Па-то-ло-гия

      В арендованной двухкомнатной квартире стоял полумрак; сквозняк, пробираясь сквозь щели старых рам, выл; тонкие занавески трепетали от его порывов, но ни они, ни ветер не могли заглушить гул в голове Стэнфорда.       Постель под ним давно пропиталась потом и кошмарами в выцветавших пятнах. Сегодня он принял дозу снотворного вдвое больше обычной — и всё равно проснулся среди ночи, задолго до рассвета. С каждым приемом они действовали хуже. Организм привыкал. Препараты, что ранее давали восемь часов забытья, теперь теряли эффект, а часы сна сократились до трех.       Форд сел в кровати, ссутулившись, и уставился в одну точку на стене. За окном уже пели ранние пташки — значит, утро ближе, чем казалось. Рука сама потянулась к телефону на тумбочке, пальцы механически набрали номер врача.       Трубку никто не взял. Со стоном Форд оставил её болтаться на проводе.       Ему приходилось ворочаться по ночам, в полудреме представляя альтернативу своей жизни. Бессонница создавала вечный парад «а что, если». Что, если бы брат не вмешался в его научной проект? Что, если бы Форд не стал его прощать? Был ли тогда лучший вариант работы, а он его просто не увидел? Это колыбельная не давала уснуть, затягивая в пучину выдуманного.       Когда-нибудь, думал он, он перейдет на наркотические вещества — что-то посильнее обычных седативных препаратов. Иногда ему казалось, что он гнал себя от одной зависимости к другой, пробуя всё, что выпишет врач. Лишь бы дети, коллеги, не увидели его таким. Пайнс бы этого не пережил.       Спустя пару недель несколько учеников уже подписали, что намерены углубленно изучать предмет Пайнса, и записались на дополнительные занятия по астрономии и квантовой физике. Это сообщил директор, подсевший к Форду во время обеденного перерыва в столовой. Сам тот не ел и от этого учителю стало неудобно.       — Вы справляетесь блестяще! — кивнул работодатель Форду, пододвигая по столу папку с собранными подписями. — Большие результаты за такой короткий срок… Вашей выдержке можно позавидовать.       Форд медленно прожевал кусок яблока, оставив поднос.       — Это лестно, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Голод сводил желудок спазмами, поэтому он сделал это через силу. Глаза бегло пробежались по «соглашению» и поднялись на директора. — Вы пришли поздравить меня с тем, что теперь я буду задерживаться на работе?       Формулировка была грубой. Директор скривился.       — Кончайте язвить, Мистер Пайнс, здесь не повод для шуток.       В тот момент Стэнфорд почувствовал на себе чей-то взгляд. Не поворачивая головы, его глаза скосились в сторону дальнего столика. Билл.       Парень мгновенно отвернулся, будто его поймали на краже, и громко рассмеялся чей-то шутке.       — Считайте это маленькой победой, —продолжил директор. — Хорошая успеваемость учеников по вашему предмету может обернуться для вас премией. Или даже повышением.       — Уже звучит лучше, — пробормотал Форд, не отрывая глаз от Сайфера в противоположном углу столовой. — До которого часа я теперь?       — После ухода уборщиков, как сочтете нужным уйти.       После ухода уборщиков. Значит, после шести. Чтобы успеть на городской автобус, Форду придется через всю улицу нестись до остановки.       Директор покинул столовую, оставив его наедине с документами и обедом. Поднос с едой опустел. Лампы в столовой потускнели, заморгали, они не нравились Форду здесь с самого начала, ведь напоминали больничное освещение. Стэнфорд прижал папку к груди и зашагал к кабинету. Затылок горел. Билл провожал его взглядом.       Форд списывал это внимание на подростковое любопытство. Билл был странным, но не опасным — во всяком случае, так ему хотелось верить. Он не был ни глуп, ни чрезмерно груб. Даже если образ невзрачного, бедного сиротки, который сложил Пайнс в голове, никак не хотел вязаться с шутящим про мать Сайфером.       С каждым днем ученик становился навязчивее. Теперь он подходил к нему до и после уроков — уже без страха и смятения. У него даже четкой цели не было. Порой он стоял несколько минут и не двигался, смотрел на учители вблизи. Видимо, издалека уже надоело. Форд не прогонял его, только интересовался:       — Хотите поговорить о своей учебе?       От этого вопроса Билл каждый раз морщился и фыркал, как от дурного запаха.       — А вы сегодня плохо спали, учитель? — вместо ответов допытывал Сайфер, упираясь руками в учительский стол. Какой внимательный — замечал все, даже блеклые синяки под глазами преподавателя.       Форд качал головой.       — Это не помешает моей работе и вашему обучению, не беспокойтесь.       Теперь не фыркнул — почти зарычал. Лицо Билла исказилось. Гнев в нем вспыхивал мгновенно, словно зажженный фитиль, а затем следовал взрыв.       — Хватит про учебу! — Билл топнул ногой. — Спросите что-нибудь про меня! Почему со всеми вы нормально, а я для вас — пустое место?       Форд заговорил, пытаясь не выдать слишком много:       — Почему вы не стараетесь на уроках?       Стэнфорд видел, как побелели кулаки Билла от ярости, как раскраснелось лицо — будто сейчас задохнется.       — Не хочу, — процедил тот.       Он изучающе присмотрелся к лицу ученика.       — Совсем не хотите учиться?       — Не-а.       — А если это единственный способ попасть в приличный университет?       — Мне это не нужно.       — Чтобы устроиться на хорошую работу вам нужно хорошее образование, вы же знаете?       В глазах Билла проскользнуло что-то циничное, почти взрослое.       — Знаю. Но оставленных мне денег хватит, чтобы я следующие пятнадцать лет вообще ничего не делал.       Форд медленно вздохнул. Лицо его смягчилось, дальние уголки бровей опустились, выражая сочувствие.       — Тогда скажите мне… Чего вы вообще хотите?       Билл замер, будто вопрос застал его врасплох. Звонок на урок уже прозвенел, но он не ушел. Плечи ученика бессильно поднялись и опустились.       — Не знаю.       В этом и была проблема Билла. Задаваясь вопросом, чего он хочет, он не мог найти ответа. Неизвестность пугала, но жить бесцельно ему не хотелось. В надежде избежать этого, Сайфер рвался получить самое легкое в своей добыче удовольствие — будь то удовлетворение мелких нужд или интерес. Но цели и долгосрочных желаний — нет, не было. Никто не объяснил Биллу надобность их в будущем. Некому было.       — Мне… сложно это представить… Я жил наукой с самого детства, — голос дрогнул, Форд на мгновение замолчал, будто поймав себя на чем-то слишком личном. — Для меня она никогда не была просто работой. И человеческий ум, способность мыслить… Это то, что я ценю в людях больше всего.       Билл ушел на свое место, даже не дослушав. Что-то изменилось в его выражении и подсознательно Стэнфорд уже успел пожалеть о том, что сказал этому ученику.       Во всяком случае, Форд забудет об этом откровении уже через пару часов, а Билл вовек не сможет.