — Но… может, нам взять перерыв? — Чего? — пальцы затрясло еще сильнее, и парень нервно вцепился в рукав ее футболки. Не дернул к себе, а просто нашел опору, чтобы унять мандраж, — Мне съехать? — если он съедет, она отстранится еще больше. — Нет, Руслан, но… — Настя вздохнула, сама подрагивая плечами, — У нас двухкомнатная квартира. Ты можешь спать в студии.       В груди что-то сорвалось и рухнуло с глухим шумом. Вот к чему была эта оборонительная поза, вот к чему все эти подводки. Она заранее знала, чего хочет, готовила и репетировала это в своей голове.       Но стало легче, что его не бросают, но и страшно, потому что звучало как начало конца. — В студии? — повторил он монотонно.       Настя кивнула и чуть отодвинулась, будто позволяя вновь увидеть ту самую «привычную красоту», которую он разглядывал в такси. — Я не против. А что это меняет? — Руслан сам не знал, зачем спрашивает, но осознавал, что ему больше не придется тихо лежать рядом, пока его мучает бессонница. Больше не придется притворяться в темноте, что все нормально. — Просто я не могу больше издеваться над собой, — тише шепнула блондинка, опускаясь на кровать, — Руслан, пойми, я люблю тебя. Но мучить себя твоим состоянием, укладывать свою жизнь только на твою апатию, которую ты сам себе не признаешь… я больше не могу. Тур Дани закончится, и я не хочу жить так. Не хочу возвращаться в постель к человеку, который ко мне сейчас ничего не чувствует.       Руслан смотрел на нее и понимал, что возразить нечего, только молча двинулся в сторону, чтобы взять свою подушку.       Она произнесла вслух то, что он сам боялся признать даже в те три часа ночи, когда слушал ее ровное дыхание или тишину квартиры. Он действительно ничего не чувствовал ни к ней, ни к себе, ни к ним. Только апатию и сосущее чувство несправедливости, которые заполняли тело, вытесняя все живое. Но было еще кое-что, из-за чего он не мог с ней согласиться. — Руслан, ты не злишься? — отвлекая его от мыслей, Настя виновато проводила его взглядом. Парень уже стоял в проеме, прижимая к себе аккуратно сложенный плед и подушку, — Просто если у тебя есть идеи получше, я буду рада их услышать. — Нет, все в норме. Наверное, так будет лучше, — он качнул головой, старательно улыбаясь ей, — Спокойной ночи. — Спокойной.       Руслан скользнул по прихожей, переходя в студию, где всегда было чуть прохладнее, чем в остальной квартире. Кинув подушку и плед, он рухнул на диван, чувствуя, как мышцы спины с благодарным стоном расслабляются. Кожаная обивка дивана холодила кожу через футболку, навязчиво помогая чувствовать границы собственного тела, которое за день будто превратилось в фантом.       В темноте мысли стали четче, и под ребрами снова заскребло, будто пальцы сами нащупали свежий край. Настя только что подарила ему новую ранку своим «ничего не чувствуешь», а он уже охотно тянулся, ковырял, пробовал на вкус, и оттуда потекло что-то теплое. Руслан не хотел это останавливать, хотел понять, что это, и в этот момент память услужливо подсунула Казань.       Усталый, донельзя пьяный, рыжий выскочка, рассказывающий что-то про заброшки. Его тупой, сбивчивый смех, заплетающийся язык, но самому тогда почему-то захотелось улыбнуться. Руслан списал это на чужой город, на смену обстановки, но сейчас, глядя в потолок, снова подумал об этом, будто не мог не думать, потому что ночью в Казани, кажется, было не пусто, а как именно — не объяснить.       В абсолютной тишине квартиры мозг начал генерировать собственный гул, вибрирующий где-то в районе переносицы. Руслан мотнул головой, отгоняя ненужное, перевернулся на бок и перехватил телефон, разблокируя его. Глаза уткнулись в экран, и он вдруг перестал думать, только смотрел и чувствовал, как внутри, где только что скребло, становится чуть теплее. Заставка экрана погасла сама собой, он даже не стал трогать экран, просто отложил телефон и закрыл глаза.       Накопленное за день напряжение в шее и плечах превращалось в пульсирующую боль. И в какой-то момент рука резко, бесконтрольно дернулась, ударившись о спинку дивана, но парень даже не шевельнулся, чтобы потереть ушибленное место. На удивление, на неудобном диване в студии навалилась мышечная усталость, отчего Руслан только плотнее закрыл глаза, замечая яркие вспышки в такт участившемуся пульсу. Хорошо бы сейчас выпить, хотя бы чтобы провалиться в сон без этих вспышек.       Нужно будет не забыть в двадцатых числах про поездку к врачу. Интересно, а Настя напомнит миллион раз о записи или теперь это будет полной отстраненностью, будто они расстались? Руслан уткнулся лбом в прохладную в спинку дивана и криво усмехнулся.       Казалось, его девушка уже спала, но мысль о ее ровном дыхании вызывала колкое чувство вины, смешанное с облегчением от того, что между ними сейчас бетонная стена. Хотелось прекратить раскладывать себя на составляющие хотя бы до утра. Мысли уже теряли очертания, расползались, смешивая Казань с металлическим привкусом во рту и чужим смехом. Где-то на периферии сознания еще теплилось что-то, но тело больше не слушалось, позволяя себе наконец уснуть.              К утру в воздухе поплыла молочная дымка, мягко очерчивая резкие края крыш. Ночь принесла долгожданное облегчение, позволив утру встретить город плотной стеной тумана. После вчерашнего пекла хотелось протянуть руку и коснуться этой влажной прохлады, чтобы окончательно стереть память о зное.       В голове после Казани было тягуче пусто, будто Даня не накопил новых воспоминаний, а нечаянно стер все предыдущие. Во всех городах он тащил за собой это гнетущее осознание, что родной город стал абсолютно чужим, настолько, что туда больше не хотелось возвращаться. И с приездом в Петербург, в свою студию-квартиру, вдруг стало по-настоящему хорошо. Любимая кровать, компьютер под боком и эта молочная завеса за окном. Он курил, стряхивая пепел в пепельницу, банку из-под кофе, и наблюдая за тем, как город нехотя просыпается.       Обычно залитый резким серым светом двор сейчас утопал в тумане. Нужно было ехать на лейбл, но хотелось весь день простоять вот так, увлеченно разглядывая пустоту. Мысли старательно копались вглубь, переплетая детские воспоминания о Казани с подростковыми глупыми ошибками, а затем разбавлялись образами коллег и лейбла. Даня поморщился, затягиваясь глубже, и резко закрыл створку окна.       Будто после всех происшествий открылось второе дыхание, а Даня решился сесть за руль своей машины, которая, казалось, совсем забыла о его существовании за время тура. Он выехал со двора и с медлительностью, дарившей медитативное удовольствие, поехал по знакомому маршруту. Туман еще держался, окутывая улицы и делая привычные очертания домов и мостов размытыми. Было в этом что-то такое правильное, такое, что мир вокруг казался таким же нечетким, как собственные мысли.       Даня ехал не спеша, останавливаясь на каждом светофоре и пропуская редких пешеходов. Сегодня вообще не хотелось ничего, даже спешить. Он проезжал мимо знакомых вывесок, даже не прибавляя скорости. В полном умиротворении добрался до офиса, припарковался и просто замер, глядя на входные двери.       В какой-то момент голубые глаза уследили знакомую пару. Руслан открыл дверь, пропуская Настю в здание офиса, и Даня почему-то невольно улыбнулся. Сам не понимал причины, но списал это на то, что хоть у кого-то все налаживается. После чужой ссоры в Казани, после всего, что он сам случайно увидел и услышал, было даже приятно наблюдать эту обыденную сцену: двое, которые, несмотря ни на что, все еще заходят в одну дверь вместе.       В кабинете Никиты было душно, а все умиротворение осталось вместе с молочным туманом за пределами. Даня только переступил порог, а его уже перехватили, припоминая и ту злосчастную ссылку, и сорванные тайминги, и, конечно, оставленную в Уфе аппаратуру. Никита вел себя как карикатурный начальник, чье терпение лопнуло, и парень послушно кивал, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение за роль козла отпущения за ошибки всей команды. Кивал и чувствовал, что его правда никому не нужна, что проще согласиться, чем доказывать.       Настя сегодня была сама не своя, от собранной блондинки, которая виртуозно разруливала любые кризисы, осталась только оболочка. Она была слишком дерганой, вступала в перепалку с Никитой по любому поводу. Рыжеволосый наблюдал за ней, отмечая красные глаза, наспех собранные в пучок волосы, пальцы, нервно барабанящие по столу. Она выглядела как человек, который не спал неделю.       Но странным было другое, Настя защищала Даню, почти отчаянно отбивая каждый выпад Никиты в его сторону, будто пыталась загладить какую-то вину. — Понял уже, — Никита сложил руки на груди, устало глядя на девушку, будто она была самым сложным пунктом в списке его проблем, — Последняя тема. Что с Самарой? — Концерт провели, митки тоже. Что ты хочешь услышать? — Настя резко обернулась к Дане, и он в очередной раз поразился ее изможденному виду, — Клоунада явно не относится ни к туру, ни ко мне, — и вновь взглянула на Никиту, — Тем более, Никит, ты не первый день работаешь в этом цирке. Стоило уже привыкнуть. — Дань, — «начальство» перевело взгляд на него, устало выдыхая, — Я уже у всех спросил, но контекста так и не понял. Хотя бы ты скажи, что было перед концертом в Самаре?       Кашин не то чтобы принял пассивную позицию в этом разборе всех проблем, сколько был внутренне согласен со многими пунктами обвинения, а потому сейчас просто пожал плечами, стараясь придать лицу максимально невозмутимое выражение: — Руслан пояснил за задержку перед публикой. Все же хорошо, — он не стал уточнять, что значило «пояснил», а особенно то, как Руслан вышел на сцену и снес какую-то чушь, которая каким-то чудом оказалась извинением.       Даня вдруг поймал себя на мысли, что теперь тоже прикрывает и выгораживает Руслана, но не стал искать в этом выгоду, не стал анализировать этот внезапный сдвиг в лояльности. Просто так было… будто бы правильнее.       Если бы он начал распутывать произошедшее в Самаре и Казани помимо тура, пришлось бы признать, что тот, кого он презирал, оказался таким же запутавшимся, что враг больше не враг. Но кто тогда? Друг прозвучало бы слишком громко, и потому легче было принять все это как данность. — Вы в итоге писали трек? — с недоверием уточнил Никита, будто пытался поймать на лжи, — Мне казалось, что вы не особо сработались. — Пока не обсуждали, — увиливая, ответил парень, глядя ему прямо в глаза. — Чего ждете? — и Даня метнулся коротким взглядом к Насте, которая сейчас не принимала ничью сторону, а будто и сама задавалась этим вопросом, — Не намекаю, а прямо прошу, чтобы вы решили этот вопрос, — Никита говорил устало, без привычного раздражения, и от этого становилось только хуже, — Вы оба уходите от ответа. Можно мне без этих игр в детские ясли, пожалуйста? — он провел ладонью по лицу, и такой жест у него проскользнул впервые. Никита редко позволял себе проявлять слабость, обычно держался ровно, говорил четко и по делу. А сейчас смотрел куда-то сквозь них, будто перебирал в голове список проблем, который только что стал длиннее на пару пунктов, — Я все понимаю, — добавил он уже тише, — Но субординацию как-то выстройте. Потому что аудитория ждет, а я до сих пор не могу дать огласку ситуации. — Решим, — выдохнул Даня, сам не понимая, откуда в голосе взялась эта уверенность. — Сегодня решите, — кивнул Никита, давая понять, что тема обсуждению не подлежит, — Руслан сегодня на студии? — он перевел взгляд на Настю, и та почему-то опустила глаза прежде, чем кивнуть, — Дань, реши тогда с ним вопрос. Я как раз с Настей всю бумажную волокиту закрою. — Да, без проблем.       В затылке начинала пульсировать запоздалая тревожность, и Кашин медленно побрел в сторону лестницы, чтобы спуститься на студию. Тур определенно продолжал отдаваться навязчивым эхом. Успокаивали холодные аналитические цифры, потому что больше половины пути уже пройдено, а впереди маячили всего четыре города и две финальные столицы, а за ними — долгожданная тишина, возможность запереться в квартире и не видеть ничьи лица.       Спускаясь по ступеням, Даня на автомате кивал снующим работникам, попутно опираясь перил. Удивительно, но сейчас, когда впереди маячил разговор с Русланом о треке, он чувствовал странную солидарность. Не ту дружескую близость, что была на скамейке под водкой, а скорее корпоративную тайну коллег, которые теперь молча прикрывают друг друга, а не подставляют.       Уже у входа в студийную зону Даня на секунду задумался, но все же резко дернул за ручку двери, входя в полутемное помещение.       Видимо, в студии сегодня не было никого кроме самого Руслана, который сейчас сидел спиной к двери, низко склонившись над столом в массивных наушниках. — Привет, — натянуто бросил Даня, но тут же досадливо цокнул языком и шагнул ближе.       В чужих наушниках явно что-то играло, потому что шатен даже не повернулся на звук шагов. Их общение в последнее время и так напоминало хождение вокруг да около, где каждая фраза сопровождалась взаимным подозрением в скрытом подтексте. Кашин помедлил, а затем подошел ближе и осторожно положил руку ему на плечо.       И Руслан дернулся мгновенно, машинально стянул наушники с головы, отъезжая на стуле почти испуганно. Карие глаза старательно моргали, пытаясь сфокусироваться, и в них не было ни привычной надменности, ни колкости. Только сонный, дезориентированный испуг человека, которого вырвали из глубокого сна. — Ты спал? — Даня почувствовал, как уголки губ сами дергаются вверх. Он честно пытался сохранить серьезное лицо, но этот взъерошенный вид так не вязался с образом Руслана, что ситуация казалась комичной. — Нет, — хрипло буркнул парень и тут же откашлялся, отъезжая на стуле еще чуть дальше.       Даня продолжал разглядывать его, борясь с желанием рассмеяться. Было что-то не так в том, как Руслан тер глаза тыльной стороной ладони, как его волосы с одной стороны смешно примялись после сна, а на щеке остался едва заметный след от руки. Без своей привычной брони из сарказма и высокомерия он казался живым, но все таким же ужасно уставшим. — Никита просил трек обсудить, — Даня попытался вернуть разговор в рабочее русло.       Руслан моргнул, глядя с подозрением и некоторой растерянностью, а взгляд начал бегать по помещению: — Он тебе тоже мозги вынес? — спросил он хрипло, привычно-недовольно. — Вроде того. Я ничего лишнего не сказал, если что, — Даня упорно смотрел теперь в выключенный монитор за спиной шатена, будто интересовался тем, чем был занят тот до того, как уснуть. Но, честно говоря, смотреть на это сонное лицо было физически некомфортно, тем более в стенах лейбла, где им была привычна совсем другая дистанция общения. — Я и не думал, что ты что-то лишнее скажешь, — кивнул Тушенцов, встретившись с ним взглядом глаза в глаза, — Пиво будешь? Я просто не проснусь иначе, — он помотал головой, прогоняя остатки тумана, и побрел к мини-холодильнику, стоявшему в углу у дивана. — Не, прости, я за рулем.       Шатен дернул дверцу холодильника и коротко зевнул, старательно пытаясь подавить зевок. Даня заметил, как тот машинально потер шею, и почему-то именно этот базовый, человеческий вид заставил его взгляд задержаться. А потом парень поднял большие, донельзя довольные глаза на него: — Пиво есть, — он улыбнулся как-то по-школьнически, будто хвастался добытым, и это в ту же секунду начало раздражать.       Руслан только недавно слил ссылку на тур, а сейчас стоял так, словно ничего не произошло, словно они были лучшими друзьями со времен песочницы. Даня разозлился на него, а потом и на самого себя, на эту минутную слабость, на дурацкую солидарность, на то, что вообще позволил себе увидеть в нем человека. И тот, будто считав это мгновенное изменение атмосферы, чуть прищурился: — Если тебе привычнее, могу тебя снова в кабинке закрыть, — он коротко рассмеялся, с негромким стуком захлопнув дверцу холодильника. — Пошел ты, — Даня мотнул головой, отгоняя навязчивое желание съязвить в ответ, — Так что мы решаем по треку? — он сел на стул, на котором до этого спал Руслан. И захотелось заглянуть в монитор, любопытство подмывало узнать, над чем парень работал или на чем уснул, — Никита ждет конкретики, — но вновь посмотрел на собеседника. — Погоди, — пальцы в татуировках сжали бутылку, но крышка не поддалась с первого раза. Руслан хмыкнул, провернул еще раз, сильнее, большим пальцем продавливая ребристую поверхность, — О, — и стянул крышку, но вместе с движением рукав худи чуть сполз, открывая запястье, где черные линии рисунков затерялись под тканью.       Даня только сейчас по-настоящему заметил, как много татуировок на руках парня и как хаотично они рассыпаны по телу. Руслан, казалось, вообще не замечал этого внимания, только поднес бутылку ко рту и сделал жадный глоток, довольно зажмурившись и чуть запрокинув голову.       В этот момент стоял тот самый «свой в доску» Руслан, о котором с придыханием говорила половина коллег и с которым звукари готовы были работать сверхурочно. Мальчишка, который глушит пиво вместо того, чтобы обсуждать созданную им же проблему, который ведет себя так, будто они на затянувшейся школьной перемене.       Та самая завеса, за которой Руслан для всех был душой компании, а для Дани — расчетливым врагом, сейчас приоткрылась еще на пару сантиметров. И это напрягало еще сильнее, чем их излишне откровенные диалоги о наболевшем.       Презирать или сочувствовать шатену было куда легче, чем смотреть на этого живого, взъерошенного парня с холодным пивом в руке. — Точно не будешь? — Руслан заметно проснулся, и сразу уселся на диван, все еще продолжая тереть щеки, разгоняя остатки дремоты. В движениях появилась какая-то лихорадочная бодрость, которая совершенно не вязалась с тем сонным состоянием, которое было пару минут назад. — Что насчет трека? — вырвалось у Дани раньше, чем он успел подумать. — Я же тебе писал уже об этом, — шатен прищурился со знакомой надменностью, — Хочешь писать — давай писать, не хочешь — скажи, что не хочешь. — Я это должен решать? — резко усмехнулся Кашин, опешив от такой наглости. — А кто? — Руслан откинулся на спинку дивана и снова широко зевнул.       Было очевидно, что здесь что-то еще. Дело было не в треке, не в их перемирии и не в новообразованном доверии, что-то происходило в голове самого Руслана, который казался сейчас слишком энергичным. — Ты же сам ляпнул про фит, — и карие глаза буквально уткнулись в ответ. — Ты придумал выйти на сцену. — Ты листочки мои отобрал… — Так, стоп. Ты сказал всем, что мы вместе работали на студии, ты и решай, что будем делать, — Даня смотрел на него, ощущая, как внутри закипает глухое раздражение от детской перепалки, которая не веселила только его самого. Захотелось занять чем-то руки, но он начал только нервно покачиваться на стуле. — Хорошо. Что будем писать? — вновь идиотская улыбка.       В этот момент возникла непреодолимая потребность ударить Руслана. Не со всей силы, не чтобы причинить реальную боль, а просто отвесить крепкий подзатыльник, чтобы привести в чувство, стереть эту наглую бодрость и напомнить, что вообще-то он должен быть вечно недовольным, раздраженным и предсказуемым. — Ты единственный, кто знает что-то про мой альбом, — Тушенцов подогнул ногу на диване, утыкая край бутылки о колено, — Поэтому можем для него трек сделать. Такой вариант устраивает?       Вопрос повис в студийном воздухе, и вместе с ним материализовалось нечто слишком тяжелое для простого рабочего обсуждения. Руслан предлагал ему место в своем альбоме, в том самом, над которым корпел втайне от всех, который прятал даже от лейбла. — Тебе не кажется… — Кашин нервно усмехнулся, — что сингл потом удалить легче, чем трек из альбома? — А зачем его удалять? — Причин много, — он пожал плечами, чувствуя, как стул под ним слегка покачивается, — Переругаемся еще раз, например. — Ну, можно решать проблемы старым способом, — шатен покосился на кабинку звукозаписи. Казалось, то событие отзывалось в его голове особым весельем, — Видишь, мы все проблемы после этого решили, — он хмыкнул и сделал еще один глоток пива.       Расслабленный Руслан с пивом в руке в одиннадцать утра, с этой дурацкой улыбкой пугал. Не потому что был враждебным, а потому что ему захотелось верить.       Всей своей привыкшей к худшему, насквозь скептической душой Дане хотелось поверить, что это реально. Что можно просто сидеть в студии в понедельник утром и обсуждать совместный трек с человеком, а не в гордом одиночестве, что все это не игра, не очередной способ, чтобы потом сделать больнее.       Записать совместный трек для альбома человека, который еще неделю назад был его главным кошмаром — это либо лучший ход в карьере, либо самый короткий путь к нервному срыву. — Так что насчет моей идеи? — расслабленность шатена граничила с издевательством, но в то же время была какой-то повседневной. — У меня есть пара демок здесь, — Даня недоверчиво покосился в сторону монитора, вспоминая обо всех сырых версиях и материалах, пытаясь сопоставить их с теми листами про чужой альбом. Почему-то идея работать вместе теперь звучала как что-то из ряда вон выходящее. В собственной иерархии Руслан все еще стоял намного выше, из-за чего это ленивое предложение ощущалось как слишком большая ответственность, — И тот трек, который еще в туре мучал. — Показывай, — шатен поднялся с дивана, подходя ближе со спины, но оставляя свою бутылку на полу у дивана.       Даня подсел к монитору, ввел пароль и начал рыться в своих зашифрованных папках, которые были у каждого артиста на этом компьютере. — Если про тот трек, то вот, — он нажал пробел и чуть развернулся вполоборота, краем глаза следя за реакцией.       Хуже всего было то, что некий вердикт должен был вынести Руслан, человек, чье мнение на лейбле весило больше, чем голоса многих других.       В груди поселилось знакомое чувство безоружности, потому как Даня терпеть не мог показывать недоделанный материал. Обычно он прятался за безупречным сведением, отправляя только готовые файлы, а сейчас приходилось сидеть в студии и ждать.       Руслан наклонился еще ближе, почти касаясь плечом, и оперся локтями о стол, вслушиваясь в первые же секунды: — Неплохо, — сказал он, не отрывая взгляда от экрана, — Басы перегружены. — Знаю. — И вокал где-то потерялся. — Знаю, — повторил Даня, — Поэтому и не выпустил.       Руслан замолчал, слушая дальше, переключаясь между частями трека по какой-то своей, понятной только ему логике. Он перематывал, зацикливал фрагменты, снова вслушивался, будто издевался. — Покажи другие демки, — он по-хозяйски, даже не спрашивая, перехватил мышку, закрывая окно текущей записи, — В этом я буду лишним. Он и так цельный, — а потом начал бесцеремонно пролистывать список работ, которые пылились в папке, — Что можно смотреть? — Хоть все подряд смотри.       Тушенцов, на удивление воздержавшись от едких комментариев, молча принялся один за другим прожимать файлы, будто что-то взвешивая в голове. И Даня, пожалуй, был даже рад этой тишине: лучше неизвестность, чем унижение. Куда спокойнее было сидеть в молчании и гадать, чем получить окончательный вердикт о том, что все это — зря.       Легче было сосредоточиться на ритмичных, почти гипнотических движениях чужой руки, сжимающей мышку, чем пытаться расшифровать мысли человека, чья беспощадная дотошность шла впереди него самого. — Ты будешь все от начала до конца слушать? — наконец не выдержал Даня, пытаясь разрезать это липкое напряжение, — Мы тут месяц просидим тогда. — Так я спросил, что открывать, — парень непонимающе дернул плечом. На мгновение показалось, что он снова готов сорваться в привычную раздражительность, будто Даня помешал ему сделать что-то важное. — Так а зачем ты дослушиваешь каждый до конца, а потом еще и перематываешь? — Нравится, — Руслан вновь дернул плечом, неосознанно чуть сдвинув Даню в сторону и занимая собой почти все рабочее пространство.       От недавней «мальчиковости» не осталось и следа, а о том, что всего полчаса назад шатен спал на этом самом месте, напоминали редкие, украдкой подавляемые зевки.       Даня же кожей чувствовал, как в груди ворочается это тошнотворное ожидание провала. Он все ждал рокового «но», ждал мгновения, когда Руслан выпрямится, посмотрит на него с привычным холодом и вынесет приговор: «удаляй», а потом назовет все услышанное бессвязным шумом самозванца, которому просто однажды слишком крупно повезло.       Воздух в студии постепенно сгущался, и Кашин почти перестал дышать, когда парень вдруг замер на середине одного из самых сырых, старых демо-версий. — Вот, вот, — Руслан резко отпустил мышку и встал в полный рост, закидывая руки за голову, щурясь на замершую звуковую волну на мониторе, — Это очень хорошо.       Слова, брошенные без тени иронии, без привычного превосходства или ядовитого подтекста, резанули по слуху. Лучше бы оскорбил, еще раз слил ссылку или запер где угодно, даже те события не так по нервам били. Даня сидел неподвижно, все еще ожидая подвоха, ожидая, что прямо сейчас Руслан добавит любое едкое слово, которое в один миг превратит похвалу в издевку. — Ты серьезно? — в голосе проскользнула детская, не до конца спрятанная неуверенность, — Ему куча лет. Я его еще до переезда набросал. — Сыроват, это факт. Но потенциал отличный, — Руслан наконец посмотрел на него сверху вниз, — На дропе нужно будет посильнее выкрутить и нормально свести. Зато мне нравится сама структура, — он на секунду замолчал, задумчиво прикусив нижнюю губу, — А тебе самому как? — Да… нормально, — Даня сглотнул, придвигаясь ближе к монитору, — Могу его доделать тогда. Раз… ты так говоришь. — Супер, — шатен вновь потянулся к мышке, но не стал закрывать файл, а продолжал переслушивать отдельные секунды, перематывая их по кругу.       Тот самый трек все еще глухо пульсировал в колонках, но Руслан уже начал машинально пролистывать список демок ниже. Взгляд задерживался на названиях и датах, на этом огромном «цифровом кладбище недоделанных идей», как их называл сам Даня. Карие глаза изучали экран значительно дольше, чем требовало простое любопытство, шатен будто взвешивал что-то, чего не решался произнести вслух, и это молчание начинало давить. — Когда сможешь его закончить? — После тура смогу засесть плотно, — ком в горле, мешавший последние полчаса, наконец начал рассасываться, а тошнотворное ожидание провала сменилось легким азартом, — Может, сегодня вечером посижу, но не буду обещать. — Вообще не торопись, — отмахнулся Руслан, но его взгляд снова и снова возвращался к этим десяткам файлов. Он поморщился, едва заметно дернул носом, продолжая жадно сканировать список.       Сознание грубо подтолкнуло Даню к мысли, что парень видит горы мусора, который создается в избытке, но пылится без дела. И список был очередным доказательством собственной никчемности в штамповке пачками, в засорении памяти гигабайтами, в брошенных на полпути набросках. — Если хочешь, могу тебе остальные скинуть, — неуверенно протянул Кашин, пытаясь расшифровать значение этого долгого, тяжелого взгляда, — Может, там что-то другое получше будет.       Руслан чуть отошел от стола, наконец уводя взгляд от монитора, и начал неспешно расхаживать по студии, засунув руки в карманы худи. — Не думаю, что в другом есть смысл, — он остановился, а потом вдруг неловко, почти застенчиво улыбнулся, — Но… можешь остальное скинуть. Мне правда интересно. — Спасибо, — искренне усмехнулся Даня, пока в голове уже начали выстраиваться цепочки правок: где и что подрезать, где и что изменить.       За профессиональной суетой в груди разливалось что-то гораздо более важное. Было чертовски приятно слышать это «мне интересно» от человека, который еще вчера олицетворял само высокомерие. Короткое признание собственных идей, бесконечного потока демок, которые он сам считал мусором, вдруг дало Дане право на существование в этих стенах, хотя бы на пару минут. — Эй, живые? — со спины послышался чуть звонкий голос Насти, и оба резко развернулись.       Девушка выглядела как-то загадочно-странно и улыбалась так, будто о чем-то хитрила. Сейчас Даня с легкостью сказал бы, что у нее такие взгляды бывают, когда что-то произошло, потому что таким же взглядом она смотрела тогда, когда сообщила о туре. Но собственный взгляд медленно перешел к Руслану, который застыл в легком оцепенении, а смотрел вовсе испуганно.       Это вообще не Данино дело, категорически нельзя лезть в чужие отношения и чужие разборки, но так и хотелось обронить что-то неловкое или вставить неуместное «вы чего?». Но Даня не занимал ни позицию лучшего друга, ни старого коллеги, чтобы позволить себе такие вольности. Он только чуть откатился на стуле, успев за пару секунд разложить по полочкам психологические аспекты ситуации: свое место, позицию Руслана, Насти, и, наконец, уткнулся взглядом в монитор. — Не буду удивляться, если вы друг друга не пытаетесь убить, — Настя даже усмехнулась неловко, проводя рукой по обивке двери в студию, — Но вы долго? — Закончили, наверное, — Руслан резко кивнул, принимаясь стоять как школьник на линейке, слишком ровно, — Ты уже закончила? — Да, хотела спросить… мы домой вместе или как? — Я закончил уже, — шатен едва заметно отдернулся, — Подождешь меня пару минут? — Хорошо, тогда в машине тебя буду ждать.       Настя кивнула и, бросив на них еще один быстрый взгляд, ушла, оставляя после себя новую порцию вопросов. Даня смотрел, как закрывается дверь, не понимая излишней официозности между парой. Стоило предположить, что они не помирились с Казани, но с другой стороны, они пришли сюда вместе, как вместе и собирались уйти.       Свободное пространство вокруг казалось вдруг таким огромным и пустым. Настя ушла, и вместе с ней ушло последнее напоминание о внешнем мире, оставив его наедине с Русланом и этой странной атмосферой. Тушенцов же, облокотившись о стол, молчаливо перебирал папки, закрывая их, нервно бегая глазами.       Наверное, так бывает в долгих и здоровых отношениях: когда можно сдвинуть обиды, придушив свою гордость, понимая, что вы вместе, что не расстались, а только конфликтуете. Уверенность в наличии «вместе», даже сквозь боль и разногласия, придавала всему происходящему какой-то спокойный оттенок, недоступный Дане. Он вдруг почувствовал укол, если не зависти, то острого, глухого сожаления о том, чего не понимал и, возможно, никогда и не поймет. — Ты домой? — взгляд карих глаз осторожно переместился на него, — Если тебе нужно ключи от студии оставить или доделать что-то, то… — Да не, я тоже домой уже, — усмехнулся Даня, в нервозности потирая костяшку на запястье, — Я все-таки хотел в промежутке тура немного отдохнуть, а не сразу за работу. — Идем тогда? — Руслан кивнул в сторону двери, параллельно выключая компьютер. И Даня вновь уставился на него, но теперь более прямо и вопросительно.       Вся эта напускная, почти бытовая дружелюбность… ладно бы она касалась музыки, это было понятно и логично. Но теперь, когда работа была отложена, повис немой вопрос: а дальше что? Куда «идти», просто до выхода, но зачем?       Рыжеволосый парень все-таки медленно кивнул, поднимаясь со стула и направляясь к выходу, неловко ожидая Руслана. Глаза все бегали по пространству, выискивая идеальную точку, куда можно было бы упереться взглядом, чтобы не показаться ни слишком навязчивым, ни демонстративно отстраненным.       Между ними по-прежнему висела невидимая стена, какая-то неломкая материя, которая все еще ощущалась физически. Было что-то, вышедшее из рамок открытой вражды, но оставшееся таким же некомфортным.       Уже в коридоре, пока шатен с тихим металлическим щелчком проворачивал ключ в замке, повисла та тишина, которую в нормальных обстоятельствах всегда заполняют либо пустой болтовней, либо быстрым, дежурным прощанием. Но ни один из них не сделал лишнего шага. Даня просто стоял, опустив руки, а Руслан, кажется, совершенно не торопился запирать дверь окончательно. — У тебя сигарет нет? — неуклюже оборвал тишину Кашин, не понимая, стоит ли ему ждать или все-таки уйти, — Я свои дома забыл. — А, — парень рывком вынул ключи из скважины и стянул с плеча свой излюбленный рюкзак, — У меня твоя есть, спасибо, что напомнил, — он пару секунд деловито пошарился по боковым кармашкам, что-то тихо шикая себе под нос в адрес непослушных молний или содержимого, а потом выудил пачку, протягивая ее, — Там осталась, я не стал курить. — Я ж тебе отдал, — Даня взял ее в руки, нахмурившись и смерив собеседника таким взглядом, будто тот полоумный, — Ты ее не докурил или что? — Ты же открытую отдал.       Кашин уже открыл рот, чтобы съязвить про открытую пачку «мол, извини, что не в магазине новую тебе купил», как Руслан, перехватив его взгляд, добавил чуть увереннее: — Там перевернутая была, и как-то не решился твою выкурить, закинул в рюкзак, — он выпрямился, поправляя лямку обратно, и на лице улыбка растянулась так обескураживающе нормально и просто, будто у них в порядке вещей делиться последним. — Спасибо, наверное.              Они направились к выходу, а от кончиков пальцев, все еще сжимавших пачку сигарет, к груди поползло привычное, но теперь совершенно иное чувство стыда. Только не за ошибки в музыке или лишние слова, а за собственную въедливую подозрительность, за эту вымученную годами привычку искать двойное дно в каждом жесте.       Почему-то в протянутой пачке оказалось столько внезапной искренности, что она выжгла накопленное между ними раздражение. И заставляла вглядываться еще пристальнее в поисках подвоха, но в конечном итоге вынуждала капитулировать и просто поверить.       Туман, казалось, впитался в сам город, делая воздух вязким и серым. У парковки Даня выпрямился, опираясь спиной о бок своей машины, и машинально махнул на прощание. Взгляд внимательно проследил, как Руслан сел в свою машину почему-то на заднее сиденье и уткнулся взглядом в пол. Их машина плавно тронулась с места, выехала на трассу и вскоре затерялась в плотном потоке, растворившись в тумане, в самом Петербурге.       Даня лениво чиркнул зажигалкой, подкуривая ту самую перевернутую сигарету. Он старательно пытался вспомнить, что загадывал, когда переворачивал ее. Кажется, пачка была открыта перед вылетом в Самару, и, вроде бы, прошло так мало дней, но они сдвинули внутри все, что только можно. А парень до сих пор не мог вспомнить, что именно загадал тогда.       Наверное, что-то самое банальное: «Чтобы концерты прошли хорошо, и я не оплошал». Но сейчас, стоя в одиночестве, он перебирал в памяти Самару, где Руслан извинялся, Казань, где тот был по-настоящему человечным, и сегодняшнее утро, где он искренне интересовался каждой сырой демкой. Даня будто пытался классифицировать его в голове, но тот никуда не вписывался.       Не друг, не враг, не коллега. В каждой из этих ролей Руслан был либо слишком велик, либо ничтожно мал. С коллегами не делятся подобными проблемами, не вспоминают детство и не ищут «точку понимания». Но ведь и друзья не начинают с подстав, друзьям доверяют, они искренни, а не щурятся в подозрениях, выискивая скрытые мотивы. И уж точно не «знакомый», потому что знакомых выветривают из памяти, а Руслан, казалось, въелся в сознание, требуя постоянного, изматывающего анализа.       Даня вновь затянулся, вдыхая влажный дым, и почему-то подумал о том, что в странной паре, которая только что уехала, за рулем всегда сидела Настя. В голову пришло суетливое напоминание, что нужно просмотреть все записи своих сырых треков, а затем пришло и холодное осознание, что Руслан так и не занял в его голове четкого места.       Вдруг мучительный анализ сдвинулся, став ненужным. Сигарета, догорев почти до фильтра, упала на темный асфальт и зашипела, гаснув в луже. Слишком много внимания и мыслей для человека, который, по сути, не должен был на него влиять. Даня выдохнул, чувствуя, как внутри наступает пустая тишина, и дернул ручку двери машины. Не нужно было больше враждовать, не нужно было искать глубокие смыслы там, где их, возможно, нет.       И, заводя двигатель, парень напоследок сверился со своими мыслями, подводя черту. Перестать быть врагами — было достаточно, чтобы выдохнуть, чтобы закрыть эту главу и наконец поехать в сторону дома.       Вязкий туман осел лишь к вечеру, медленно растворяясь в тусклых, подернутых желтизной огнях города. На улице было до неприятного прохладно, воздух, напоенный влагой петербургских каналов, пробирался под одежду, но при всей своей колючести казался удивительно свежим. День наконец-то отпускал, провожая тени по мостовым, а разум теперь плавно расслаблялся, отдаваясь тишине и вечерней прохладе. — Я буду доставку заказывать сейчас, часть продуктов закончилась. Тебе что-то нужно?       Руслан лениво обернулся от рабочего стола, на дверь… теперь своей комнаты? Он резко смутился, опешив от собственной неловкости, словно гость, который не до конца понимает, где заканчивается гостеприимство и начинается собственная территория, но потом лишь дернул головой отрицательно, сходясь взглядами с Настей.       Она уже получила ответ на свой вопрос, но все равно стояла здесь и устало опиралась о дверной косяк. В ее домашней одежде, в полуприкрытых веках, за которыми пряталась вселенская тоска, читалась такая прозрачная усталость, что ее хотелось не замечать, лишь бы не чувствовать вины. — Ты что-то ел? — ее голос прозвучал еще отчаяннее, чем весь внешний вид. — Да, там вчерашние остатки были в холодильнике, — шатен чуть сглотнул, ожидая хоть какой-то своей же реакции, — Ты спать скоро? — Доставку дождусь, — слабо кивнула она, почти не размыкая губ, — И пойду.       Они замерли, удерживая этот хрупкий контакт взглядов всего пару секунд. Оба мучительно искали, нужно ли добавить что-то важное после того, как вчера было принято решение о раздельном сне, но подходящих слов не нашлось. Настя ушла, не пожелав ни приятный ночи, ни спросив лишнего, только в очередной раз кивнула, и плотно закрыла за собой дверь.       Взгляд карих глаз вернулся к монитору, а затем скользнул к распахнутому окну, откуда доносилось мерцание огней Невского проспекта. С каждой минутой, с каждым вдохом ледяного воздуха, все, что казалось неразрешимым и катастрофически важным, растворялось в сумерках вместе с уходящим туманом.       Руслан просто погрузился в работу, методично копаясь в чужих демо-версиях треков, которые Даня скинул ему около часа назад. Спокойствие в голове было непривычным, пугающим своей глубиной, но бесконечно нужным. Все эти дни теперь укладывались в голове ровными пластами, а из колонок донесся звонкий сигнал уведомления. Данила: В итоге ту демку берем?       Пальцы машинально метнулись к клавиатуре, отстукивая по кейкапам быстрый ответ. Руслан: Я пока малую часть от остальных прослушал, но думаю, что та лучше. Данила: Если что-то придумаю, то может другое накидаю. А так посижу с ней уже после тура.       Руслан проставил быструю реакцию, выходя из диалога, и вновь жадно углубился в чужие сырые версии.       Еще утром на студии это кольнуло под горлом, возвращая к тому самому чувству, которое так больно коснулось сознания в Казани. Это была не ревность, которой он так удобно объяснял все свои выходки последние месяцы, не злость и не ненависть, не острое ощущение, что рыжий выскочка занял его место, а нечто куда более горькое и глупое — зависть. Так ведь?       Даня был настолько не уверен в своих работах, что это читалось в каждом его сегодняшнем жесте. Неуверенность плескалась через край, а выскочка метался, сомневался, боялся собственного творчества, но при этом продолжал творить. Работы были, их накопилось много, они ждали редактуры, но они существовали.       У самого же Руслана за душой остались лишь старые треки, которые можно было переслушивать до бесконечности, и тяжелая апатия, в которой тонуло все, к чему он прикасался, а на последок эта вязкость, что не позволяла сделать и шага. Он и хотел творить, и не мог одновременно. Жаждал вернуть то чувство, когда пальцы сами бежали по клавишам, когда ночи сливались в один непрерывный поток звука, когда он забывал о еде, поглощенный идеей.       Руслан провел ладонью по лицу, задержавшись на щеке, ощущая, как под пальцами отчетливо пульсировала усталость. Там, где нельзя найти подвох, остается лишь принять это или придумать новый. Ненависть точно отступила, ведь сегодня на студии он ощутил беззаботность, давно забытую за последние полгода.       А зависть, жгущая под ребрами при просмотре чужих файлов, оказалась странным, одиноким чувством. Она обитала здесь, в тишине пустой комнаты, перед монитором, но исчезала, стоило представить рыжего выскочку в реальности. Кажется, зависть требовала дистанции, требовала видеть в человеке соперника, а Даня перестал им быть.       Руслан смотрел на экран, слушая очередную демку, и вдруг понял, что разделил их. Не на «своего» и «чужого», а на того, кому завидовал, и того, кто просто сидел рядом на стуле, нервничал и ждал оценки. И такой сомневающийся Даня, уже не выскочка, казался не столько слабым, сколько до боли понятным, а если честно, то похожим.       Мысли в голове начали складываться, рассыпаться и вновь обретать форму, пока, наконец, не стало очевидно главное: Даня — это новое.       Не коллеги, которые душат своей заботой и бесконечными напоминанием произошедшего, отчего хочется запереться и не выходить. Не друзья, которые помнят, каким он был, и каждый раз невольно напоминают о том, что пора возвращаться к прежнему ритму. Не Настя, которая обволакивает тревогой, обязанностями и попытками спасти его от самого себя. Что-то другое, чему нет названия, но что заставляет хранить чужие перевернутые сигареты в рюкзаке. Что-то, ради чего хочется перечертить границы.       Прошлое, эти полгода, сорванный концерт, вязкая апатия тянули назад, не давая вздохнуть, а Даня подвернулся так удачно, ведь не принадлежал ни к тому тяжелому времени, ни к тем людям, что знали его прежним, будто был здесь и сейчас. С ним можно было обсуждать музыку, а еще вспоминать детство и делиться историями, которые он рассказывал всем по миллиону раз, но ему впервые.       Руслан откинулся на спинку кресла, вглядываясь в потолок под размеренный электронный ритм трека. Мысль пришла неуловимо, но сразу встала на место, словно ждала его там все это время. Если только рядом с выскочкой удавалось не тонуть в собственном равнодушии, то он сам был готов наплевать на некоторые условности.       Кажется, в детстве все было проще, потому что стукнул лопаткой по лбу и сразу понял, что сделал не так. А потом идешь в киоск, покупаешь новые карточки, протягиваешь молча, смотришь в глаза. И все, обида замята, дружба скреплена общим секретом от родителей, а шрам под волосами остается маленьким напоминанием.       Но как люди заводят дружбу в зрелом возрасте, если специально «стукнули лопаткой» изначально? Если вместо карточек были слитые ссылки и запертые кабинки? Если вместо детской драки на песочнице — три месяца ненависти, подозрительности и взаимных провокаций? Если не просто ударил, а раз за разом искал и находил новые способы сделать хуже?       А если ранка не на лбу, а где-то глубоко, и не у другого, а у самого себя? Как принести «карточки», если не знаешь, что можно предложить, чтобы загладить то, что сделал?       А сейчас вдруг оказалось, что ранки — одинаковые, будто от одной «лопатки». И когда это стало понятно, ковырять стало нечего. Осталось только пытаться рассмотреть чужую рану, узнавая свою, и стоило протянуть не карточки из киоска, а перевернутую сигарету.       Может, в зрелом возрасте дружбу не заводят? Может, ее искусственно создают? Как в Казани на скамейке, как в студии с чужими треками. Как сейчас, когда понимаешь, что готов отдать карточки из киоска, лишь бы тот, кого ты стукнул лопаткой, оставил тебе беззаботность и стер личную пустоту. И не важно, что сначала была война, важно, что теперь хотелось мира.       Руслан сейчас смотрел на экран, который погас из-за долгого игнорирования, и не мог объяснить, что именно держит его перед чужими работами. Все, что он знал о том, как выстраивать отношения, работало только в детстве. Сейчас все было сложнее, но было и желание, которое он не сумел называть. Наверное, это и есть желаемая дружба?       Желание дружить, когда легче дышится, когда исчезает это дурацкое ощущение, что застрял навсегда, когда тот, с кем воевал, вдруг становится единственным, с кем не хочется воевать. А рядом с Даней в голове становилось свободно, и с ним он наконец перестал чувствовать себя запертым в том дне, который никак не мог отпустить.       Дани не существовало полгода назад, как и сорванного концерта, как и гнетущей апатии, как и всего остального по длинному списку личной тюрьмы. И вдруг ему этого одного «понимания» в их тандеме стало недостаточно, потому что хотелось дружить.