Вампир начитался "Сумерек"

Айвон ворвался в свое убежище, как ураган. Он захлопнул тяжелую дубовую дверь, и звук эхом прокатился по огромной, погруженной в полумрак квартире. Он сорвал с себя пальто и швырнул его в угол, где оно упало на пол без единого звука, поглощенное толстым персидским ковром. — Идиот! Самоуверенный, напыщенный, старый идиот! — прорычал он в пустоту. Он подскочил к огромному венецианскому зеркалу в позолоченной раме, которое висело на стене — не для того, чтобы видеть себя, а по привычке, как напоминание о своей ущербности. В стекле отразилась комната: старинная мебель, затянутые пылью книжные шкафы, канделябры с оплывшими свечами. Но в центре отражения, там, где должен был стоять он, была лишь зияющая пустота. Он видел стену за своей спиной, но не себя. Это было самое жестокое наказание — даже в момент величайшего самобичевания он не мог взглянуть себе в глаза. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Вкус ее крови все еще фантомом стоял у него на языке. Голод, который он подавлял десятилетиями, проснулся и теперь скребся изнутри, требуя своего. Он был монстром. И он позволил этому монстру подобраться к единственному живому существу, которое пробудило в нем что-то, кроме апатии. Единственный выход — исчезнуть. Стереть себя из ее жизни, пока не стало слишком поздно. Он схватил телефон, с отвращением открыл форум, нашел свой аккаунт «Nocturnus_Aeturnus» и без колебаний нажал «Удалить профиль». Все. Мосты сожжены. Он снова станет тенью, призраком, воспоминанием. Это был его благородный, мученический долг.

***

Настя сидела в своей комнате, обхватив руками колени. Света сидела рядом, вооружившись чашкой чая и скептицизмом. — Я тебе говорю, он псих, — авторитетно заявила она. — Нормальные парни не сбегают после поцелуя, как будто их кипятком ошпарили. Может, у него аллергия на помаду? Или он социофоб? Или у него дома ждет жена и семеро детей-готов? — Нет, — покачала головой Настя, глядя в одну точку. — Дело не в этом. Он... он испугался. Но он испугался не меня. Он испугался себя. — О, началось. "Его терзают внутренние демоны", "его душа полна мрака". Настя, это не готический роман, это жизнь. Парень странный. Точка. Но Настя не слушала. Она взяла ноутбук и открыла переписку с Nocturnus'ом. Она хотела перечитать его сообщения, найти ключ. Но вместо их диалога на экране высветилась надпись: «Пользователь не найден». Он удалился. Сердце ухнуло куда-то вниз. Он не просто сбежал. Он стирал следы. Это было уже не просто странно. Это было похоже на отчаянную попытку защитить ее. Но от чего? — Так, все, — решительно сказала Настя, вскакивая. — Хватит гадать. Я иду его искать. — Куда?! — Света чуть не поперхнулась чаем. — У тебя нет его адреса! Ты даже фамилии его не знаешь! — Я знаю, что он любит старые здания, тишину и полумрак. И он не живет на солнечной стороне, — Настя уже натягивала джинсы. — В городе не так много жилых домов с горгульями на фасаде. Я начну с самого старого района. Света смотрела на нее как на сумасшедшую, но в глазах подруги была такая стальная решимость, что спорить было бесполезно. Поиски заняли почти весь следующий день. Настя методично обходила старые кварталы, задирая голову и выискивая что-то, что соответствовало бы образу Айвона. И она нашла. Это был доходный дом конца XIX века, мрачный, величественный и немного запущенный. Каменный фасад потемнел от времени, окна были похожи на темные глазницы, а над массивной парадной дверью застыли в безмолвном крике две химеры. Это было оно. Она вошла в подъезд. Пахло пылью, холодом и чем-то еще, неуловимо-старинным. Список жильцов на стене был почти выцветшим, но на последнем этаже, в квартире №13, значилась фамилия, написанная каллиграфическим почерком: «А. де Шарни». Аристократично и таинственно. Бинго. Она поднялась по скрипучей лестнице на последний этаж и замерла перед дверью. Она была обита черной кожей, а вместо звонка висел тяжелый бронзовый молоточек в виде головы летучей мыши. Глубоко вздохнув, Настя постучала. Тишина. Она постучала снова, громче. За дверью не было слышно ни шагов, ни шороха. Но она знала, что он там. — Айвон, я знаю, что ты дома! — крикнула она, прижавшись ухом к двери. — Открой, пожалуйста. Нам нужно поговорить. Вампир замер. Он услышал ее голос, и его мученический план рухнул. Он сидел в темноте, окруженный томами по демонологии, и пытался убедить себя, что поступает правильно. И тут она сама пришла в логово монстра. Он не должен открывать. Он должен сидеть тихо, пока она не уйдет. — Я не уйду, пока ты не откроешь! — ее голос дрогнул, но остался твердым. — Я буду сидеть здесь на лестнице всю ночь, если понадобится! Не заставляй меня этого делать! Проклятье. Ее упрямство было сильнее его многовековой воли. Он медленно подошел к двери. Его рука зависла над замком. Он не может впустить ее. Это слишком опасно. Но и оставить ее там, за дверью, одну, он тоже не мог. С тяжелым вздохом, который был больше похож на стон, он повернул массивный ключ в замке. Дверь со скрипом приоткрылась, и в образовавшейся щели показалось его лицо — бледное, измученное, с темными кругами под глазами. Он стоял в глубине коридора, в тени, не позволяя свету с лестничной площадки коснуться себя. — Ты не должна была приходить, — тихо сказал он. Его голос был хриплым. — Уходи, Настя. Ради твоего же блага. — Нет, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Я не уйду. Я хочу знать правду. Какую бы она ни была. Она сделала шаг вперед, прямо в его темное, безмолвное царство. Когда дверь за ее спиной закрылась, Настю поглотила почти абсолютная темнота и холод, какой бывает только в старых склепах. Свет с лестничной площадки был мгновенно съеден тяжелыми бархатными шторами, наглухо задергивающими огромные окна. Воздух был неподвижен и пах вековой пылью, воском и чем-то неуловимо-металлическим, как старая монета. Постепенно ее глаза привыкли, и она начала различать силуэты: громоздкие шкафы до потолка, очертания арфы в углу, высокий резной стул, больше похожий на трон. Это была не квартира, а мавзолей, застывший во времени. Айвон не двинулся с места, оставаясь тенью в глубине коридора. — Я же просил вас уйти, — его голос был глухим, лишенным всякой театральности. В нем звучала лишь бесконечная усталость. — А я просила поговорить, — Настя сделала несколько шагов вперед, ее ботинки тихо ступали по изношенному ковру. — Что произошло в магазине, Айвон? Ты не можешь просто поцеловать девушку, а потом сбежать, будто увидел призрака. Он горько усмехнулся. Смех был сухим, как шелест осенних листьев. — Если бы я увидел всего лишь призрака, я бы счел это приятным разнообразием. То, что я увидел, было гораздо хуже. — Что же? — она подошла почти вплотную. Теперь она могла разглядеть его лицо — осунувшееся, напряженное до предела. Его глаза горели в полумраке лихорадочным огнем. — Свое уродство, — выдохнул он. — Свою истинную природу. То, от чего я прячусь в этой пыльной коробке уже не первое десятилетие. Он отвернулся и прошел вглубь комнаты, став похожим на темный силуэт на фоне чуть более светлой стены. — Я не понимаю этих загадок, — Настя не отступала. — Я вижу перед собой человека, который знает о XVIII веке больше, чем все мои профессора вместе взятые. Человека, которому, кажется, очень одиноко. Я не вижу никакого уродства. Ее слова повисли в неподвижном воздухе. Айвон медленно повернулся. В его взгляде была такая мука, что Насте на мгновение стало трудно дышать. — Вы не видите, потому что не знаете, на что смотрите, — сказал он тихо, почти шепотом. — Представьте себе жажду. Не ту, что утоляют водой. А ту, что въедается в самую душу. Жажду, которая никогда не проходит, которая определяет все твое существование. Жажду того, что дает жизнь другим. А теперь представьте, что вы встречаете кого-то... кто подобен кристально чистому роднику в выжженной пустыне вашего бытия. Вы хотите защитить этот родник, любоваться им, оберегать его... но все ваше естество, каждая клетка вашего проклятого тела, кричит, чтобы вы припали к нему и осушили до дна. Вот что произошло в магазине. Я услышал зов пустыни. Он говорил, и Настя чувствовала, как ледяные мурашки бегут по ее спине. Это была не просто метафора. Это было признание. Все встало на свои места: его бледность, его сила, его странная манера говорить, его ночной образ жизни, его страх... его бегство. Айвон подошел к столу, на котором стоял полированный серебряный поднос, тот самый, в котором он тщетно пытался разглядеть себя, поднял его и протянул Насте. — Посмотрите, — сказал он. Она заглянула в блестящую поверхность. Она увидела свое отражение — испуганное, но решительное лицо девушки в тусклом свете. Она увидела комнату за своей спиной. Но она не увидела того, кто держал поднос. Его руки были видны по краям, но там, где должно было быть его лицо, отражалась лишь обитая шелком стена позади него. Дыхание застряло у нее в горле. Это было невозможно. Иррационально. Но это было прямо перед ее глазами. Он опустил поднос. В наступившей тишине было слышно, как отчаянно колотится ее сердце. Он смотрел на нее, ожидая крика, паники, бегства. Он дал ей все доказательства. Теперь она должна была поступить как любой здравомыслящий человек и спасаться. Но Настя не сдвинулась с места. Она смотрела на него — на этого древнего, трагического хищника, который только что обнажил перед ней свою самую страшную тайну, и в ее глазах, помимо шока и страха, читалось нечто иное. Нечто, к чему Айвон был совершенно не готов. Безграничное, сокрушительное сочувствие. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Настя медленно опустила взгляд с пустого отражения в серебре на лицо Айвона. Шок уступил место ошеломляющему, холодному пониманию. Все эти разрозненные детали — его познания, его бледность, его ночной образ жизни, его бегство после поцелуя — сложились в единую, чудовищную и совершенно логичную картину. Она сделала шаг назад. Не от ужаса, а от осознания. Это был не порыв страха, а медленное, скорбное отступление перед непреодолимой силой, перед самой природой. Популярные романы и фильмы рисовали эту ситуацию в романтических тонах: вечная любовь, преодоление преград. Но здесь, в этой холодной, пахнущей пылью веков квартире, реальность была оглушающе проста. Он — хищник. Она — его пища. И та искра, что промелькнула между ними, была не началом сказки, а прелюдией к трагедии. — Так вот почему, — прошептала она, и в ее голосе не было обвинения, только констатация. — Твоя жажда... это голод. Айвон медленно кивнул. Маска аристократической отстраненности окончательно спала, оставив лишь безмерную печаль в его глазах. — Я не убивал ради человеческой крови больше полувека. Я научился... обходиться. Но твое присутствие... твой поцелуй... — он запнулся, будто само воспоминание причиняло ему физическую боль. — Это было все равно что поднести факел к пороховой бочке, которую я ношу в себе с шестнадцатого века. Настя присела на краешек жесткого резного стула, который, казалось, не предназначался для живых людей. Ее мир перевернулся, но любопытство историка и сочувствие женщины пересилили страх. — С шестнадцатого века? — повторила она. — Твои рассказы... это были не просто истории из книг. — Книги — лишь бледные тени того, что было, — он отошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу, за которым простиралась ночная панорама города. — Я был молодым шевалье при дворе. Эмери де Шарни. Глупый, тщеславный и жадный до жизни. Двор Генриха III был средоточием порока и изящества. Мы жили в вихре балов, дуэлей, интриг и кутежей. Король, меланхоличный и набожный, находил утешение в роскоши и своих «миньонах». А я искал вечной молодости и власти. Он говорил тихо, глядя в темноту за окном, словно видел там не огни города, а отблески свечей в залах Лувра. — В свите королевы-матери Екатерины Медичи был один флорентиец. Человек без возраста, с глазами старыми, как мир. Он обещал мне то, о чем мечтают все смертные: жизнь без конца. Я был ослеплен. Я думал, это будет вечный праздник, вечные пиры с королем, вечная красота моих любовниц. В одну душную парижскую ночь, в саду, где пахло розами и грядущей резней, я принял его «дар». Он повернулся к ней. В его глазах отражалась вся боль пережитого. — Я получил вечность. Но это оказалась вечность голода. Вечность одиночества. Я видел, как Генрих пал от ножа фанатика. Я видел, как угасает блеск Версаля и как кровь аристократов заливает площади Парижа во время Революции. Я пережил эпохи, войны и империи. Я любил и терял. Снова и снова. И каждая потеря отрывала от моей души кусок, пока от нее не осталась лишь пустая оболочка, движимая инстинктом и памятью. Я научился прятаться. Становиться тенью. Я понял, что любовь для меня — это самое жестокое проклятие. Потому что она неизбежно ведет к голоду. Или к потере. Он замолчал. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена отголосками его долгой, трагической жизни. Настя смотрела на него, и ее сердце сжималось от жалости. Он был не монстром из сказок. Он был узником. Узником вечности. Она медленно поднялась. — Спасибо, что рассказал мне. Что доверился. Она подошла к двери. Каждое ее движение было выверенным и осторожным. Она не хотела его напугать или спровоцировать. Она просто понимала, что ей здесь не место. Сказки не будет. — Прощай, Эмери, — тихо сказала она, впервые назвав его настоящим именем. Он стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться, и смотрел, как единственное живое тепло покидает его мир. Он не сказал ни слова. Лишь когда тяжелая дверь за ней закрылась, отрезав ее навсегда, он позволил себе закрыть глаза. Надежда, этот глупый, живучий сорняк, который он позволил прорасти в своей душе, была вырвана с корнем. Окончательно. В тот же вечер Айвон прошел в свой кабинет. Он достал из потайного бара в старинном глобусе хрустальный графин с темно-рубиновой жидкостью и налил немного в бокал. Это был не пир, а лекарство. Обезболивающее для души. Затем он сел за массивный дубовый стол, взял перо с золотым наконечником, обмакнул его в чернильницу и открыл толстую тетрадь в кожаном переплете. На первой странице он вывел каллиграфическим почерком, который не менялся столетиями: «Я уже не помню тепла солнечного света на своей коже. Но я помню все остальное. И, возможно, пришло время рассказать эту историю, пока она окончательно не погребла меня под своей тяжестью. Все началось в год, когда в Париж пришла чума, а при дворе короля Генриха заговорили о бессмертии...» Он отпил из бокала. Жажда утихла, сменившись привычной, холодной пустотой. Любовь была не для него. Но у него оставалась вечность, чтобы описать ее потерю.