Авторское право

Четырнадцатая глава

«Интервал»

      Пролистывая бесконечную ленту коротких вертикальных видео, Даня с каждой секундой сильнее закатывал глаза на очередного псевдо-эксперта по личным границам, потом на псевдо-психолога, вещающего о токсичных связях.       Подобное занятие, впрочем, вполне коротало время в бесконечной дороге, пока в салоне минивэна царила привычная суета. На заднем ряду раздавалось чье-то мерное сопение, но тишину этот звук не создавал, потому что спереди не затыкался Ваня. Тот что-то активно и с жаром показывал световику, тыча пальцем в ноутбук, и уже через минуту они вдвоем, сгорбившись над маленьким экраном, тихо посмеивались.       Голубые глаза снова скользнули по экрану телефона, в очередной раз закатываясь от очевидной глупости транслируемого контента. Даня искренне желал обновить алгоритмы рекомендаций, чтобы избавить себя от этого, но пальцы против воли замирали на одном и том же: очередная «экспертка» с безупречным макияжем разливалась о том, что все наши выборы — лишь эхо детских травм, а все отношения заключены в паттерны: женщины бессознательно ищут в партнерах отцов, а мужчины — отражение матерей.       От скуки парень на секунду позволил сознанию нарисовать фантомный образ, какую-то собирательную, идеально сложенную девушку, какие тысячами мелькают в соцсетях. Но стоило мысленно наложить на этот «идеал» снобистскую манеру общения матери, нервозные движения и вечную, доведенную до абсурда усталость, как внутри все тут же сжалось в глухом протесте. Он судорожно тряхнул головой, отгоняя наваждение, и ощутил, как в районе ребер зажгло. «Спасибо, не надо», одной такой фигуры в его жизни было более чем достаточно, и воспроизводить этот сценарий в своей спальне казалось худшим из возможных.       Парень с силой смахнул очередное видео, чувствуя, как внутри ворочается необъяснимое раздражение, от которого не спасало даже монотонное покачивание минивэна. Дорога из Краснодара до Волгограда тянулась нудно, лениво и муторно, но вместе с тем неимоверно хорошо. Волгоград был последней точкой в списке городов, после которой оставались лишь столицы, и эта близость финиша позволяла наконец-то сладко вытянуться, сбросив с плеч накопившееся оцепенение.       Если рискнуть обернуться назад, можно было бы даже поймать себя на странном чувстве гордости: первый настоящий тур прошел вполне достойно. Среди глупых шуток и бесконечных психологов в ленте то и дело мелькали нарезки поклонников с его концертов. Было до странности непривычно читать комментарии, где люди искренне восторгались, а еще листать бесконечный архив видео, снятых в самых разных концах страны, даже с разных точек площадок.       Но на тур стоило если оборачиваться, то только вполоборота. Если позволить самому себе увидеть картину целиком, в фокус неминуемо попадет весь тот хаос, который он старательно вытеснял. Вспомнятся и та слитая ссылка, и задержка в Самаре, и забытая в Уфе аппаратура. Этот список неудач был бесконечным, и в него категорически не хотелось добавлять еще и события, которые имели для него куда более личный вес, вроде встречи с матерью, отстраненность «старых» друзей и эту странную нормализацию отношений с Русланом.       Последнее тянуло за собой такой шлейф вопросов, что Даня предпочел бы просто заблокировать этот сектор памяти. Для самого себя этот вопрос был закрыт, как прочитанная книга, в которой финал оказался неожиданно удовлетворительным, хотя вполне предсказуемым. Вражда осталась где-то в самарской пыли и казанских скамейках, там ее и выплеснули, и переросли, и, наконец, похоронили. Теперь между ними была чистая страница, которую Даня назвал бы «концевой», которую с облегчением бы перелистнул, закрыв эту книгу. Просто работа, просто сотрудничество двух людей, которые перестали друг друга ненавидеть, и просто коллеги, как с остальными ребятами с лейбла.       Однако Руслан будто решил продолжать издеваться, потому что иначе его нарисованную дружбу описать было нельзя. Еще с той встречи на студии, с обсуждения совместного трека началась эта показушность, а потом продолжилась в аэропорту, когда Руслан вдруг приехал проводить Настю на самолет до Нижнего Новгорода.       И их совместное курение, их ленивые, небрежно брошенные шутки, пожелание удачи — все это на той самой «концевой» странице будто дописывало мелким шрифтом какие-то намеки на дилогию, где главный герой прошел все муки, но автор, подмигнув, начал нашептывать ему, что финал был лишь началом. — Что делаешь? — от мыслей отвлек тихий шепот Насти.       Парень чуть улыбнулся, осторожно убирая с сиденья рядом с собой сумку на пол: — Ничего, — он отвечал вполне честно, потому что занятие, состоящее из бесцельного листания ленты и самокопаний, не могло считаться чем-то значительным, — Садись.       Настя села рядом, чуть зевая, смотря как за окном проносится ночной пейзаж: — Последний концерт, ты рад? — Вполне себе, — парень облокотился головой о кресло, блокируя телефон в руках, и повернулся к девушке, — А ты? — Вполне себе, — усмехнулась блондинка еще более вымученно, — Если бы не личные проблемы, то была бы вообще счастлива. — То же самое.       Даня отдернул себя на фразе «то же самое», испытывая странное чувство дежавю. И будто в издевку на экране высветилось сообщение от Руслана. Что ему вообще посреди ночи нужно и зачем? И почему именно сейчас, когда рядом сидела Настя, которая мгновенно вскинула брови, заметив уведомление.       Мерзко-липкое раздражение прошлось от рук до груди, что захотелось резко выдохнуть через мат сквозь зубы. — Ладно, не мешаю вам, — чуть улыбнулась девушка, и ее взгляд стал абсолютно нечитаемым. Таким, что Даня, даже если бы очень захотел понять, все равно бы не смог. — Насть, — чуть недовольно, без какой-либо субординации бросил Кашин не в своем тоне, — Все хорошо?       Девушка уже стояла в проходе минивэна, между креслами, легко придерживаясь за спинку переднего сиденья. Она снова улыбнулась своей зашифрованной улыбкой.       Казалось, что Даня — ее парень, и он сделал что-то не так, а теперь по примитивности должен был разобраться в ее эмоциях. Только вот он ничего такого не сделал, кроме того, что получил сообщение от ее же парня. — Не понимаю вашей дружбы, — чуть нахмурившись, она вдруг наклонилась ближе, теперь опираясь локтями об оба кресла, — Либо ты что-то на стороне продумываешь, либо он… Но дело не мое.       Даня хотел добавить, что у них и нет никакой дружбы, но девушка уже прошла к своему месту.       С Настей всегда так. Кашин усвоил это правило: она всегда начинала разговор на какой-то искренней, открытой ноте, но резко обрывала словами «не мое» или «не твое дело», а затем либо замолкала, либо уходила.       Никита вообще говорил, что ее именно «побаивается», только сейчас было важно не это. Важно было поведение концертного менеджера, с которым, вероятно, предстояло работать еще не один год. А последнее время ее манера была какой-то специально загадочной, но не кокетливой, а холодной, и так абсолютно со всеми.       Даня нахмурился из-за всего сразу, когда все же прочел то сообщение. Руслан: Я вам голубь почтовый?       Во-первых, на будущее, стоило бы открывать сообщения Руслана сначала предпросмотром, и это нужно было записать себе на подкорке как правило. Во-вторых, что можно ответить на такой бессмысленный и бесконтекстный вопрос? И, наконец, само сообщение было слишком очевидно-выпрашивающим следующего ответа. Данила: Кому «вам»? Руслан: Слава тебя на День рождения позвал, попросил написать. Данила: Я же в туре. Данила: А когда у него? Чтобы я поздравить не забыл. Руслан: Девятого мая, ты опоздал с поздравлениями дней на десять. Руслан: У Славы своих дел по горло, поэтому он решил провести небольшую тусовочку со своими, как раз все будут в городе. Данила: Ладно, спасибо.       Стоило ли писать Славе запоздалые извинения и поздравления посреди ночи? Даня устало обвел взглядом полутемный салон минивэна, на секунду вспыхнув раздражением: почему никто из команды не сказал? Хотелось спросить, хотелось выплеснуть эту досаду на кого-то, но вместо этого парень бессильно уткнулся в экран телефона.       Не вникая в контент, он начал бессмысленно листать ленту, чувствуя, как внутри разрастается колючая вина. Со Славой у него, если не было глубокой дружбы, то имелась хотя бы прочная, приятная основа, а теперь вина буквально резала по горлу.       На кончике языка вертелась иронично-горькая шутка — что-то про то, что именно поэтому у него и нет друзей.       Очередная «экспертка» вдруг пробила его рассуждения приторным голосом в наушник, и Даня, казалось, был готов психануть еще больше. Нужно было срочно обновить алгоритм рекомендаций в ленте, желательно сделать это прямо сейчас. Требовалось хоть что-то другое: хоть до одурения одинаковые видео, хоть запись с концерта, лишь бы не деградировать от тупости собственной ленты и людей, слепо верящих в этот поток псевдознаний.       Тут же женщина вставила какое-то умное слово «репрессия» и продолжила: нельзя заталкивать проблемы, ведь даже если сознание забудет причину, вечная тревожность будет преследовать изо дня в день.       Вся эта проработанность уже тошнотой в горле стояла, отчего Даня в миллионный раз за последние два часа закатил глаза. Люди действительно достаточно взрослые, чтобы продолжать бегать от проблем или «заталкивать» их, как выразилась женщина, а потому парень по-умному сбросил настройки в приложении.       Теперь в ленте мелькали почти только записи с его концертов, невольно смещая одна другую. Мозг уже искренне просил найти другое занятие, потому что надоедал короткий всплеск дофамина от просмотра, но Даня убеждал себя, «еще одно видео — и выйду», а сам продолжал смотреть дальше. Палец замер, когда уведомление об отметке его ника под каким-то видео красной точкой вспыхнуло у иконки.       Он перешел, даже не успев осознать, что именно смотрит, пока перед глазами не поплыла картинка с чьего-то стрима. До жжения под кожей знакомая обстановка студии. Подписей не было, даты — тоже, но свежие комментарии не оставляли сомнений: это происходило сегодня.       В кадре, заняв изрядную долю пространства, сидел Руслан, которого за последние две недели в жизни стало катастрофически много. Шатен был будто подчеркнуто отстранен, пил что-то из стакана, уткнувшись в экран телефона, пока рядом, на диване, сотрясались от хохота Слава, Федя и, кажется, Илья. Кто-то пятый вел трансляцию, и камера то и дело дергалась, выхватывая то чье-то смеющееся лицо, то общее застолье. Даня, чуть нахмурившись, сделал звук громче, впиваясь взглядом в экран.       Значит, сейчас они там, все вместе. Воздух из легких вышел как-то рвано, с едва уловимым, горьким привкусом зависти. Парень смотрел на этот хаос, на эту шумную, перенасыщенную жизнью картинку, и в груди неприятно ныло. «Этот вечно недовольный» выглядел не просто отстраненно, а по-настоящему раздраженно, словно само присутствие этих людей тяготило его.       «Записать фит, послать или поцеловать, — смеясь, говорил Илья, на что Даня скептично цокнул, понимая, что если его и отметили, то не просто так, — Очередь чья дальше? Мы вообще кого угодно берем или только наших?»       «Руслана очередь, — кивнул Слава, а потом начал слишком довольно улыбаться, — Так, Настя…»       «Давай без личного», — внезапно возмутился Федя, дернувшись вперед. Сам же Руслан даже не шелохнулся, только продолжал смотреть в экран мобильного, выглядя так, будто все происходящее вокруг его не касается.       «Короче, Давид, Коля и Даня, — Илья не обратил внимания на протест, отпивая из горлышка пиво и лениво размахивая бутылкой, — Категории повторить?»       «Даня, который Кашин?»       «Кашин», — мотнул головой Илья по-особенному довольно. Руслан, казалось, даже не вникал в имена, в то, что идет прямая трансляция, но на долю секунды отвел взгляд от своего телефона и бросил короткое, совершенно безразличное:       «Послать, — качнул плечом он, — Не моя музыка, дальше кто?»       Кашин с резким движением смахнул приложение, блокируя телефон, но перед глазами все еще стояло едкое, пиксельное изображение, а в салоне минивэна стало невыносимо душно. Он уставился в темное окно, где придорожные деревья смазывались в бесконечную черную ленту, пытаясь унять мгновенное раздражение, колющее под ребрами.       Нужно мыслить рационально. Это пьяный стрим, вырванная из контекста фраза, брошенная на ходу. Нужно просто не обращать внимания, нужно учитывать факторы…       В смысле — «нужно»? Даня в ту же секунду отчаянно взмолился, чтобы машина остановилась на заправке, на обочине, где угодно, лишь бы выйти, глотнуть ледяного воздуха и покурить.       Правда, Руслана за последние две недели стало невыносимо много. Эта мысль навязчивым битом пульсировала в висках на протяжении всей поездки.       Каждый раз, начиная с самого начала, с их личного знакомства, приходилось прикладывать усилия, чтобы выискивать скрытый подтекст, всматриваться в двойное дно слов и действий. Абсолютно во всем, от того, как Руслан смотрел, до того, как молчал и говорил. Это надоело до такой степени, что хрупкая конструкция, в которой они якобы «похоронили вражду и остались просто коллегами», начала стремительно растворяться, обнажая прежнее, изъеденное недоверием нутро.       Лично Руслан говорил одно: звал на студию, обсуждал совместный трек, проявлял инициативу, а в итоге на стриме, на публике, бросал совсем иное. И риторический вопрос: зачем?       Вдруг вспомнилась та «экспертка» из ленты с ее «нельзя заталкивать переживания». Плевать на нее, на ее псевдонаучные советы, на этот стрим и на то, что там сболтнул Руслан. Они взрослые люди, пересекутся — спросит лично.       Даня с силой выдохнул, стараясь вытеснить из головы чужие голоса и заменить их чем-то своим. Мысли вдруг представили картинку, как вечером он выйдет на сцену в Волгограде, как сыграет последний сет этого тура, как в финале под приглушенный свет скажет пару честных слов о том, что все позади.       В списке негласных целей напротив пункта «проехать тур» наконец-то появится победная галочка. Может, стоит по возвращении самому провести стрим? Рассказать обо всем, поделиться эмоциями… нет, это потом уже, после столиц. После Москвы и Петербурга можно будет закрыться в своей квартире, отключить уведомления, задернуть шторы так, чтобы никого не видеть и не слышать. Снова перепройти пару любимых игр, заказать кучу всякой ерунды, которую давно хотел, просто как подарок самому себе за эту бесконечную гонку.       Сознание медленно погружалось в сонливую вязкость. Предвкушение тишины петербургской квартиры, мягкой постели, где никто не будет ничего требовать или доказывать, было единственным, что заставляло наконец расслабить челюсть.

«Не моя музыка»

      Даня резко дернулся, с глухим раздражением распахивая глаза. Попытка затолкнуть воспоминание о стриме в самый дальний угол сознания с треском провалилась. Он не заметил, как поток приятных мыслей об отпуске испарился, уступив место этой фразе. Попытавшись отследить цепочку рассуждений, которая только привела его обратно к этому моменту, парень тяжело вздохнул, а внутри снова разгоралось холодное пламя досады.       Самое надежное правило, усвоенное еще с детства, гласило: если проблема касается личных взаимоотношений, ее нужно откинуть как можно дальше, чтобы не касаться вовсе. Такие ситуации, нерешаемые в одиночку, лишенные смысла, не стоили ни единой нервной клетки. Даня это знал, но пальцы предательски сжимали собственные суставы до ощутимого щелчка.       Неловко открыв диалог с Русланом, он нервно постукивал ногтем по краю корпуса телефона. Написать что-то вроде «Я думал, мы закончили воевать» было бы по-детски жалко, будто Даня сам выслеживает, сидит и мониторит чужие стримы. Он с силой закусил внутреннюю сторону щеки, переключился на свой канал, лихорадочно набирая пост о том, что совместного трека не будет… и тут же стер все, осознав, насколько глупо это выглядит. С силой заблокировав телефон, он швырнул его на сумку, подальше от себя, снова вглядываясь в безразличную черноту за окном.       Показная дружба закончилась, не успев окрепнуть. Вместе с этим знанием пришло тянущее ощущение в запястье, которое он сам начал сжимать пальцами другой руки, пытаясь занять себя чем угодно, лишь бы не позволить себе снова коснуться устройства. Его задело, и задело даже не то, что Руслан что-то сказал, а сам факт публичности. Вынести вердикт по поводу творчества на аудиторию, прилюдно обесценить его, то был удар ниже пояса. Подло, нечестно и низко.       Как бы Даня ни пытался переключиться, мысли аккуратно просачивались обратно сквозь поставленную стенку, превращаясь не в самоистязание, а в бесконечный просмотр одного и того же кадра. Будто кто-то в его подсознании создал вечную гифку со звуком, которую невозможно выключить.

      Руслан, сидящий на студийном диване, лениво поднимает взгляд, произносит его фамилию, а потом скептично замолкает, добавляя: «не моя музыка»

— и цикл начинается сначала.

             За последние сутки внутренний проектор, до маниакальности обожавший прокручивать самые острые моменты, словно прикипел к той злосчастной гифке. Она крутилась без пауз, кадр за кадром, впечатываясь в сознание.       Даже в хостеле Волгограда, едва рухнув на кровать и заводя будильник, чтобы не проспать концерт, Даня не смог выключить этот бесконечный момент. Из трех отведенных на сон часов полчаса улетели в никуда: он просто лежал, уставившись в потолок и переваривая одну-единственную фразу.       На саундчеке, пока Ваня возился с настройками звука, парень сидел на самом краю сцены, бессмысленно болтая ногами. А большой палец нервно ковырял кнопку на микрофоне, то нажимая, то отпуская ее, возвращаясь к мучительному воспоминанию.       На мит-н-грите гифка на время замолкла, погребенная под шумом поклонников, но стоило ему заметить паренька в футболке с символикой прошлого тура Руслана, как все внутри предательски сжалось.       Получилось выдохнуть с началом завершающего концерта, полностью переключившись на зал и работу, которые грузом ответственности вытеснили это «Не моя музыка». Если честно, то хотелось, чтобы как только отзвучит последний аккорд в Волгограде и он выйдет с площадки, все это стало бы неважным. Но где-то глубоко внутри парень знал, что пока лично не спросит про этот момент, не успокоится. И стоило после последнего трека начать речь о проведенной в туре работе, о благодарности, как в голову так и лезло сказать что-нибудь едкое насчет той самой фразы. Но Даня буквально пересилил себя, оставляя чужой стрим повтором только в своей голове.       Вся та легкость, которую он так жадно выискивал перед «последним рывком», испарилась. Ее место заняло странное, почти болезненное предвкушение предстоящего праздника Славы. Даня уже не столько злился, сколько выстраивал стратегию.       В голове пульсировала мысль, что надо будет просто перехватить Руслана за локоть, выдернуть его из общего шума на перекур и заговорить. Без криков, без наездов, без лишних претензий, просто выстроить диалог так, чтобы вопрос прозвучал «между прочим» — мол, видел, слышал, интересно, что к чему?              За все время тура парень усвоил как минимум один факт: он невероятно скучал по мебели и родной квартире. Каждый перерыв между концертами, каждая поездка сюда почти заставляли его врываться в собственное жилище.       И после Волгограда, после последнего города, после суеты в аэропорту Санкт-Петербурга Даня, подобно коту, улегся в постель, блаженно потираясь щекой о подушку. Дома пахло привычно, здесь было хорошо, тихо и спокойно. «Дом» наконец-то стал домом. Он вернулся около двух часов назад, даже не пытаясь разложить в голове прошедший тур, никого не вспоминая. Просто лежал, разглядывая знакомую обстановку, которую видел совсем недавно, но которая теперь будет сопровождать его долгие месяцы. Если, конечно, не считать предстоящего концерта в Москве — но это событие, несмотря на его значимость, совершенно не могло омрачить того, как Даня полюбил свою уютную квартирку-студию.       Пару часов назад в аэропорту Кашин наспех со всеми попрощался, даже не особо церемонился. Только Настя махнула рукой на прощание, бросив будничное: «До завтра».       Из-за вспомнившейся фразы, быстро разрушились влюбленность в собственную постель и обретенное спокойствие. Подсознательная гифка, которая, казалось, потерялась среди других, вернулась на свое прежнее место. Даня лишь выдохнул, переворачиваясь на спину и уставившись в знакомый потолок.       Нужно было выспаться, нужно было что-то купить в подарок, а к вечеру — ехать на праздник к Славе. Список дел, казавшийся таким простым, теперь представлялся нежелательным и энергозатратным занятием. Адрес мероприятия именинник все же нашел, как написать, но Даня не съязвил, хотя подступившая к горлу ирония так и просилась наружу. Если Слава изначально мог написать напрямую, то зачем тогда было передавать эту информацию через Руслана? Мысль так и царапала по подкорке, напоминая о неловкой дружбе и том самом стриме.       Руслана, наконец-то, стало не слишком много, скорее непривычно мало. Его имя не высвечивалось на экране телефона, его аккаунты не мелькали, его фотографии и видео исчезли из рекомендаций социальных сетей, и даже в лентах новостей он не появлялся. Три дня без Руслана Тушенцова ощущались как настоящий подарок свыше, как долгожданный перерыв от постоянного присутствия раздражающего фантома. Обычно, даже если его не было видно воочию, он всегда присутствовал незримо, а сейчас исчез.       Даня будто обнулился после тура. Ночью уснул под просмотр сериала, лениво пролистав мессенджеры, а сегодня проснулся рано, с каким-то особенно приподнятым настроением. Распахнув окно на форточку, парень впустил в комнату свежий майский воздух. Впереди маячило лето, а вместе с ним — законные дни одиночества и ничегонеделания.       По пыльной студии-квартире проносилась тихая, ненавязчивая мелодия с колонок компьютера, смешиваясь с ароматом заказанного завтрака. Солнце уже вовсю хозяйничало в комнате, заливая углы медовым светом, заставляя пылинки танцевать в воздухе. Парень сидел за столом, прищурившись от ярких лучей, и медленно жевал омлет, чувствуя, как тепло погоды и кружка с кофе греют тело.       Мысли попытались развернуть привычную тревожную спираль, но Даня решительно затолкал их куда подальше, даже не дав размотаться. Слишком солнечно, тихо и хорошо, чтобы тратить это утро на то, что все равно случится позже. Где-то в груди еще теплилось то праведное напряжение, но за этим столом, под эту музыку, с этим омлетом ему не было места. Даня потянулся, откинулся на спинку стула, чувствуя, как плечи наконец-то опускаются. Все решится вечером, а сейчас можно просто сидеть.       Будто парень наконец-то оформил себе подписку на такой уровень тревожности, что хотелось решать проблемы только тогда, когда последствия окажутся прямо перед носом. От того, что он сейчас погрустит или подумает, ничего не изменится, а значит, можно было спокойно «забить».       Сам он немного удивился сознанию, обычно любящему копаться в себе, но продолжал наслаждаться утром. Тревога была, просто сегодня стала фоновым шумом, настолько привычным, что он разучился ее различать. Как тот же гул компьютера, который парень сейчас не слышал, но если бы выключил его, то немедленно заметил бы эту тишину. А сейчас и гул, и тревога не умолкали, но Даня не вслушивался, он просто выдыхал после тура.       После легкой уборки, неспешного завтрака и сборов пришло время выдвигаться. Сначала нужно было заскочить в центр города, чтобы придумать хоть что-то путное с подарком для Славы, а затем пересечь весь Петербург, чтобы добраться до нужной локации.       Парень попытался заранее разобраться, что это за место для празднования, но карта выдала лишь расплывчатую точку где-то на самом краю, среди бесконечных промзон и старых построек. Разбираться в этом сейчас, когда в голове царила такая приятная пустота, не хотелось. Даня просто махнул рукой, откладывая вопрос о прибытии на потом.       Уже перед самым выходом, когда рука машинально потянулась к кнопке питания, чтобы окончательно выключить компьютер, взгляд невольно зацепился за знакомый файл. Та самая демка висела в списке последних, укором напоминая о несделанном фите и чужих словах на стриме. Но Даня лишь хмыкнул, чувствуя холодное равнодушие. Демка, как и сам Руслан, была мысленно отправлена куда подальше. И Кашин с легким щелчком обесточил систему, погрузив комнату в густую тишину, а потом вышел за дверь, чувствуя себя подозрительно свободным.       Майский, вечерний Петербург встретил удивительной мягкостью, словно город сам был рад его полному возвращению. Высокое небо, затянутое перистыми облаками, казалось бесконечно глубоким, а воздух, прогретый за день, стал плотным и сладковатым, с едва уловимыми нотками речной свежести Невы и молодой зелени. Туристы уже оккупировали набережные и тротуары, суетились, щелкали затворами камер, таращились на вывески, но эта привычная городская толкучка, которая обычно выводила парня из себя, сегодня казалась почти домашней.       Останавливаясь на светофоре, он сделал музыку погромче, позволяя ритму просочиться в салон. Пальцы привычно отстукивали в такт по кожаной оплетке руля. Город жил своей суматошной жизнью, но Даня резко почувствовал, как же сильно он скучал по возможности просто бродить по нему, не ограничивая себя бесконечной чередой перемещений между студией, лейблом и домом.       Решение сегодня оставаться трезвым пришло само собой, поэтому можно было ехать на своей машине. Хотелось чувствовать каждую реакцию автомобиля, хотелось этой власти над дорогой ради ощущения контроля, которого так не хватало в графике, расписанном по минутам.       Даня купил машину на первые серьезные гонорары от лейбла, как символ того, что он, наконец, смог выстроить что-то стабильное, что-то личное, принадлежащее только ему. И каждый раз, садясь за руль, испытывал почти детское ликование, глубоко запрятанное под маской невозмутимости.       Машина, будто чувствуя его состояние, шла мягко и плавно, вписываясь в повороты. Сквозь лобовое стекло солнце, клонящееся к закату, било прямо в лицо, заставляя щуриться и улыбаться этому ощущению расслабленности. В салоне становилось душно, но Даня не спешил включать кондиционер. Он хотел, чтобы это тепло обнимало его, чтобы просачивалось сквозь ткань футболки, чтобы разливалось по груди, окончательно вытесняя остатки накопившейся за тур тоски. Впервые за долгое время он не чувствовал себя чьим-то проектом, чьим-то коллегой, был просто Даней, который ехал по своему любимому городу.       Машина плавно свернула с шумного потока, нырнув в прохладный полумрак подземной парковки. Даня заглушил двигатель, но не спешил выходить. Откинулся в кресле, чувствуя, как тишина осела в салоне вслед за стихшим мотором. Телефон лег в ладонь, а экран высветил время, и внутри что-то согласно выдохнуло, еще было время, чтобы все успеть. Вячеслав: Дарова, едешь? Данила: Рано же еще, но вообще буду. Вячеслав: Жду, пака!       Даня тихо усмехнулся, глядя на экран, зачем-то подумав о том, спрашивал ли Слава так каждого, или это было какое-то особенное, подтекстное сообщение, адресованное лично ему? Но мысль эта была слишком мелкой, чтобы задерживаться на ней. Ему вечером и так предстояло ломать голову над тем, как поговорить с человеком, казалось бы, непробиваемым, поэтому Славу и его подтексты пришлось отложить.       В торговом центре парень задержался дольше, чем планировал, потому что бродил между стеллажами без спешки, позволяя себе роскошь — не считать минуты. Он словно заново учился дышать, перемещаясь между рядами, где время, казалось, замедляло свой бег. Зато нашел ту самую виниловую пластинку почти случайно: Слава когда-то обмолвился о ней, споря с Русланом — обмолвился вроде бы невзначай, под шум общего разговора, но почему-то фраза осела в памяти.       Слава, конечно, не походил на преданного коллекционера пластинок, вряд ли относился к ним с тем трепетом, но какая разница?       В машину парень вернулся, когда время, отведенное себе, давно вышло. Телефон на пассажирском сиденье высветил цифры, но голубые глаза взглянули на них без привычного внутреннего рывка. Даня только хмыкнул, и вдруг стало все равно. Сегодня вообще можно было красиво плевать на все эти «пунктуальность», «разговор с Русланом», «прошедший тур».       Можно было позволить себе задержаться в этом тягучем состоянии, где время не давило, а послушно текло рядом, не требуя ничего взамен. Винилка, аккуратно упакованная в пакет, легла на сиденье, и парень завел машину, включая навигатор до места встречи.       Хотелось доехать до самого конца, до той точки, где город распадается на отдельные огни, становится почти прозрачным, растворяясь в предзакатной дымке. Но город не спешил распадаться, он постепенно сбрасывал с себя дневную суету. Высокие дома по бокам дороги, с их парадными фасадами, сменились самыми обычными пятиэтажками, свойственными окраинам Петербурга. Чем меньше оставалось времени на счетчике навигатора, тем чаще привычные мысли о предстоящем разговоре возвращались в голову.       План, который еще час назад казался логичным и простым, теперь начал обрастать колючками. В сознании, как на ускоренной перемотке, проигрывались варианты: если Руслан будет не один, если просто отвернется или избежит разговора. Даня поймал себя на том, что сжимает руль, начиная нервничать. Планирование, отвечавшее за безопасность, превратилось в пыточный инструмент. Каждое «если… то…» било под дых, напоминая, что он идет не просто поздравлять Славу, а свести счеты с фантомом, который уже несколько месяцев не дает ему спокойно жить.       Салон теперь остыл, и влажная сырость питерской ночи просочилась сквозь щели, кусая за плечи и шею. С заднего сиденья Даня дернул на себя старую кофту с замком и капюшоном, натянув ее одной рукой. Капюшон безвольно упал на лоб, и тут же появилось глупое, детское желание — спрятаться в тепле кофты, не поправляя ее. Взгляд невольно упал на зеркало на козырьке, замечая в отражении парня с взлохмаченными волосами, в натянутом до бровей капюшоне, выглядящий скорее как подросток, сбегающий из дома.

«Через пять минут сверните налево», — холодно констатировал навигатор, издеваясь над его нежеланием приближаться к этой точке.

«До конца поездки около тридцати минут»

      Даня выдохнул, чувствуя, как внутри снова разгорается эта знакомая концентрация. Он включил музыку громче, пытаясь перекрыть гул мотора и собственные мысли, но в любом случае он ехал туда, где его ждал этот чертов разговор. Машина дернулась в потоке, когда впереди загорелся зеленый, и парень, больше не улыбаясь, вдавил педаль газа, стремясь поскорее сбросить с себя этот груз неопределенности.       Отсветы лучей мелькали в окнах, и в такт этим вспышкам гифка в голове сменялась новой картинкой: он стоит напротив Руслана, хочет что-то сказать, но понимает, что любые слова сейчас прозвучат как капитуляция.       На очередном светофоре пальцы постукивали по рулю уже не в такт музыке, а в ритме той самой тревоги, что заполняла грудную клетку тугим комом. Хвосты машин впереди, вереница красных огней стоп-сигналов, казались бесконечными, подстегивая и без того накаленные нервы.       «Как дела? Что нового?» — отыграть дружелюбие, создать иллюзию, а потом, когда бдительность Руслана чуть угаснет, добавить, глядя прямо в глаза: «Да, кстати, видел тут тот стрим, что насчет того момента?» — бросить это как бы невзначай, будто между делом.       Навигатор глухо пискнул, пересчитывая маршрут из-за пробок, и женский голос из динамика сухо озвучил новое время прибытия.       Даня коротко выдохнул, чувствуя, как внутри все напряглось. Пальцы то сжимали кожаную оплетку до белых костяшек, то разжимались, и он заставлял себя смотреть на дорогу, а не на цифры часов, которые красноречиво намекали на его неприличное опоздание. Ничего сейчас нельзя было сделать, только сидеть, ждать, слушать, как за ребрами методично раскручивается тревога, от которой он так старательно убегал весь этот день.       Нужно было прекращать. В конце концов, Руслан может просто пожать плечами и ответить, что ничего не помнит, что это была просто шутка, просто стримерский поток сознания. И тогда эта поездка, эти часы в пробках окажутся бессмысленным жестом.       Даня горько усмехнулся: даже если так, он просто посидит, поздравит Славу, выдаст дежурную улыбку нужным людям и уедет домой, в свою тихую студию. Но пальцы все равно продолжали нервно барабанить по рулю, а тревога пульсировала в солнечном сплетении, не желая ни утихать, ни превращаться во что-то понятное и управляемое.

«Вы прибыли в пункт назначения»

      Район оказался еще более глухим и спальным, чем его собственный, серые коробки домов здесь давили своей массивностью. Даня заглушил двигатель, вышел наружу, накинув капюшон глубже, и огляделся. На стоянке, чуть поодаль, мелькнула знакомая машина — та самая, на которой вечно ездили Настя с Русланом.       Сердце внутри нервно перевернулось, но Даня только хмыкнул, не допуская эмоциям взять верх. Он свернул в арку, ныряя в узкий, темный двор-колодец. Стены здесь были влажными, пахло прелым мхом и старой, облупившейся краской, а в редких окнах тускло мерцал свет. Поднимаясь по лестнице, парень перешагивал через ступеньки, стараясь не сбивать дыхание и не терять настроя. Логичный, выверенный план теперь пульсировал в голове.       Лофт оказался просторным помещением на последнем этаже, залитым приглушенным светом ламп и вечернего солнца, которое уже клонилось к закату. Внутри было шумно, музыка перемешивалась с гулом голосов, воздух казался пропитанным запахом алкоголя, кальяна и чужих духов. Повсюду были знакомые лица с лейбла, еще и смутно знакомые, но и вовсе чужие, те медийные персонажи, которых парень не знал лично.       Даня скользил взглядом по самоорганизованным фуршетным столам, где кто-то уже активно расправлялся с закусками, и прошел к бару, расположившемуся у самого выхода на открытую террасу. Здесь было прохладнее, свежий воздух перемешивался с духотой помещения. Но взгляд жадно выискивал ровно одно недоразумение, которое явно обитало где-то здесь. — Привет, — Даню тут же перехватил Коля, с которым они пересекались от силы раз пять. Тот существовал в фоновом режиме их лейбла, дружил почти со всеми, но при этом умудрялся сохранять статус «сам на себя», — Как жизнь?       Дане, откровенно говоря, было не до этих околосветских бесед, которые обычно ведутся приличия ради. В голове пульсировало только одно желание, но он кивнул, изобразив на лице вежливую улыбку, и выдал пару дежурных фраз, даже не вникая в их смысл.       Взгляд в это время работал как сканер, методично вырезая из толпы лишние фигуры. Он видел чуть поддатого Славу в окружении шумной компании незнакомых парней. Заметил Федю, уверенно пробивающего путь к имениннику, и Настю, которая оживленно жестикулировала, споря о чем-то с каким-то неизвестным. — Ладно, пойду Славу поздравлю и извинюсь за задержку, — бросил Даня, чувствуя, как в голосе проскальзывает легкая нервозность, которую он не успел скрыть.       Парень кивнул Коле на прощание и, не дожидаясь ответа, мягко просочился сквозь толпу к компании. Карелин, заметив его, тут же расплылся в широкой, пьяной улыбке и, не церемонясь, крепко обнял за плечи. — О, приехал, — слишком громко засмеялся Слава, отчего Даня тут же поморщился.       Теперь, когда он стоял вплотную к центру внимания, обзор стал лучше, но недоразумение все еще не попадалось на глаза.       Слава продолжал что-то рассказывать, хлопая Даню по спине, и парень натянуто улыбался, чувствуя, как внутри все сжимается от ожидания. Он наконец протянул подарок, стараясь, чтобы руки не дрогнули от напряжения. — Слав, с прошедшим, — закивал Кашин в такт шумной манере, — Извини, что не поздравил в день рождения, честно, не знал дату. — Да вообще забей, — отмахнулся Слава, принимая упаковку и с любопытством открывая пакет. Его лицо прояснилось, когда он увидел винилку, но тут же сменилось озадаченным выражением, — Решили одинаковые пластинки подарить или вместе в магазин заезжали?       Даня чуть отдернулся, нахмурившись: — Чего? — переспросил он, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение вперемешку с каким-то странным облегчением.       Долго гадать, кто «второй даритель», не пришлось, сам понял, но еще и Слава дополнил: — Ну, Руслан тоже притащил такую же, — он пожал плечами, будто не придавая этому значения, — Но все равно спасибо. Приятные вы люди.       Даня схватился за эту информацию, как за нужный подпункт своего плана, стараясь не выдать, как сильно у него внутри дрогнул ритм сердца. — А где он, кстати? — Руслан? — Слава обернулся по сторонам, лениво осматривая шумную толпу в лофте, — Не знаю, приехал раньше всех, гад. Может, покурить вышел на террасу? Спроси у Насти, — он кивнул в сторону девушки, которая стояла неподалеку, задумчиво разглядывая бокал.       Даня медленно перевел взгляд на девушку. Подходить к ней не хотелось — после всех последних событий она стала какой-то неуловимой, будто мыслями была где-то в другом измерении. Она отстранилась от всех, и эта ее холодность, направленная на весь мир сразу, не позволяла легко наладить контакт.       Раньше он считал ее едва ли не самым близким человеком в этой компании, но сейчас между ними пролегла незримая черта. Кашин выдохнул, убеждая себя, что ее отстраненность не адресована лично ему, и, собравшись с духом, уже приготовился сделать шаг в сторону Насти, чтобы наконец раздобыть информацию и закончить этот фарс.       Чьи-то пальцы внезапно сомкнулись на его плече, а Даня даже не успел среагировать. Он почувствовал, как они продавливают кожу, не оставляя пространства для маневра. — Дань, привет, — раздался над ухом пьяный, тягучий и до тошноты невозмутимый голос.       Ткань кофты натянулась под чужой хваткой, и парень отчетливо ощутил каждую фалангу чужих пальцев, но только с психом дернул плечом. В воздухе, казалось, на мгновение стало душно, а весь шум вечеринки схлопнулся в одну точку.       Недоразумение стояло перед ним во всей своей красе: с той самой самоуверенной ухмылкой, с заметным перегаром и излишней громкостью тона. И все те сложные схемы, все выверенные «если… то…», которые он репетировал всю дорогу, разом стерлись из памяти. Вопрос, который даже не успел толком оформиться в голове, сорвался с губ сам собой, резкий и неожиданный даже для самого себя: — Ты сколько выпил?       В сознании мгновенно вспыхнула контрастная картинка из прошлого: Казань и бутылка водки на двоих. Тогда, несмотря на количество, Руслан оставался почти пугающе трезвым, а сейчас стоял перед ним, покачиваясь, донельзя довольный и откровенно пьяный в стельку. Карие глаза, обычно с недоверчивым прищуром и каплей высокомерия, сейчас подернулись той самой мутной поволокой, которая делала его еще более непредсказуемым, чем обычно.        — Много, — Руслан растянул губы в кривой, пьяной улыбке, которая в полумраке лофта вновь казалась издевательской. Он на секунду замер, словно собираясь выдать какую-то шутку или колкость, но вдруг махнул рукой, — Пошли покурим? — и не дожидаясь согласия, совершил тот самый маневр, который Даня планировал провернуть сам: крепко взял его под локоть, разворачивая и увлекая к выходу. Чужие пальцы, горячие даже сквозь ткань, неприятно впивались в руку, отчего хотелось со психом отдернуть ее, и его в целом.       Внутри закипало жгучее недоумение, смешанное с глухим раздражением, которое неприятным холодком растекалось под лопатками. Это был совсем не тот Руслан, с которым Даня вел изнурительные мысленные войны последние дни. Тот, выстроенный в воображении образ, был холодным, точным стратегом, чьи слова, казалось, нужно было взвешивать на весах, чтобы не проиграть в этой негласной партии. А этот? Даня прищурился, следя за тем, как фигура шатена нелепо дернулась, когда тот едва не оступился. Этот человек, сейчас довольный, расслабленный, пошатывающийся, пропускал ступеньки, опираясь на перила небрежной ладонью, казался воплощением какой-то дешевой несерьезности.       Даня почувствовал, как к челюсти приливает напряжение от этого «школьничества». Такое же ощущение, что было в Казани, те же манеры, что сквозили в сообщениях в мессенджере. План разговора, выстраиваемый часами, рассыпался в пыль под этой напускной веселостью, но приходилось тащиться по ступенькам на улицу, стараясь выстроить новый. Как предъявлять претензии человеку, который ведет себя так, будто они дети, прогуливающие уроки, а не два взрослых артиста с ворохом невысказанных обид?       Каждая ступенька, которую они проходили, приближала к выходу из подъезда, и Даня чувствовал, как ярость в нем переплавляется в бессилие. — Ты куда меня тащишь? — процедил он, когда они оказались на первом этаже, у двери на улицу, и дернул локоть, пытаясь высвободиться. Но хватка Руслана оказалась неожиданно цепкой, не болезненной, но такой, от которой не вырваться. — Покурить. Ты глухой? Я же сразу сказал, — бросил Руслан, даже не обернувшись, только толкнул дверь, пропуская вперед, и потом добавил, — Или мы опять воюем?       Даня буквально задохнулся от возмущения. Челюсть свело, зубы сжались до скрежета, а пульсирующая вена на виске отбивала ритм, синхронный с каждой нервной вспышкой раздражения. Ночной воздух Петербурга, ударивший в лицо влажной прохладой, вообще не остудил, а только раззадорил этот внутренний пожар.       Они теперь стояли на крыльце, и Руслан уже доставал пачку сигарет, такой спокойный, расслабленный, будто ничего не случилось, будто не было того стрима, будто Даня не ехал через весь город с одной-единственной фразой, застрявшей в голове. — Ты опоздал на полтора часа, — шатен неловко поджег сигарету, кое-как попадая по кончику. Все происходящее с каждой секундой раздражало в тысячу раз сильнее. — А ты за полтора часа и накидаться успел? — Даня вскинул бровь, снова сканируя взглядом собеседника. — За три, — и улыбнулся так самодовольно, будто ожидал какой-то похвалы.       Даня искренне не понимал, что ему теперь делать. Сказать что-то или стоять и молчать? В голове мелькнула мысль, что было бы неплохо закурить, чтобы хоть как-то заполнить паузу, но он лишь растерянно смотрел на парня напротив.       Весь его тщательно выстроенный план, вся тщательно отрепетированная речь рухнули в одно мгновение. Теория о том, как Руслан будет стоять в ноль пьяным, смеяться и вести себя как лучший друг, — такого исхода Даня даже не разгонял.       А теперь приходилось импровизировать. Только вот импровизировать с Русланом, который мог выкинуть что угодно, было затеей заведомо опрометчивой, с пьяным — тем более.              Тушенцов сделал глубокую затяжку, прищурившись на красный огонек сигареты, а потом выдохнул. Никотин обжигал горло, кружа голову еще больше, чем опьянение. Наверное, не стоило приезжать раньше всех, а потом заседать в баре, но чем еще можно было заняться? Мозг с самого утра работал на какой-то странной, повышенной частоте, вытаскивая из подсознания все мелочи, а Настино показательное игнорирование в толпе только шло на руку.       Парень физически чувствовал, как Даня сканирует его взглядом, пытаясь разгадать, насколько он перепил, что вызывало кривую, довольную ухмылку. «Много», — ответил он на вопрос Кашина в лофте, наслаждаясь его растерянностью.       Да, действительно много выпил, даже для самого себя много. Но эта неконтролируемая, пьяная откровенность сейчас была лучшим вариантом, чтобы протянуть ту самую «карточку» после «лопатки». Даже отрицать самому себе не стал — он ждал Даню. И сейчас, когда тот наконец явился, с этим вечно растерянным лицом, Руслан только действовал.       Схватил его под локоть, увлекая на крыльцо, чувствуя, как выскочка дернулся, как в нем закипает привычная злость — это было знакомо, даже уютно.       Парень выдохнул дым, наблюдая за выскочкой, пока пьяные мысли кружились в голове, складываясь в четкую картину. И адреналин мешался с алкоголем, даря опасное ощущение вседозволенности. — Ты курить не будешь? — Руслан протянул свою пачку сигарет, вскидывая бровь.       Какую еще «карточку» протянуть человеку, который сам сказал, что уже не обижается?       Если ждать, пока все само рассосется, можно просидеть всю жизнь. С детства Руслан был тем, кто ломился в закрытые двери, кто не умел ждать, кто предпочитал разбить коленку, но добежать первым. А потом наступили те полгода, когда даже бежать не хотелось, когда все, что раньше зажигало, перестало гореть, когда он просто существовал в квартире, на студии, в разговорах, из которых выпадал, не дослушивая. И он не знал, как это называлось, даже не хотел знать.       И появился Даня, сначала как враг, которого можно ненавидеть, то есть не думать о том, что внутри пусто, потому что ненависть концентрировано заняла весь досуг. А теперь как человек, рядом с которым эта пустота отступала. С ним можно было спорить, молчать, пить дешевую водку на скамейке и чувствовать свое тело, эмоции, а не только заторможенность.       И пьяное сознание в данную секунду никак не влияло на то, что и так было предельно ясно. Если только с Даней будет весело, если только он не нудит о произошедшем, то эта попытка дружбы начнется сейчас. И будет дотошно преследовать выскочку, только пусть тот возьмет сигарету и закурит, не начиная допроса. — У меня свои есть, — Даня нахмурился, но все же вытянул из кармана штанов свою пачку. Его пальцы слегка дрожали, а сам он смотрел с той неуверенностью, будто что-то скрывал. — Как тур? — Нормально, — коротко ответил парень, доставая сигарету.       Голубые глаза вспыхнули в свете огонька, но будто тот специально смотрел с показным безразличием, что раздражало до зубовного скрежета. — Я тебя понял, — голову слегка вело от алкоголя, но фраза сорвалась сама собой. Вся эта чужая неприступность каскадом разлилась по груди, — Вы все на меня обиженные, правильно. Ты на что-то тоже? — вдруг появилось легкое раздражение, отдающее прохладой по футболке, — Мы закрыли с тобой все неясности, что сейчас не так? — Действительно, — усмехнулся Кашин, и вновь замолчал, покусывая внутреннюю сторону щеки. А потом вдруг посмотрел своими глазами не растерянными, а полными явного недовольства.       Вот с этим уже было привычнее. — Слушаю. — Я с лицемерными придурками не особо в дружбу играть планировал. Руслан, что ты от меня хочешь? — Где я лицемерил? — произнести это было трудно, язык заплетался, и шатен почувствовал, как по лицу разливается жар, заставляя поддернуть глазами.       В пьяную вязкость просочилась детская растерянность от того, что его попытка дружбы выглядела как лицемерие.       Будто ему не хватало бегать за Настей последние два дня, когда та загадочно замолкала, а потом отводила взгляд. И если у нее еще были хоть какие-то очевидные причины такого поведения, то с чего выскочка вдруг встал в такую позу, было совершенно неясно. Думать и так было трудно, и он едва удержался, чтобы не покачать головой — его бы точно повело. — На стриме, Руслан, не придуряйся. Мы больше не воюем, поэтому можешь в друзей не играть, — парень отмахнулся, опираясь спиной о стену, — Закрыли конфликт, пошли каждый своим путем. — Что на стриме? — злость уже вспыхнула, а сигарета слетела к фундаменту здания.       По рукам и ногам пробежала мелкая дрожь, будто от холода, хотя воздух был теплым. В эту секунду нужен был прямой ответ, без этих идиотских игр в молчанку. — Еще лучше, — возможно, показалось, но будто Даня начал скалиться, — Нет толку это обсуждать, — точно не показалось, как Даня отдернул руку, — Тем более ты пьяный.       В груди Руслана что-то резко дернулось, обдалось градусом алкоголя и вылетело нервным смехом. Только вот смешно сейчас не было, а внутри все перекрутило от этой острой несправедливости.       Неравный разговор, потому что он загнанный в угол, далеко не трезвый, неспособный внятно объяснить, а Даня с этим своим холодным, чужим лицом отстраивает ту самую стену, которую, казалось, уже начали разбирать. — Потише, дети уже у людей спят, — вдруг из окна раздался крик какого-то мужчины, и форточка тут же захлопнулась, отдаваясь эхом по стенам-колодцам. — Руслан, — голос Дани стал на несколько тонов холоднее, как тогда, перед концертом в Самаре, будто предупреждающим, — Я не люблю лицемерие. Искренне не понимаю твоего поведения и максимально устал от нахождения с тобой на одном лейбле и в одной компании. Давай перестанем в это дружелюбие играть. Я не стану никому говорить про ссылку и тур, клянусь. И все, по рукам и расходимся?       Зрение на мгновение затуманилось, и шатен с трудом сфокусировался на чужом лице, которое теперь казалось каким-то размытым. — Я к тебе не подкатываю, но ощущения такие, будто меня отшивают, — парень резко зажмурился, сделав полшага назад. Алкоголь еще не собирался отпускать тело, но язвительность и сарказм уже заняли свои места, — Что опять не так? Мы же на студии нормально общались, обсуждали совместный трек. — А на стриме ты сказал, что музыка не твоя, — у Дани это буквально вырвалось, что было видно даже пьяным взглядом, — Я случайно заметил на нарезках, — чуть тише, но не теряя злости, добавил он, — Мне плевать, если это было по пьяни сказано, если это было случайно или в шутку. Но ты мог выбрать категорию, а не пояснять. Поэтому мне не нужна дружба с человеком, который сливает ссылки, извиняется, а потом на аудиторию принижает мою работу. — Я тебе лично другое сказал, — буркнул Руслан, чувствуя, как по спине разливается жар от алкоголя и холод от внезапной обиды, — Какая разница, что я сказал трезвым на чужом стриме? Остальных вообще касаться и волновать не должна ни моя работа, ни мои совместные треки, и так далее по списку, — слова будто спотыкались друг о друга, — Я не сказал кому-то за твоей спиной о том, что твоя музыка — херня, это было бы лицемерием, а не слова, сказанные на отвали. Я не бегаю и не мелочусь за каждой фразой, сказанной в сети.       Пьяная бравада явно трещала по швам, потому что сейчас Даня мог бы увести диалог совсем в другое, скорее обидное русло. Но ведь Руслан не очень-то помнил, что говорил на чужом стриме, а еще не понимал до конца, почему Даня так взбесился. Он же лично говорил другое, он лично слушал его музыку, а теперь слушал претензию в том, как он думал, хотя на самом деле так и не думал. — Понял, — хмыкнул Кашин, вновь затягиваясь сигаретой, теперь подпирая руки на груди.       Мир вокруг начал предательски вращаться, плавно уплывая из-под ног, а к горлу подступало наглое похмелье. Нужно было либо продолжать пить, либо вообще ехать домой, но он попытался зацепиться за картинку и вспомнить ее: стрим, студия, чужой смех.       Ему вообще в тот вечер было скучно, поэтому он приехал на студию, чтобы отвлечься от тишины дома, а потом организовались остальные с алкоголем. Тогда даже пить не хотелось, просто отвлекал свое одиночество, снисходительно отвечая, что у него нет депрессии, что все с ним в порядке, а потом ребята зачем-то решили запустить стрим, на который ему было глубоко плевать.       Казалось, имя Дани несколько раз пронеслось за стрим, но Руслан не запомнил сути, да и не считал это важным. У него свое мнение о Дане, о его музыке, свой купол, где комфортно и не скучно. Для него те слова на стриме были случайным шумом, не имеющим к их реальности ни малейшего отношения. — Прости? — Тушенцов сам понимал, что не вложил и капли искренности, а только подбирал сейчас интересующую другого «карточку».       Каждый резкий звук, даже тихий шорох, отдавался молоточком по нервам, вызывая непроизвольное напряжение в челюсти и острое желание зажмуриться. А Даня продолжал смотреть долго, выжидающе, что захотелось уже либо рассмеяться в голос, либо ударить по стене рядом. — Мне не нужно твое «прости», — в голосе показалась накипевшая обида человека, который искренне пытался дать второй шанс, а получил плевок в лицо, — За языком следи, когда речь в публичном доступе касается меня. Про себя вообще что хочешь говори.       Руслан хотел огрызнуться, сказать что-то резкое, бьющее наотмашь, но голосовые связки покрылись липким осадком алкоголя, не давая и хмыкнуть. Глаза с каждой секундой фокусировались все тяжелее, но единственным четким, неподвижным объектом оставался Даня, злой, живой, настоящий, смотрящий на него с такой интенсивностью, что начинало душить изнутри.       Все-таки вся пьяная бравада рассыпалась, оставив наедине с пульсирующей ясностью: он хочет объясниться, ему вовсе не лень — совсем не в напряг — попытаться еще раз. — Да, харош уже, — Руслан сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту, — Думаешь, я сижу и специально выверяю, как бы побольнее ударить? — он сделал глубокий, рваный вдох, стараясь перебороть дурноту, которая подкатывала к горлу волнами, а взгляд сфокусировался на Дане с болезненной честностью, — Я не помню того стрима, Дань, — было проще сжечь мосты, чем признаться, что он сам не знает, что еще сказать, — И не пытался я принизить твою работу, — продолжил он, теперь глядя прямо в глаза, пытаясь донести свою правду, — Повторюсь, лично тебе я другое говорил, я не мудак, не хочу враждовать и драться, — насколько же жалко это звучало, но в груди все тянуло и ныло, — Если ты хочешь, то я сейчас свалю, — его ощутимо повело вбок, и он чуть пошатнулся, — Но не говори, что я играю в дружбу.       Шатен на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как пульс бешено колотится прямо в основании черепа, то ли от откровенного разговора, то ли от лишних порций алкоголя. Будь он трезвее, сумел бы прочесть хоть одну эмоцию на чужом лице, но сейчас мир медленно кренился влево. Если он не найдет опору, то просто осядет на грязный асфальт прямо здесь, перед Даней, окончательно теряя остатки достоинства.       Судорожный вдох сорвался с губ, и Руслан попытался удержать равновесие, вцепившись пальцами в край кирпичного выступа, но те соскользнули. Мир перед глазами окончательно поплыл, превращаясь в серо-зеленые мазки ночного двора и смазанное лицо Дани. Парень качнулся, плечо с глухим стуком врезалось в чужое тело, и он уже приготовился к падению, но вместо этого почувствовал резкий, сильный рывок.       Кашин, до этого стоявший с видом полной отстраненности, будто наплевательски относясь к происходящему, среагировал слишком быстро. Он подхватил Руслана под локти грубой хваткой, пальцами болезненно впиваясь в плечи сквозь тонкую ткань футболки. — Вот и поговорили, — с сухим раздражением цокнул Даня, и парень, окончательно растеряв остатки координации, обмяк, позволив себе на секунду уткнуться горячим лбом в чужое плечо.       У Дани была мягкая, плотная кофта, которая казалась сейчас самым уютным куском ткани, но от нее пахло сигаретами и приторно-сладким, будто женским парфюмом. Запах навалился плотной волной, вызывая тошноту, которая привычно кольнула под ложечкой, заставляя болезненно зажмуриться и втянуть голову в плечи. — Ты… — выдохнул Даня прямо ему в макушку, но без злости, скорее с глухим замешательством, — Мне искренне интересно, сколько же ты выпил?       Кашин перехватил парня чуть плотнее, стабилизируя его, а потом помогая сесть и облокотиться о стену. У него бешено колотилось сердце, билось где-то совсем рядом, в унисон с собственным, сбившимся ритмом. — Я не помню, — с какой-то пьяной, блаженной насмешкой прошептал Руслан, так и не поднимая головы, теперь опираясь спиной о стену. Он чувствовал, как руки Дани на его локтях сжались чуть сильнее, будто тот пытался вбить в него остатки здравого смысла, даже не пытаясь посмеяться в ответ. — За водой тебе сходить? — парень переложил горючую ладонь к краю футболки над локтем, — Морозит, алкоголик?       Руслан улыбнулся такой именно конфузливой улыбкой, а потом кивнул на оба вопроса сразу.       Вдруг стало смешно, по-детски, до радостно-смешного. Тошнота и пульсирующая боль в висках все еще пытались сбить с толку, превращая мир в калейдоскоп, но все эти бесконечные рекурсии мыслей, все эти «лопатки» и «карточки», проваленные дни и концерты, слово «неудачник» — вдруг будто подошли сзади, напугали, а потом, поняв нелепость ситуации, расхохотались. — Тебе бессмысленно говорить «сиди тут», ты все равно далеко не уйдешь, — Даня казался встревоженным, его брови сошлись на переносице. И дико захотелось дернуть его за кофту, чтобы тот разделил этот нелепый момент смеха, — Я быстро поднимусь за водой, и Насте скажу. — Не надо ей. — Уверен? — выскочка поднялся во весь рост, прислушиваясь к звукам наверху, и что-то тихо шикнул себе под нос, словно матерясь на весь этот вечер.       Карие глаза смотрели снизу вверх, наблюдая, как в очередной раз он сам создал проблему, которую теперь вынужден разгребать кто-то другой. Но это совсем не тяготило, напротив, это бешено и живо веселило, до кончиков пальцев. Будь у него хоть капля сил, он бы расхохотался на весь двор-колодец, потому что ситуация была абсурдной, Даня выглядел максимально потешно в своей серьезности, и все вокруг — пьяное, мутное, липкое — было дурацким.       Выскочка вдруг рывком стянул с плеч свою теплую кофту и, не дожидаясь ответа, присел обратно на корточки, грубовато кивая головой: — Надевай, — и сам дернул Руслана на себя.       Руки непослушно пролезли в теплые рукава, но шатен вдруг поддернул носом, хмурясь в недовольстве. Хотелось пошутить про женские духи, но он вовремя прикусил язык, глядя, как Даня, все еще сидящий рядом, возится с его рукавами и настойчиво застегивает молнию на кофте. Это все было по-детски абсурдно. И все же надтреснутый, совершенно неуместный в тишине двора-колодца, с губ сорвался смех. — Что смешного? — Просто… — Руслан помотал головой, отчего мир снова качнулся, и он невольно уцепился своей рукой за чужую, — Как будто я умираю, а не просто перебрал.       Даня посмотрел со всем высокомерием, которым, кажется, только мог обладать. — Я за водой пошел, — и вновь поднялся.       Даня развернулся, чтобы зайти внутрь, но движения были какими-то слишком выдающими то, что этот «спектакль» стоит ему куда больших нервов, чем он пытался показать. Руслан остался сидеть у стены, чувствуя, как холод камня просачивается сквозь кофту, и смотрел вслед удаляющейся фигуре, не зная — смеяться ему дальше или просто закрыть глаза и позволить темноте пробраться в голову, усыпив его.       Тишина, повисшая во дворе, была такой густой, что в ней слышалось свое неровное дыхание. Руслан пытался открыть глаза, а в горле стоял этот комок тошноты, болезненными позывами отзываясь на самом корне языка. Алкоголь давал последний залп по сознанию, и в этой темноте, за веками, он отчаянно надеялся услышать размеренный стук возвращающихся чужих шагов.              Наверху все еще продолжалось веселье, перебиваясь небольшим хаосом и абсурдом. Глухой рокот музыки и взрывы чужого смеха долетали даже в прохладную пустоту коридора-подъезда. Даня проскользнул к бару, стараясь держаться поодаль от всех, чтобы не наткнуться ни на кого из знакомых, чтобы не пришлось выдавливать из себя дежурную улыбку и отвечать на вопросы, на которые он и сам не нашел бы ответа.       Самым страшным казалось столкнуться с Настей. При одном только представлении об этом внутри все дернуло, будто судорогой легких и сердечной системы. Пришлось бы оправдываться, вываливать на нее всю эту нелепую ситуацию, а потом в очередной раз слушать ее скептичное, режущее слух слово «дружба», которое она, как всегда, сопроводила бы непонимающим взглядом.              Даня уже спускался по лестнице, до боли стиснув челюсти. В руке сжимал бутылку воды, и пластик тихо хрустел под пальцами, вторя ритмичному выплеску нервозности. Внутри все клокотало злостью, диким сопротивлением нелогичности происходящего.       Он ведь видел, как Руслан заваливается, и мог бы отступить, мог бы позволить ему упасть — и, честно говоря, желание отстраниться было непреодолимым. Но пальцы впились в чужие плечи раньше, чем разум успел принять решение.       Ритм сердца, отдающий в виски, сейчас совсем не похож на то спокойствие, которое парень культивировал в себе весь день. Хотелось просто уйти, развернуться, выйти из этого здания, бросить все и сорваться домой. Вместо этого он продолжал спускаться, механически пересчитывая ступеньки под ногами.       Черт бы побрал этот вечер, этот лейбл и эту затянувшуюся игру, где Кашин окончательно перестал понимать, кто из них двоих на самом деле в худшем положении. Сам Бог, какой черт или карма принялись бы за существование Руслана. Может, полегчало бы?       Тот извинился, снова сказал что-то излишне личное, искреннее — а крыть было нечем. Карты скинулись еще в тот день на студии, еще до начала тура. Даня держал в рукаве четыре туза и бил ими, не глядя, наслаждаясь своей правотой и умением цеплять. Но цифра четыре — слишком мала для долгой партии.       Парень толкнул тяжелую дверь, выходя в промозглый двор-колодец, и тут же резко выдохнул. Здесь было все также тихо, а по стенам скользили рванные тени с отсвета неба и окон.       Сейчас он остался с пустыми руками, не считая бутылки воды, а тузы просто не работали против пьяной прямоты. Их нельзя было разыграть, потому что теперь не с кем было играть, да и Руслан больше не был картежником, который блефует. Он был человеком, у которого раскалывалась голова, которому было по-детски стыдно и которому необходим был кто-то, кто принесет воды, проверив его состояние.       Против этого у Кашина не было никаких карт, даже в рукаве, даже в голове. Только глухое, раздражающее чувство ответственности, которое он так ненавидел и которое не позволит развернуться и уйти. В их игре противник сдался, и некого теперь было обижать и побеждать.       Кашин присел напротив парня, на корточки, не до конца понимая, что именно он делает. Снова эта глупая привычка брать на себя ответственность за того, кто сам за себя отвечать не хочет. Он хмыкнул себе под нос, а потом неловким движением открутил крышечку с бутылки.       Руслан, судя по всему, задремал, привалившись плечом к шершавой кладке. Он выглядел почти беззащитно, сбившись в комок в этой кофте, которая была им обоим велика, и в тишине и спокойствии его неровное дыхание казалось до неприличия громким.       Даня помедлил секунду, глядя на него, а потом осторожно, но настойчиво сжал пальцами чужое плечо. — Эй, — негромко позвал он, чувствуя, как под тканью кофты мышцы парня инстинктивно напряглись, а потом тут же обмякли, узнавая прикосновение, — Пей, алкоголик.       Руслан моргнул, с трудом фокусируя взгляд на запотевшем пластике бутылки. Его пальцы дрогнули, а он никак не мог попасть по горлышку, то ли от слабости, то ли от опьянения, которое никак не отпускало. Даня, коротко шикнув про себя, с силой вложил бутылку в его руку. — Не пролей, — буркнул он, чувствуя, как внутри закипает желание всечь ему, себе, а потом им обоим.       Сейчас, в полумраке, когда не нужно было воевать и соперничать, Руслан выглядел не как «недоразумение» или какой-то скандальный артист. Обычный парень — пьяный, сонный, с глупо моргающими глазами и расслабленным лицом без тени иронии. — О, спасибо.       Шатен сделал пару жадных глотков, и замер, задержав взгляд на какой-то несуществующей точке в пустоте двора. Даня тут же нахмурился, чувствуя, как в груди начинает пинаться раздражение на самого себя. Потому что он смотрел, потому что зачем-то запоминал, потому что человек, который доставлял ему столько проблем последние месяца, сейчас казался по-настоящему человечным.       В секунду все наваждение смылось, стоило только Руслану растянуть губы в этой знакомой манере. Под кожей моментально пошла аллергия на раздражение, пробираясь внутрь и оседая где-то в солнечном сплетении едким осадком. Внутри все взвилось от этой фирменной ухмылки человека-недоразумения, который только что чуть ли не падал, а теперь, видите ли, снова в строю, готовый транслировать свою харизму в пустоту двора. Захотелось приложить этого придурка головой о стену, чтобы не смотрел так. Но хотеть и делать — вещи, к сожалению, разные.       Даня уже приготовился закатить глаза, заранее предвкушая какую-нибудь дежурную подколку или неуместный философский пассаж. — Ночи белые начинаются, — усмехнулся Руслан уже куда живее, заметно легче, видимо, вода хоть немного привела в чувство, — Красиво, — он подпер колени поудобнее, глубоко вдыхая прохладный воздух, будто наконец-то заново почувствовал свое тело. — Рано же еще, — но Даня сам не удержался и обернулся, поднимая взгляд к небу.       Из окон лофта сверху продолжал литься приглушенный свет, перемешиваясь с мутно-светлым маревом, которое едва пробивалось в эту каменную ловушку. Здесь, внизу, где стены сходились почти вплотную, небо превратилось в многогранную фигуру, втиснутую между крышами.       Свет спускался сюда неохотно, медленно, а полоса над головой была выцветшего, акварельного цвета, будто кто-то неумелый размыл краски влажной кистью по сырому холсту. В неестественном за полночь свете время словно потеряло счет, замирая в своей предрассветной истоме. Даня всегда любил ночи, особенно этот период — начало белых ночей. Это было чем-то сугубо личным, питерским, прошивающим кожу насквозь.       Только вот сейчас не было той полноты, когда город заливает белым молоком, когда в два часа ночи можно не включать свет, а небо висит низко, налитое светом до самых краев. Белые ночи только-только начинались, и робко пробовали себя на вкус.       Даня перевел взгляд с неба обратно на парня, который теперь задумчиво разглядывал почти пустую бутылку, щелкая податливостью пластика. — Сходишь со мной до магазина? — и шатен качнул остатками воды по дну, — Мне протрезветь нужно. — Ты под чем-то?       Руслан медленно повернул голову, глядя на него снизу вверх: — Не употребляю, — тихо ответил он, снова переводя взгляд на акварельное небо, — Так что, — он кивнул наверх, — Извининения приняты? Я могу еще раз речь повторить. Память не страдает.       Даня промолчал, чувствуя, как жалкое раздражение медленно тонет в неуместном дружелюбии. — Тебе доставать больше некого? — Скорее тебя доставать некому, — шатен хмыкнул, продавливая косточкой запястья шею, все еще фокусируя взгляд раз в пару секунд, — Нам еще трек делать. Напоминаю, что это не моя хотелка… — Сказал же, что после тура сяду, — Даня искренне желал сойти с темы, потому что не понимал куда она идет.       А казалось, что выруливала тема куда-то в сторону дилогии и к созданию еще миллиона злосчастных гифок, которые снова заденут, снова заставят сомневаться не только в искренности этого человека, но и в собственной адекватности.       Даня чувствовал, как липкий абсурд пытается просочиться в его жизнь, как эти попытки дружить, если их вообще можно было так назвать, тянут его к бесконечным разборам, оправданиям и нервному тику от любого упоминания их имен в одном предложении.       Он посмотрел на размытое, полупьяное лицо Руслана, которое в свете белых ночей казалось двуликим и нечитаемым, и внутри все отозвалось протестом. Даня же не хотел быть частью этого. Но вместо того чтобы встать и уйти, выдохнул, ощущая, как разгоняется азарт от суицидальной готовности играть дальше. — А ты до концерта в Москве все сведи и сделай, — Руслан снова открыл бутылку, сделал глоток и оставил ее на асфальте. А потом вдруг выдал ту самую улыбку, обезоруживающе дружескую, — На концерт хочу, а мне не дают.       Даня в секунду фыркнул: — Еще б ты выгоды не искал, — он уселся рядом в том же положении. Какая-то сила его дернула, может, Руслан перегаром надышал, может, эта сюрреалистичная круговерть ночи, где его крыша съехала окончательно, но Даня вдруг добавил, сам удивляясь своей податливости, — Хочешь впишу на столицу? — Впиши.       Голубые глаза жадно смотрели в акварельную высь, чувствуя плечом тепло своей кофты на чужом человеке, а сам понимал, что только что добровольно открыл то, что собирался заколотить гвоздями и похоронить на три метра под землей. — Если ты опять что-то выкинешь, — Кашин сам не заметил, как в его голосе проскользнуло нечто подозрительно мягкое, — Я тебя лично с этой площадки выкину, а потом втащу. — Понял, — Руслан снова усмехнулся, уже совсем тихо, и, кажется, окончательно откинул голову на кирпичную кладку, прикрывая глаза, — А в магазин-то пойдешь? — Пошли уже.