Авторское право

Восемнадцатая глава

«Изотермический процесс»

      После концерта в Москве вся команда вернулась в северную столицу к обеду воскресенья. И с момента, как дверь квартиры захлопнулась за Даней, начались его долгожданные дни «ничегонеделания». Они были именно такими, какими он их себе представлял: дверь открывалась исключительно для курьеров, неотключаемый компьютер гудел в полумраке комнаты, а снятые кроссовки, брошенные еще по приезде, так и лежали посреди порога.       После того, как в воскресенье парень излежал свою кровать во всех возможных позах, понедельник принес головную тяжесть от тягучей бездеятельности, заставляя пройтись от одного угла квартиры до другого. И затем Даня, наконец, засел за монитор. Только теперь сидеть одному, без планов поехать на студию, без привычного гула и суеты казалось непривычным, даже скучным. Но стоило попытаться распустить нить мыслей о том, что было до Москвы, и в самой Москве, как эти мысли буксировались, застревали и тут же терялись, создавая пустоту.       Во вторник видеоигры, скроллинг лент разнообразились попытками удобнее устроиться на стуле и резкими движениям, чтобы проветрить комнату, открывая окна и впуская немного уличного шума. Среда была почти полностью потеряна в постели, в дремотном состоянии, ведь накануне парень затянул с просмотром какого-то короткого сериала, иногда замечая, что мысленно шутит над разными сценами, но шутки отдавались эхом в голове.       Тело, отвыкшее за эти дни от движения, погрузилось в тягучую заторможенность, убаюканную отсутствием внешних раздражителей. В уединенной тишине не было ни спешки, ни давления, ни необходимости соответствовать чему-либо или кому-либо. Только возможность заткнуться от всего мира, забить голову новостями, вкусом еды, азартом игры, любым занятием, которое не давало бы мыслям свернуть не туда.       Даня раскладывал еду из доставки прямо у клавиатуры, слушал музыку, часами зависал в играх, но за всем этим угадывалось отчаянное желание не оставаться наедине с собой. Его маленькая награда за тур: не думать.       Дни прошли в пустом марафоне, без начала и конца, а на утро четверга не хотелось менять ровным счетом ничего. Даня лениво потягивался в постели, чувствуя, как тело затекло от долгих часов неподвижности. Взгляд скользнул на часы, отмечая послеобеденное время, и он зевнул до хруста в челюсти, перевернулся на другой бок и только тогда в голову полезли идеи о студии, которые тут же были изгнаны.       Финальный концерт только послезавтра, значит, можно было лежать дальше, заказывать еду, забить голову информационным мусором и делать вид, что он не ждет, что ему все равно. Но пока пальцы лениво скролили ленту, сверху всплыло два уведомления. Одно от Руслана, а другое — от Искана, и от обоих сообщений парень нахмурился. Руслан: Погнали на студию. Данила: Мы же договаривались, что на следующей неделе продолжим? Руслан: Передоговоримся.       Даня хмыкнул себе под нос и покосился на обстановку в квартире. Променять это удобное затворничество на работу? Сам вопрос звучал в голове риторически, потому что выбор был очевиден. Руслан: Так что?       Во внезапном предложении появилось и наивное протестующее ощущение. Данила: Уговорил. Данила: Часам к восьми, нормально будет?       На сообщении тут же появилась быстрая реакция в виде согласия, а Даня отложил телефон. И пока он лениво поднимался с постели, в голове всплыла картинка их возвращения из Москвы в Петербург.       Ехали обратно тем же составом и в том же настроении, что и туда. Только выезд был ранним утром, вся команда еще была полусонной, но Руслан, казалось, выпадал из общего ритма даже в таком общем состоянии. Тот выглядел хуже, чем за все предыдущие дни, и, едва оказавшись в купе, просто провалился в сон.       Прощание на вокзале вышло таким же скомканным, как и вся поездка. Руслан лениво, будто нехотя, предложил перенести всю работу на следующую неделю. Он даже не попрощался по-человечески, скорее непривычно держался в стороне от всех. И, возможно, наглое, но очень четкое желание увидеть его царапнуло где-то изнутри. Если Руслан сам предложил встречу, значит, его состояние стало лучше?       Даня уже вышел из душа, вытирая мокрые волосы, и рассеянно скользнул взглядом по привычным деталям комнаты. Он лениво подошел к окну, впуская летний воздух, приносящий с собой свежесть. Июнь только начался, а внутри уже все было перегрето от этих дней «блаженного» отдыха.       Плюхнувшись обратно на кровать, парень открыл диалог с Исканом, виновато вспомнив о нем только спустя полчаса. Искан: Нашел облако с кучей наших фотографий за те годы. Искан: Блин, хорошее было время. Данила: Скинь мне тоже. Искан: Да их тут много, но часть могу сейчас скинуть.       И Даня ждал, перебегая взглядом между диалогами, но почему-то избегая тот, в котором только что обсуждалась студия.       Если на окраине Петербурга лето вступало с негой, то в квартире на Невском проспекте было скорее густо и душно. Тяжело выдыхая от жара, Руслан подпирал щеку рукой, сидя за столом, и с нарастающим недовольством наблюдал, как Настя играет с ним в молчанку уже который день подряд. Давиться этой тишиной уже надоело, еще и головной гул не прошел, только перестроился в ровное звучание без вспышек. Тело почти привыкло к новому препарату, но от этого становилось будто душнее. — Ты со мной вообще больше говорить не будешь? — на его лице появилась совсем неуместная улыбка. — Я еще злюсь, — девушка даже не подняла взгляд в его сторону, продолжая работать за монитором ноутбука. Ее привычное «работу на дом не брать» почему-то дало сбой, но догадаться было нетрудно: волновалась, а поэтому назначила саму себя в роль няни. — А я вечером ухожу.       Наконец-то она подняла взгляд, полный скепсиса, недовольства и презрения одновременно, но хотя бы так. — Мне удивиться, что ты мне что-то сказал, а не скрыл? — Насть, ну, хватит уже. Если бы я сказал, ты бы не дала поехать в Москву, — Руслан чуть наклонил голову набок, ища себе оправдания, — Тем более я ж не умираю, а просто сменил препарат. Ты перегибаешь. — Руслан, делай, что хочешь, — ее голос прозвучал холодно, в полном контрасте с его пытающимся веселиться тоном.       Но голубые глаза вновь уткнулись в монитор, а на кухне повисла тишина с показательным стуком пальцев о клавиатуру. Руслан опять вернулся к сравнению их отношений с родительством, потому что все это походило на тот момент из детства, когда провинился перед мамой и сидишь, пытаясь всеми правдами и неправдами вернуть ее расположение. Будто он совершил какую-то глупость, а теперь ждал, когда строгий взгляд матери сменится на снисходительный. Вместо мамы была Настя, а вместо родительского гнева — ледяное молчание.       Только вот они не мать и сын, они в отношениях, и раньше такого не было. Раньше было легко, наполнено взаимной игрой, подколами, которые никогда не переходили границ. И сейчас он понимал, что она волнуется, но эта забота, выраженная таким способом, отталкивала больше, чем любая откровенная обида.       Где-то на подсознании хранилось знание, что так быть не должно, а еще глубже сейчас кольнула злость на то, что она не ушла. Но этот укол тут же окатил волной стыда и страха, заставив забыть эту мысль, откинув ее как можно дальше от себя. Хотелось, чтобы Настя посмотрела и увидела не только ошибки и проблемы. Хотелось, чтобы она поняла, что он не ребенок, который нуждается в наказании и опеке, и хотелось глупой фразой сказать «раньше было лучше», только эта же фраза всегда крылась тем, что люди просто не умеют наслаждаться настоящим. — Скажи, как игра в молчанку закончится, — сам не понимая зачем, Руслан протянул слова в полном довольстве и, поймав высокомерное закатывание глаз, встал из-за стола, направляясь в сторону кабинета-студии. Но взгляд его вдруг уткнулся на сумку, оставленную у порога, — Насть, сумку разобрать? — и опять этот тон голоса, звучащий по-детски выпрашивающе, с ноткой обиды. — Какую? — девушка развернулась, опираясь локтем о спинку стула, — Это подарки с миток Дани, он часть попросил ко мне в багаж положить. На концерте уже передам послезавтра. — Я могу сегодня отнести, — взгляд карих глаз опять вернулся к сумке. — Как хочешь, — Настя снова отвернулась, возвращаясь к своим делам, словно специально игнорируя.       И тут же искренне захотелось что-нибудь кинуть в нее, что-нибудь такое, в рамках приличия, вроде подушки, которой в коридоре, конечно, не было. Но кинуть с таким психом и злостью, потому что… Если он ее так достал, если он такой безответственный, если он такой «не такой», то почему она сидит тут, а не в офисе? Почему она живет здесь, а не ушла?       Руслан застыл взглядом на ее затылке, понимая, что она знает, что он смотрит, но все равно хотелось вывернуться наизнанку, чтобы понять, что вообще происходит. Почему дома каждый день плохо, если здесь любимый человек? Почему эта квартира стала местом, где они каждый раз воюют, воспитывают друг друга и возвращаются к одному вопросу: почему?       После Москвы все эти дни проходили в рассеянном движении по комнатам, но Руслан был доволен хотя бы тем, что начал принимать новый препарат, а побочные эффекты от снижения дозировки почти прошли. По крайней мере, ему больше не было страшно просыпаться, он не терялся в пространстве и не чувствовал себя умирающим.       Появилась та тишина в голове, которой он добивался полгода, но которая раньше приходила только в моменты полного истощения. Теперь она была не вымученной, а естественной, такой, когда любая мысль не мешается с другой, не затухает, а продолжает свой ход. Тело же периодами все еще ныло, голова иногда гудела, а по утрам пальцы предательски подрагивали, но это уже не было похоже на ту агонию.       Будто прежняя жизнь возвращалась в сознание, в его руки, даже не верилось, что это надолго, но хотя бы на эти дни. А с сегодняшнего утра начало казаться, что тишина затянулась, что с каждым днем без студии внутри снова вязко тяжелеет. Он все пытался убедить себя, что это просто спад, что препарат работает, что не может быть все время ровно, но внутри поднималось тоскливое желание свободно посмеяться. Почему-то каждая мысль о том, чтобы позвать выскочку на студию билась то о взгляд Насти, то о собственную совесть, не позволяющую выйти из дома в холодную войну, то о побаливающую голову, но сегодня вдруг причины не написать не нашлось.       Часы тянулись в тягучей тишине, пока Руслан слонялся из комнаты в комнату, иной раз пытаясь выцепить хоть какой-то проблеск расположения своей девушки. Чувствовалась эта стена между ними, выстроенная молчанием и невысказанными обидами, отчего было неловко.       Но ближе к восьми вечера парень решительно направился собираться на студию. Там было проще, там не молчали, не давили и не воспитывали. И если бы Руслан был честен с собой, он бы, наверное, написал вообще не про студию, а просто попросил вытащить его хоть куда-то, написал бы не сегодня, а еще раньше.       Вечерний Петербург одаривал теплым, влажным воздухом, мягким светом неба и неумолкающим шумом. Руслан уже подходил к лейблу, придерживая спортивную сумку и идя по знакомому маршруту, любуясь в очередной раз городом, в котором когда-то выбрал жить. Но среди всей привычной красоты в животе тянуло странное ощущение, будто он от чего-то волновался.       На студии оказался Федя, который, как ни в чем не бывало, тут же напомнил об обещанном совместном треке втроем, со Славой и с ним. Но, как ни странно, от этого напоминания легче на студии не стало. Напротив, вся напряженность, что висела дома, словно пришла с ним сюда и увеличилась в десятки раз.       И пока Федя продолжал работать, погруженный в свои треки, время потянулось мучительно долго. — Ты один сегодня? — спустя час Федя уже собирался уходить, но почему-то не торопился. — С Даней, вроде бы, — Руслан пожал плечами, вновь сверяя время на телефоне, — Опаздывает. — Вы альбом пишете? — бросил собеседник, даже не оборачиваясь, просто перещелкивая что-то за монитором. — Нет, с чего вдруг? — парень тут же смутился, убирая телефон, где выскочка так и не писал ничего, а потом обернулся, опираясь о спинку дивана. — Просто вы тут сутками зависали, — Федя развернулся на стуле и вдруг внимательно посмотрел в глаза, — Подружились все-таки? — Да, просто закрыли все конфликты. — Не знал, что у вас был конфликт, — друг поднялся из-за компьютера, подходя чуть ближе, — Как себя чувствуешь, кстати? — Федь, не грузи, пожалуйста, — мягко фыркнул парень, — Вообще всего по горло хватает. — Решил побегать от проблем?       И карие глаза злобно сверкнули, смотря на него. Не бегал Руслан, по крайней мере специально, просто хотел чего-то иного, без лишних вопросов. — Руслан, не буду лезть, но поговори хоть с кем-то честно и открыто, — парень чуть подмигнул, говоря в своей манере доброй поддержки. Федя всегда пускался в чуть душные, но не надоедающие речи, а такие разветвленные, что хотелось слушать, раньше хотелось, — Я не знаю, что у тебя происходит, и знать не хочу, если сам не расскажешь. Но ты выглядишь так, будто тащишь что-то тяжелое, и даже не потому, что это тяжело, а потому, что не на кого переложить, — он помолчал секунду, будто давал Руслану пространство, чтобы тот мог отстраниться, но потом продолжил, чуть тише, не теряя своей ровной интонации, — Ты привык, что все сам, но человеку вообще не свойственно все тащить в одиночку. Мы так устроены: мы договариваемся, мы просим и мы помогаем.       Руслан хотел плоско отшутиться, чтобы тот отстал, но что-то застряло в горле, будто осело в гландах чужой правотой. — Федь, я ценю, правда, но сейчас разговаривать не особо хочу.       Тот точно не обиделся, только посмотрел так спокойно, как смотрят на человека, в чью способность справиться верят. И не хотелось противиться, просто реальность вечера подвела ожидания, отчего настроение чуть подупало, и Руслан через силу, криво усмехнулся: — Не буду тащить в одиночку, хорошо. — Ладно, — Федя хлопнул ладонью по его плечу, давая понять, что речь окончена, — Я пошел, а ты… не теряйся.       Дверь в студию хлопнула, а руки сами взяли телефон, заходя в диалог с Даней. Руслан: И где ты?       Глаза замерли на экране телефона, ожидая ответа, но руки покалывало после разговора с Федей. Тот был прав, отрицать это было бы глупо, но все равно, где-то в глубине души, задевало то, что спустя столько времени чуть ли не каждый встречный находил что-то не так в его состоянии.       Раньше, если и случались какие-то трудности, то они проходили, оставляя после себя пустой звук или воспоминание, которое потом останется веселой историей для пьяного трепа. Угнетало осознавать, что люди, которых он знал, с которыми раньше было легко и свободно, теперь смотрели немного иначе. В их словах, даже в самой манере говорить, сквозила какая-то подозрительная забота, будто он весь такой хрупкий, а это ощущение было хуже, чем жалость.       Это уже даже не вызывало ни раздражения, ни острого чувства обиды, но оставалось липким осадком в груди, который разливался тихой неприязнью к самому себе. Данила: Наверное, не получится сегодня.       Губы дрогнули в нервном тике, и где-то в груди зародилась колкая обида. Будто диалога с Федей было недостаточно, чтобы испортить вечер окончательно, а теперь еще и это сообщение. Руслан: Я тебя на студии жду уже полтора часа. Данила: Я еще дома, давай уже на следующей неделе? Данила: Прости, правда, неудобно.       В груди эхом стукнуло сердце, отдав неровным ритмом, а потом появилась пустота со смутным беспокойством. Он не подумал о том, что с Даней что-то случилось, думал сейчас будто о случайном знакомом, чьи планы изменились.       Но при всем этом та часть, что держалась за остатки дофаминового топлива, почувствовала легкое упущение и незаметное разочарование, как от потерянной возможности посмеяться над очередной шуткой. Руслан: Если ты не умираешь, то не вижу проблемы выезжать сейчас. Данила: Ты же знаешь сколько мне ехать. Руслан: Да, поэтому тебе еще полтора часа, иначе приеду я.       Даня лежал в постели, смотря в экран телефона, сам не понимая, что делает и зачем. Дома было хорошо, хотелось отдыха, нужна была тишина мыслям и голове, а с другой стороны, давило то, что он сам утром согласился на встречу, и даже не решился написать, что не приедет.       Но ведь он собирался приехать, когда смотрел фотографии с подростковых времен, которые скинул Искан, собирался приехать, когда уже нужно было выходить, собирался приехать, когда переоделся, когда подошел к входной двери. Но стоило дойти до кроссовок, как в теле нарисовалось тупое нежелание, даже какой-то детский протест. И он нагло позволил самому себе резко развернуться, лечь с кровать и открыть ленту с вертикальными видео, полностью заполняя голову коротким дофамином.       Если обещал, то нужно было ехать, а кому нужно? Может, повести себя, как полный эгоист, и написать «нет»? Но рука почему-то не касалась клавиатуры, чтобы набрать эти три заветных буквы, а вот палец, зажимавший предпросмотр диалога, все сильнее продавливал экран. В голове буксировала какая-то неясная мысль, так и не осевшая в сознании, и на тело накатила волна стыда и злости. Его ждали, а он по прихоти просто не приехал. Мысль опять забуксировала, заставив дернуть пальцем, открывая диалог. Данила: Я могу приехать, просто нагло будет просить тебя еще подождать. Данила: Пробки на этаже выбило, мастер приезжал, поэтому даже не написал.       Он безбожно врал в сообщении, хотя сам был бы рад, если бы эта причина существовала, потому что не было бы стыдно хотя бы перед самим собой. И вдруг представил, как Руслан сидел полтора часа на диване в студии, отчего картинка вжалась в позвоночник, заставив двинуть лопатки ближе друг к другу. Руслан: Я же говорю, твое время пошло.       В груди стало тесно, одна часть тела будто хотела встать, тянула ноги к полу, а другая, наоборот, вжималась в матрас, не давая двигаться. Данила: Скоро буду.       Он выдохнул сквозь зубы, ощущая, как все наваливается разом: и попытка понять свое никчемное поведение перед выходом, и нежелание ехать куда-либо, и возникшее любопытство к тому, что Руслан явно оклемался. Мышцы живота напряглись, а в голове появилось ощущение сдавленности, будто там что-то пульсировало. Даня все еще не поднимался с постели, но уже вышел из диалога, понимая, что хочется и не хочется ехать одновременно.       Выход в подъезд был на автомате, перебиваясь роем мыслей, каждая из которых услужливо подкидывала еще двадцать причин не ехать и остаться в уютной квартире. Поворот ключа в зажигании был машинальным, в то время как сознание лихорадочно раздумывало о том, что ехать долго, нудно и жарко. Под тугим слоем нежелания и под тягостной апатией тлело едва различимое, но настойчивое… желание. Желание хоть как-то исправить сегодняшнюю ситуацию, хоть как-то компенсировать свою безответственность.       Каждая минута пути казалась каторгой, но, собрав все возможные светофоры на пути, успев позлиться на погоду, на себя и на Руслана заодно, Даня все же подъезжал к парковке лейбла. Парень заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, глядя на здание через лобовое стекло. За эти дни после столичного концерта оно, на удивление, не изменилось, но почему-то будто ново было оказаться здесь.       Летний воздух ударил в лицо влажной духотой, заставляя отдернуть свою челку, что липла ко лбу от жары. Парень из совестливого шепота за опоздание прошел курилку, не сделав остановки, и внутри, как и ожидалось, царила пустота. Время было позднее, уже ушли все, кто только мог.       Полумрак коридора глотал шаги, превращая их гулкое эхо какого-то опустевшего пространства. Рука сама потянулась к двери студии, и в ту же секунду сердце стукнуло где-то чуть ниже груди, а ручка медленно поддалась. Дверь приоткрылась, и Даня с долгим выдохом вошел в студию.       Внутри не горел свет, не считая клавиатуры и тусклого монитора. Руслан сидел за компьютером, спиной ко входу, в наушниках и бормотал что-то себе под нос, будто повторял одну и ту же ритмичную фразу. В горле сразу пересохло, а ноги будто приросли к полу. Даня смотрел на парня, на его затылок с растрепанными волосами, на то, как пальцы в татуировках барабанят по столу в такт неслышимой музыке.       Захотелось сказать что-то, чтобы обозначить свое присутствие, чтобы тот обернулся, но Даня почему-то замедлился, тихо ступая ближе. Резко, с глупым азартом он подтянул дужку двумя пальцами, чуть касаясь чужих волос, и стянул наушники. Руслан сразу отдернулся, обернулся, сощурив глаза, а потом узнавающе, довольно улыбнулся: — Я уже домой собирался. — Написал бы, я бы обратно поехал, — в той же ответной манере улыбнулся Даня, а потом застыл на том, что парень действительно оклемался. Выглядел намного свежее, не терялся в словах и не был бледным. — Даня, совесть имей, — Руслан чуть задрал голову, наигранно хмурясь, — Но вообще лучше в следующий раз напиши, если не едешь. — Ты не планируешь сегодня заканчивать трек? — надменно потянул Даня, беря стул, стоящий рядом, и подвигая его ближе. — А ты готов до утра сидеть? — Спать пока не хочется.       Почему-то тело не отозвалось протестом от того, чтобы действительно просидеть тут всю ночь. И что тогда за вечерние выкрутасы сонливости и лени были дома? — Я текст накидал, — Руслан вдруг протянул телефон с заметками, — Сейчас демку включу, чтобы ты посмотрел, как с текстом будет, — и тут же отключил наушники, начиная перещелкивать вкладки на компьютере.       Кажется, за почти неделю Даня успел забыть, как звучит та версия трека, которую они переделывали кучу раз, переслушивая одни и те же секунды до белого шума в ушах. В последний вечер на студии ему слышалось, что все перегружено, и сам трек проще было начать делать с самого начала. Но сейчас, когда музыка полилась из колонок, трек звучал не так отвратительно, как остался в памяти. Напротив, он был вполне неплох, будто осталось только записать голос, свести, и можно выпускать.       Глаза опустились к чужому экрану, смотря на текст, но не складывая его под звучание. Сморщившись, Даня протянул телефон обратно: — Надо пробовать записывать. — Супер, — Руслан ободрился, кажется, еще больше, тут же перехватывая телефон, поднимаясь со стула, — Тебе там подарки, — и кивнул в сторону дивана.       Голубые глаза медленно скользнули к какой-то спортивной сумке, непонимающе теперь переводя взгляд между ней и Русланом. — Что это? — С миток, — шатен вдруг перехватил сумку за ручки, а затем притащил ее и нагло поставил Дане на колени, — Настя просила передать. — Я уже забыл про них, если честно, — усмехнулся парень, вспоминая, как отдал часть подарков еще в Волгограде. Он вдруг, по какой-то непонятной прихоти, потянул за молнию, открывая сумку, будто впервые видел ее содержимое.       Руслан зачем-то уселся на стул обратно, не стесняясь заглядывая в сумку. Внутри лежали все те же плюшевые игрушки, рисунки, плакаты и еще какие-то безделушки. Он не успел рассмотреть их тогда, просто принял и поблагодарил, а сейчас они казались более настоящими и более приятными.       Руслан все еще молчал, но продолжал именно заглядывать. Даня чувствовал этот взгляд на своих руках, на том, как пальцы перебирают мягкую ткань игрушечного рыжего кота, не зная, зачем. И стало так неловко от этой тишины, от этого сидения около одной сумки, что опять все ныло и выворачивало, как перед выходом из дома. — Можно посмотреть? — наконец произнес Руслан, тыкнув указательным пальцем в сторону каких-то браслетиков из бисера, натянутых на картонку с подписями. — Бери, — ответил Даня, не поднимая глаз, а продолжая перебирать следующую коробку, в которой лежала его фигурка: вязаная игрушка с рыжей копной волос и хитрой улыбкой из двух петелек.       В голове промелькнуло мимолетное чувство собственной значимости, такая редкая гостья, которая, однако, не была полностью подавлена. Робкое удовлетворение мелькнуло в собственной улыбке от того, что его творчество, его образ, даже эти безделушки, находили отклик. — Смотри, — негромко произнес Даня, разворачивая к нему маленькую вязаную копию. Он сам не знал, зачем это сделал: может, просто внутри стало так тепло и легко, что захотелось поделиться этой находкой? Ведь друзья так и поступают?       Руслан, который наверняка сам получал тысячи подобных подарков, вдруг взял вязаную фигурку с нескрываемой заинтересованностью, что казалось, будто Даня вообще не с ним сейчас, а с каким-то другим человеком.       До поездки в Москву они сидели здесь с утра до вечера, и почему-то тогда все привыклось до такой степени, что давалось проще: без мыслей, без этого тупого нежелания, которое сегодня подмяло под себя все остальное. Сейчас опять что-то тянуло с непривычки, словно с тех дней, как они не виделись и не общались, все обнулилось до точки в Казани. Период вражды, странная «около-дружба» после нее, и вот неделя молчания, а все это вернулось с новой силой, странно переплетаясь с такой знакомой неловкостью. — Можешь иголками потыкать, — усмехнулся Даня, привлекая внимание карих глаз на себя. — Зачем? — вопрос прозвучал тише, чем ожидалось, — Красивая же.       Даня пожал плечом, решив не объяснять свою шутку, чуть высокомерно теряясь в том, что Руслан ее либо не понял, либо специально проигнорировал. А потом голубые глаза заметили, как один из браслетов был натянут на чужую руку. — Уже воруешь у меня? — Два одинаковых было, — Руслан, будто хвастаясь, протянул запястье вперед, все еще держа игрушку в той же руке, — Тут всех по два, еще и подписали, что это на тот случай, если порвешь. — Думаешь, на тебе сохраннее…       Даня не успел договорить, как парень уже стянул второй браслет с картонки, аккуратно оттягивая леску, чтобы не порвать. И прежде чем Даня успел сообразить, что происходит, чужие пальцы, придерживая, взяли его за запястье, а браслет скользнул на руку. — Это тебе, — и Руслан довольно улыбнулся, будто это был его браслет, будто не изначально Данин.       Кашин посмотрел на плетеную нитку, обхватившую запястье, чувствуя, что мысли опять забуксовали на месте. Он перевел взгляд обратно, замечая, как карие глаза уже отвлеклись на что-то другое в сумке, как чужая рука положила вязаную игрушку на край сумки. Хотелось сказать что-то в привычно-колкой манере, чтобы развеять всю эту неловкость, которая поселилась после нескольких дней молчания. Но что-то разумное в голове предложило промолчать и напомнило о работе. — Что насчет трека? — А, да, точно, — Руслан будто нехотя оторвался от подарков, поднимаясь со стула, — Тогда включишь трек, — и подхватив свой телефон пошел в сторону кабинки звукозаписи.       Скинув сумку на пол, Даня переподключил наушники, надел их и, чуть покачиваясь на стуле, смотрел, как парень заходит в кабинку звукозаписи. Почему-то в голове всплыли все глупые, плоские, совершенно несмешные шутки Руслана про эту кабинку, а на лице нарисовалась снисходительная улыбка. — Ты трек включишь? — послышался чистый голос Руслана через наушники, и голубые глаза метнулись к нему через стекло, наблюдая, как тот глупо улыбается.       Даня, цокнув с театральностью, отдернулся от собственных мыслей и все же включил. В наушниках поверх музыки послышался тот текст, что Руслан писал в заметках, тактично вкладываясь в ритмику нот. И как-то слишком хорошо и подходяще лег чужой голос на его демку, как-то слишком до забывчивости моргать. Пройдясь по периметру студии взглядом, глаза вернулись к шатену, стоящему в кабинке звукозаписи, смотрящему куда-то в никуда, жестикулирующему под свои же слова, полностью погруженному в работу. А вот от этого резко переключающегося от тупых шуток до работы Руслана Даня, кажется, не отвык.       Парень сам не заметил, как перестал покачиваться на стуле, и телу стало чего-то не хватать. — Записываем? — Руслан тут же выглянул в студию, держать за косяк двери. — Не думаешь, что лучше весь текст дописать? — чуть скептично предложил Даня, — Просто не вижу смысла потом перезаписывать.       Руслан заметно чуть потерялся, но потом, кивнув, вернулся на свой стул. И снова стало так просто, что не нужно было искать подтекст, что не было неловко. Оба засели над текстом, давая друг другу пространство, затем показывали наброски, подправляли и предлагали идеи.       С каждым новым, более устраивающим обоих вариантом, время бежало еще быстрее. По очереди они записывали свои части, перезаписывали их, смеялись, иногда нарочно портили чистую запись, просто чтобы выбесить друг друга в шутку. Все предыдущие происшествия, чужие болезни, собственные внутренние тараканы, даже никотиновый голод были забыты. Слишком тягуче, слишком хорошо, настолько, что челюсть теперь уже знакомо сводило от постоянного разговора и смеха.       Время на часах монитора вдруг будто по щелчку сменилось на пять утра. В студии было уже значительно тише, а Даня вышел из кабинки звукозаписи минут пять назад, понимая, что сегодня в нее больше не зайдет. Он устало зевал, наслаждаясь проделанной работой, необычностью того, что собственная деятельность получает отклик, а не только дотошные придирки. Может, внутренний перфекционист просто уснул к утру, но хотя бы не мешал сейчас.       Голубые глаза смотрели на монитор, где Руслан что-то двигал, но уставший мозг уже не анализировал работу. Взгляд вдруг перешел на сосредоточенное лицо парня, который серьезно дергал носом, а потом хмурился и что-то бурчал себе под нос. Такой же, как и он сам, вымотано-уставший, с отголосками смеха, который звучал здесь несколько часов, с сонным видом, какой-то простой и привычный. Вспомнилась Москва, концерт и темнота гримерной, где это же лицо было полностью изнеможденным и больным, где не было места подколкам, ненависти и недоверию. Под истому проделанной работы взгляд почему-то не сдвигался с чужого-нечужого лица ровно до того момента, пока карие глаза не взглянули в его с немым вопросом, и Даня только тогда заметил, что устало улыбается. — Я так понимаю, ты уже все? — вдруг как-то неловко усмехнулся Руслан, приподнимая бровь. — Да, — кивнул Даня, а улыбка стерлась, сменившись невнятной кашей в голове, — На сегодня из меня работник не выйдет. — Курить?       Руслан мотнул головой в сторону двери, и парень вдруг резко перевел глаза сначала на монитор, потом на дверь, стараясь сбежать от своего же слишком пристального, до степени неловкости, взгляда в чужое лицо. — Да, пошли, а потом по домам, — Даня, проморгавшись, поднялся, машинально проходя в сторону выхода. — Ты на машине? — вдруг спросил Руслан, из-за чего пришлось обернуться. — Да, а что? — непонимающе протянул Даня, наблюдая за тем, как чужие руки выключают всю аппаратуру. — Не знаю, просто не устал, чтобы за руль садиться? — вопрос показался слишком неуместным, даже личным, неправильным и режущим слух. — Другого варианта все равно нет, — пожал плечами Даня, ловя взгляд карих глаз, где не виднелось и доли подтекста, который сейчас почему-то стал необходим. Любая плоская и тупая шутка была сейчас желаннее, даже что-то со злым умыслом было желаннее, чем эта дружеская забота. — Такси бы вызвал, но ладно, — гул техники стих с голосом Руслана, стало темно и тихо.       Даня машинально отвел руку назад, нащупав ручку двери, и вышел в коридор, где с окон белые ночи создавали хоть какой-то полумрак.       На заднем дворе лейбла было мутно-светло, а промозглый, влажный утренний ветер пробирался под одежду и заставлял поежиться. Только они вышли, как Руслан спросил насчет «выбитых пробок на этаже», отчего совесть ударила под дых, а потом иронично хмыкнула: мол, разбирайся со своим враньем сам. И пока они курили, Даня, сонно соображая, говорил что-то про то, как вдруг отключилась вся техника в квартире. — Лежал, фотографии смотрел с телефона, пока света не было, — кивая своему вранью, Даня говорил частичную правду. А совесть все подсасывала в груди, потому что самому не было понятно это детское нежелание перед выходом из дома, — Друг со времен школы скинул, — взгляд скользнул к июньскому небу, такому выбеленному, пустому, такому, в котором можно раствориться и уйти от ответа, и он почти позволил себе утонуть в этой белизне, но голос Руслана вернул обратно. — Покажи, — тот, вроде бы, верил в это вранье, продолжая говорить так же буднично. — Фотографии?       Получив пару коротких кивков, Даня непонимающе достал телефон, заходя в диалог, открывая те самые фотографии, а потом протянул парню. — Тебе здесь сколько? — вдруг усмехнулся Руслан, делая затяжку сигаретой.       Даня взглянул на экран, вспоминая, примерно в каком классе была сделана фотография, а потом высчитывая, сколько лет ему тогда было. И собственная фотография показалась такой нелепой, такой странной, с каким-то неправильным разрезом глаз, с некрасивой улыбкой, что он нахмурился. — Лет тринадцать, наверное, — желая отобрать телефон, Даня морщился, но так и не забирал, — Мы тогда на рыбалку ездили. — Забавный ты тут, — Руслан зажал сигарету в губах, а потом, как назло, приблизил изображение. И, видимо, карма уже проснулась, потому что тут же тот подавился дымом, но, прокашлявшись, добавил, — У тебя тут веснушки. — Логично, — с каплей высокомерия, хрипло посмеялся Даня, — Сейчас опять с солнцем вернутся. — Да? — с глупым восторгом Руслан поднял взгляд, смотря так выжидающе, будто спрашивал нериторически, — Прикольно, наверное. Ты рыжий, тебе пойдет, — и опять тот спазм прошелся по позвоночнику, скатываясь в никуда, — А это ты с кем? — Руслан уже вернулся к фотографиям, показывая следующую. — С Исканом, он мне и скинул эти фотографии, — улыбнувшись одним уголком губ, Даня вдруг отпустил этот детский стыд за старые фотографии, понимая, что он там подросток, что сейчас выглядит иначе.       Под сонным, уставшим состоянием Руслан продолжал листать фотографии, что уже напоминало допрос с пристрастием, причем пристрастием почти собачьим. Тот задавал вопросы почти к каждому снимку, а Даня, с трудом собирая воспоминания, отвечал. Половину людей он уже и не помнил, видимо, тех, с кем их пути пересекались мимолетно, а те редкие истории, которые смог припомнить, казались смутными.       Кашин то и дело бросал на парня перепроверяющие взгляды, пытаясь понять, что же так приковывает чужое внимание, но не мог уловить причину. Он и сам не стал бы отрицать, что иногда действительно интересно заглянуть в детско-подростковые альбомы любого человека, с которым познакомился уже будучи взрослым. Особенно когда видишь перед собой сформировавшуюся личность, которая вдруг предстает перепачканной в пыли и траве, с дурацкой стрижкой, с теми самыми веснушками, из-за которых тот ребенок когда-то комплексовал. Но с Русланом очевидная логика и простота всегда вызывали больше вопросов.       Эти фотографии уже во второй раз за день мелькали перед глазами, но тогда парень быстро пролистал их, не особо углубляясь в воспоминания, а сейчас, стараясь ответить на вопросы, вспоминал, говорил и сам чувствовал щемящую ностальгию. И он бы честно признался, что не был любителем тянуться к прошлому, перебирать его в голове, перечитывать старые диалоги, но каким-то чудом Руслан вновь и вновь тянул его в те подростковые выкидоны, заставляя вспоминать, как же было просто и весело.       С Русланом тоже бывало так, будто тот был олицетворением подростка во взрослом возрасте. Такой же импульсивный, такой же дотошный до дружбы, когда дружба — это значит все и сразу, без рамок. Еще и иной раз вел себя как школьник, слишком прямо, без прослойки наигранной интеллигентности или опытности. А может, просто Даня сам себе усложнял жизнь, а не Руслан вел себя как подросток. — Кстати, твое это «зависание» в Казани прошло? — вдруг шатен вернулся к тому разговору в Самаре, к разговору, который не то, чтобы выветрился из головы, сколько при каждой встрече сам всплывал. — Частично, — Даня словно размышлял вслух, потому что сам никак не мог вернуться к тому, чтобы засесть за самокопание, за сравнение чего-либо. Помнил, как гулял в последнюю ночь в родном городе, как вдыхал то особое настроение, чувствуя себя при этом гостем, знал, что скучал по Петербургу, но вот вышел ли из этого состояния, он так и не задумывался, — Не уверен, что поездка домой сильно помогла. Но, наверное, почти законченный тур все же вытягивает из этого состояния, — и тут же захотелось прокусить себе язык. Парень медленно перевел взгляд на собеседника, чье сонно-спокойное выражение лица, к удивлению, совершенно не изменилось.       Догадаться ляпнуть именно Руслану про то, что стало легче из-за тура, было глупо и опрометчиво, даже подло. Будто тот столько доверил за все эти разговоры, а Даня теперь брал и тыкал в это же. — Это радует, — и Руслан искренне улыбнулся, совсем честно и так просто, что захотелось сощуриться, чтобы разглядеть не показалось ли. — А у тебя? — собственный голос показался до ужаса неловким. — Частично, — усмехнувшись, кивнул парень, — Просто меньше стал думать об этом, будто другого всего навалилось вместе с работой.       Признаться честно, но самому стало проще с этими затворническими днями на студии, над одним треком, со всеми перерывами и прочим. — Взаимная помощь, получается? — голубые глаза все же сощурились. — Тогда «спасибо»? — улыбка так и не сходила с чужого лица, только более заметная сонливость добавилась. — И тебе, — в какой-то свойской манере Даня пожал одним плечом.       Невозможно понять Руслана, потому что тот менялся от случая к случаю. То от него веяло вселенской злобой, то детской, ничем не прикрытой подростковостью, то искушающим двуличием, а затем поразительной простотой. Вот и как его окончательно и полноценно назвать «другом»?       Но с того самого разговора в Самаре было то, что не менялось: понимание, такое до примитивности доступное понимание. Понимание состояния, настроения, рабочего процесса над треком, даже выбора, что посмотреть в перерывах. Это чувство сейчас восполняло любой социальный голод, любое подспудное одиночество, делая мир вокруг менее сложным.       Перед тем, как разговор плавно перетек к тому, что пора расходиться, они вскользь обсудили предстоящий концерт в Петербурге, а затем сошлись на каких-то колких шутках. — Получается, что до завтра? — До субботы, — подхватил Даня, махнув рукой в воздухе, — А, уже пятница. Тогда, да, до завтра.       Под молочным небом Даня по привычке хотел протянуть руку на прощание, но Руслан в какой-то своей манере, по-дружески чуть приобнял его одной рукой, тут же отстранившись. — Пока, — произнес он, потирая глаза, но все же махнул рукой. — Пока, — вслед бросил Даня, а парень обернулся, не сбавляя темпа, и еще раз махнул.       И Кашин, усмехнувшись чему-то, все же направился к своей машине.       С пустой головой, полностью вымотанный, Даня вернулся в свою квартиру. На автопилоте скинув одежду на стул, а сумку с подарками куда-то по полу, он плюхнулся в кровать, ощущая, как обволакивает мягкость матраса. Хотелось спать до невыносимого, до той степени, что глаза закрывались, пока он ехал за рулем. Но сейчас, не открывая глаз, он выдернул одеяло из-под себя, укрываясь им, вдавливаясь щекой в подушку.       Видимо, усталость одолела тело до той степени, что не было ни одной мысли, либо же социальная батарейка разрядилась от бесконечных разговоров. И сознание уже почти заснуло, пока по ватному телу не началась мелкая дрожь, засевшая где-то в основании позвоночника, а за ней волна жара растеклась от поясницы к груди. В животе что-то неприятно сжалось, жар продолжал разливаться, но тело при этом было будто ледяным изнутри.       Даня укутался в одеяло плотнее, переворачиваясь набок, приоткрывая глаза, смотря на стену. Все эти телесные спазмы достигли какой-то критической массы, и сознание лениво, с опозданием, выцепило чувство стыда. Он с психом открыл глаза полностью, переворачиваясь на спину, и лежал теперь, бессильно перебирая в голове все, что могло бы это объяснить. А стыд все рос, переливаясь через край, заполняя собой все тело, вызывая тошноту у горла.       И все покатилось снежным комом, наваливая и прихватывая, наращивая этот ком стыда. За свое поведение перед выходом, за невозможностью понять свою лень, за вранье, а потом за первую версию текста трека, который был похож на набор бессвязных слов, потом и за все свои фотографии с подростковых времен, которые показывал. Издеваясь, сознание подкинуло все свои неуместные слова, фразы, а потом и долгий взгляд на чужом лице. И опять всплыло, как Руслан в полумраке спокойно и вымотано пытался что-то сделать с дорожками трека.       Усталость и севшая социальная батарейка, видимо, разогнались, потому что стыд накатил резкой волной. Он же не сделал ничего столь ошибочного, что стоило бы такого ощущения.       Парень перевел взгляд на другую сторону квартиры, наблюдая, как сквозь закрытые шторами окна просачиваются лучи. Трек ведь получился вполне сносным, не такого уровня, что стоило стыдиться. Те правки в тексте Руслана, которые сделал сам Даня, были приняты, были отмечены, тогда что не так? За те фотографии? Но ведь глупо стыдиться своих детских или подростковых фотографий, это было тогда, а сейчас все иначе. Тогда мода была другая, он вел себя иначе, он в конце концов был ребенком…       Даня прикрыл глаза, надеясь, что это прекратится само, но оно не прекращалось. Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, будто можно было задохнуться и забыть. Но стыд все растекался где-то под кожей, отдавал кипятком в районе груди, а потом отстреливал ноющей пустотой, которую нечем заполнить. И все это начинало искренне и чисто злить, потому что физически становилось плохо от этих ощущений. Он попробовал вспомнить, когда в последний раз ему было так паршиво без причины.       Такое же уже бывало, но причина всегда имела вес, имела кучу мыслей, чтобы зарыть себя в это состояние до влажных глаз. Но сегодня буквально не произошло ничего сверхпредосудительного. Парень с силой потер лицо ладонями, проводя ими по щекам, по лбу, по закрытым векам, пытаясь стереть это непрошеное и беспочвенное чувство. В голове ни с того ни с сего всплыла гримерка московской площадки, а потом бледное лицо, когда Даня сидел на корточках и не знал, как спросить: «Ты в порядке?». Иронично, но даже тогда стыдно не было, тогда было неловко и волнительно.              В комнате было уже светло, из открытой форточки доносился шум, но стыд не уходил, а будто замер. Только сейчас парень заметил, как по привычке переминает одной рукой запястье другой руки, с силой прожимая выступающие косточки. Не хотелось останавливать свою глупую привычку, сегодня можно, он и так наврал, опоздал, поэтому наказывать себя тем, чтобы отнять единственный способ успокоения, не мог.       Зачем он вообще вышел сегодня из дома? Лучше бы остался здесь, заказал ужин, выспался бы… Но вместо этого было стыдливое ощущение, которое все еще заставляло подрагивать тело, хотя уже не так сильно, и жар отступил, только оставил после себя липкую прохладу. Большой и указательный пальцы кольцом продолжали продавливать запястье, каждый раз опуская мешающийся браслет чуть ниже, а мысль так и не зацепилась за понимание и первоисточник этого ощущения. Ответ так и не приходил в голову, сознание медленно убаюкивалось, заставляя расслабить руку, и где-то под дном стыда теплилось что-то знакомое, будто подростковое, больное и приятное одновременно.