Па-то-ло-гия

      С новым учителем возникли недопонимания, непохожие на те, что возникали между мной и моими сверстниками. Мы оба испугались друг друга, как будто каждый из нас встретил не человека вовсе. И хотя руки, ноги и голова свидетельствовали о нашем человеческом происхождении, у учителя было достаточно причин для такой реакции.       Мне было грех жаловаться. Занятия с ним шли в размеренном темпе, а я всё не мог перестать прокручивать в голове каждое его слово, жест и поправку. Ему должны были сказать обо мне — не могли промолчать. Всякий учитель перед поступлением на должность получал вкратце всю мою биографию с приправкой из всех нарушенных уголовных кодексов. После такого было принято коситься на меня с подозрением или избегать, хотя и случалось, что кто-то силился «спасти» меня от самого себя. От этого мне становилось тошно. Я не нуждался ни в чьей помощи. И если новый преподаватель посмотрит на меня с жалостью — обещаю, я разнесу этот кабинет.       Складное лезвие в дальнем кармане рюкзака согревало. По крайней мере, я был не один. Наблюдая за учителем, я только и мог, что догадываться: он пытается делать вид, что меня нет, или они ему ничего не сказали?       Но нет. Не могли смолчать. В этом я был более чем уверен. Значит, первое.       «Как старательно любезничает», — подумалось мне, когда я пытался выискивать трещины в непоколебимом спокойствии преподавателя. Его равнодушие меня злило. Может, если я разобью его любимые очки, он наконец перестанет притворяться святым?       Как его звали? Я не мог разглядеть буквы на бейджике и не представлял, что буду делать спустя несколько дней, когда он его снимет. Он часами ходил по классу, почти не садясь за стол, а перед утренними занятиями предпочитал принести кофе заранее. Позволяя себе эту поблажку, он не винил учащихся с пластиковыми стаканчиками на партах, пока это не мешало учебе. И всегда ходил в опрятных свитерах и чистом пальто, хотя, судя по разнообразию, гардероб у него был небольшой. Он был слишком искусственный, вылизанный до блеска и сверкающий. На его свет слетались со всех углов школы, приманенные эской удильщика.       Это всё, что мне удалось выявить за несколько занятий с новым учителем физики. Возможно, я следил за ним чересчур тщательно, но меня не покидало ощущение, что с ним что-то не так. Ранее учителя казались мне шаблонными манекенами — знающие только свой предмет, несправедливые и считающие, что именно их урок важнее всего для ученика. Он был не таким.       Вместо залегших на веках синяков и морщин на лбу, которые проявлялись здесь даже у самых молодых учителей, у него были складки на щеках от постоянных улыбок. Ему удалось почти моментально завладеть вниманием других учеников, даже если сам он не замечал того. А я смотрел — и не мог поверить. Ещё вчера я относил его к классу таких же ублюдков, а сегодня он выглядел как единственный человек в омуте мертвецов. Он сиял и, придя в кабинет «116», пропитал его своим сиянием. Он заполонил собой всё, перевернул с ног на голову, переставил местами и влюбил в себя учащихся за несколько дней. Даже мои состайники ластились к нему, словно щенки к протянутой ладони. К моему списку обид к ним теперь прибавилось не только это, но и отказ моих приближенных прогуливать свои уроки ради занятий вместе со мной.       Мне только и оставалось, что продолжать наблюдать. Не знаю, чего я ждал, с напускной серьезностью прожигая его затылок глазами. Может, неверного движения, слова, которое отразило бы всё его презрение ко мне, вылило бы наружу всю грязь, как прорвавшаяся плотина. Лишь бы у меня появился повод вспылить и показать ему всю свою сущность. Но этого не случилось ни через пару дней, ни через неделю. Я сдался, однако мне не наскучила моя игра.       В один из пасмурных дней, когда возвращаться домой под дождем мне не хотелось, я остался ненадолго у преподавателя в кабинете. В глубине души меня злило то, что он даже не взглянул на меня, поэтому я достал из рюкзака портативный плеер фирмы Уокмен, подключенный к наушникам, и сунул их в уши.       Также, как по ночам меня терзала злоба при воспоминаниях, когда преподаватель назвал меня «глупцом в силу возраста», меня трясло от его вечного безразличия сейчас. Поднявшись с места, я преодолел расстояние между нами. Один наушник вывалился из уха.       — Учитель, — я покачивался на пятках от скуки. И все-таки строить безразличный вид у него получалось в разы лучше. В притворстве я был полный ноль. — Не могли бы вы повторить мне свое имя? У меня очень туго с ними…       Глаза скользнули к месту на груди, где раньше был бейджик. К моему несчастью, каждый должен снимать его уже после недели носки.       Увидев, как он поднял на меня усталые, но не менее добрые глаза, меня как током ударило. Как легко это развязало мне язык.       — Мне вообще так сложно запомнить чье-то имя… — перебил я его, когда он только открыл рот. — Представьте себе — даже имя своей усопшей матери не помню!       И я рассмеялся.       Мой голос высоким, звонким колоколом разнесся по классу. Только потом я осознал, что учитель не смеется, а молчит и смотрит на меня. После смеха стало тихо. Должно быть, он не понял шутки, оторопев, подумал я. Собирался уже начать объясняться, где смех и почему не смеяться над чужой шуткой это нетактично, однако он остановил меня. Глаза за стеклами очков были карими, цвета промокших бревен, и будто заглядывали в душу; на подбородке была редкая щетина, густеющая ближе к ушам и перерастающая в темно-каштановые бакенбарды.       — Зовите меня просто учителем, Билл.       Билл.       Всё внутри перевернулось. Он всё знал — конечно, они не могли смолчать.       Как с волной кипятка ошпарило. Ощутив, что горю, я постарался взять ситуацию под контроль. Губы скривились в улыбке.       — Вы странный. Мои прошлые учителя хотя бы представлялись. Видимо, вы не считаете это важным, — я пожал плечами, делая затяжную паузу. Почему он молчит и просто смотрит? Я впился ногтями в ладони, пытаясь отрезвить себя болью. Не вышло, — или просто не считаете важным меня?       Лицо напротив даже не дрогнуло и я понял, что он даже не слушал.       — Ошибаетесь, Билл, — только и сказал. Опять со своим сжигающим спокойствием. Даже не разозлился. Я ненавидел его.       — Ладно, — я резко всплеснул руками, — всё равно вам тут долго не продержаться.       Он должен был спросить, что я имею в виду. Но он просто встал со своего места и сказал:       — До завтра.       Я надеялся, что он хотя бы посмотрит мне вослед. Учитель не сделал и этого, решив, что огнетушитель в углу куда более достоин его взгляда. В охапку схватив вещи, я вылетел из класса, хлопнув дверью. Не знаю, что на меня тогда нашло. В тот момент нежелание идти под дождем куда-то улетучилось и я поплелся в ливень. Позабытый зонт остался в школьном шкафчике.