Па-то-ло-гия

      В последние дни мне было холодно, несмотря на солнце, греющее землю перед приходом сезона дождей. Психиатр не приходил ко мне домой; меня не вызывали на сеансы реабилитации другие врачи; друзья расправлялись с долгами и виделись мы с ними только на совместных уроках, даже учитель был ко мне холоден!        В начале я ожидал от него предвзятости, страха или гнева, но теперь не искал и этого. Безразличие учителя было хуже, чем его ненависть.        Я ощущал холод, сознание замерзало. Другие люди назвали бы это одиночеством, но я не любил это слово. Во время одиночества тебя не трясет как в судорогах, ты не бьешь посуду и не прислушиваешься к тишине дома, где ты совсем один. Одиночество съедает тебя, уничтожает, но не вынуждает тебя самого сокрушать мир вокруг. Возможно, зная об этом, психиатр и забрал все зажигалки со спичками с дома, даже газ отключил… Я бы поджег всё снова.       Поэтому слова преподавателя обернулись мне спасением. «Ум — это то, что я ценю в людях больше всего», сказал он тогда. В школе таких людей называли ботанами. Я бы назвал его умником.       В тот вечер я попытался погрузиться в предмет с головой. Делать мне было нечего, но уж лучше пустое пространство в моем мозге займет физика и учитель, нежели оно истлеет, так и не истраченное.       После нескольких дней зубрежки я понял, что, пока не продемонстрирую все свое знание, останусь незамеченным.       Теперь, помимо моей игры в наблюдение за ним, я рвался отвечать на каждый из вопросов, а правильно или нет — я не считал важным. Плевать. Теперь по венам текла не кровь, а раскаленный воск. Я выкрикивал ответы, не раздумывая, почти подпрыгивая на стуле. Руки дрожали как у наркозависимого, взгляд метался, кожа горела под глазами. Я словно заново рождался, когда учитель засчитывал мой ответ и на его губах проскальзывала улыбка.        Моя игра в наблюдение никогда не прекращалась. Кроме того — она стала нашей.       Со временем учитель стал ко мне куда внимательнее — видимо, просек мою не слишком скрываемую слежку. Он ловил меня на этом преступлении каждое занятие, замечал взгляд и вынуждал лететь лицом в парту — как страус голову в песок прятать. В его глазах жило что-то странное, что нравилось другим, но сводило с ума меня. Он наверняка делал это нарочно.        Устав от поражений всухую, я старался быть похитрее. Я следил за ним, пригнув голову за спинами других учеников, чтобы чуть что — и отвести взгляд. Но он все равно оказывался хитрее меня. Хотя бы разок, но ему удавалось обернуться до того, как я успевал принять равнодушный вид. Пробираясь дрожью, мне только и оставалось, что бросить под нос проклятье.        Я выглядел глупо, выходя к доске и прилюдно показывая свое волнение, но я слишком хотел подойти к нему ближе и никто не мог меня остановить. Я почти не ощущал смущения. Стыд и вовсе не знал. Мне приходилось проживать множество насмешек, угнетение шло со мной об руку с детства, но всерьез я не воспринимал ни это, ни моё окружение. Мои родители позаботились, чтобы я позабыл о том, каким неправильным на самом деле был.        Со временем, с проходящими неделями, холодало на улице и теплело в душе. Преподаватель, кажется, наконец увидел тот же потенциал, что однажды разглядели во мне мои мать и отец, потому что вызывал он меня все чаще.       На одном из уроков я снова стал звездой шоу и участником образовательной программы. Только потом я заметил, что учитель поставил меня перед совсем пустой доской.        — Придумай задачу для них сам. У меня не осталось ничего, что я бы мог предложить тебе на этом этапе обучения, — честно признался он и положил руку мне на плечо. Я так и остолбенел, сжимая мел пальцами до хруста. Но разочаровать учителя я не мог. Он просил меня о помощи — и кто я такой, чтобы её не оказать?       В тот день он подарил мне лучший подарок. Его урок, как и обычно бывало в наших группах, был последним. Учитель остановил меня прямо перед выходом, оперся на стол позади себя руками и улыбнулся мне.       — Билл, поговорим о твоей учебе?        В этот раз я не мог ему отказать. Даже не разозлился тому, что он впервые обратился ко мне на «ты». Возможно, это и правильно, что он интересовался только моим обучением. Для меня хватало и этого.        — Я вижу, ты довольно быстро освоил мой предмет — это достойно похвалы. И мне кажется, в тебе есть предрасположенность к точным наукам, как и у меня когда-то.       Я не понял, что он хотел мне этим сказать, поэтому глупо моргал на его слова. Он, видимо, тоже увидел недоумение на моем лице.        — Я могу тебе предложить углубленно изучать эти предметы. То есть, перейти из базового класса в продвинутые, если ты захочешь.       Я снова глупо на него посмотрел. Странно, но отчего-то именно перед ним мне не хотелось ударить лицом в грязь. Возможно, я просто витал в облаках, глядя на учителя перед собой. Или мне нравилось, как грациозно он поправляет галстук. Ему очень шли галстуки. И синие рубашки. А как бы на нем смотрелся золотой…       — Билл.       Я встрепенулся.       — Да?        Преподаватель вздохнул, поправив на носу очки. Как изящно.       — Не хочешь взять дополнительные уроки физики со мной? Тебе нужно просто поставить подпись…        Не успел он протянуть мне какие-то бумаги, как я их выхватил. Скинув с плеч рюкзак, я собирался достать ручку, но учитель уже протягивал мне её.       — А что писать? — я пощелкал ею, радуясь такому подношению. Раньше мне не доверяли никаких важных документов, да и подпись свою я не знал.       — Подпись. У тебя её нет?       — Психиатр помнит, я могу ей позвонить…       Он потянулся меня отговорить, но остолбенел, когда я вытащил телефон из рюкзака. Мобильник едва помещался мне в руку, чуть меньше предплечья и тяжелый, с антеннами. Телефоны, которые можно носить с собой, были роскошью в наше время. У учителя было право удивляться.       — Не нужно… — учитель мягко отодвинул протянутый телефон. — Ты можешь сам придумать свою подпись.       Телефон пришлось спрятать обратно. Долго думать мне не пришлось. Я сжал ручку и вывел из-под пальцев кривые закорючки. Преподаватель принял и такое.       Затем мы распрощались с ним. Напоследок я обернулся, он помахал мне рукой, и дверь между нами закрылась, отгородив меня от учителя. За окнами коридора на небе плыло скопление темных туч, но дождя пока не было. Желтоватый коридор провожал меня до шкафчика, где я забрал остальные вещи: зонт, учебники… пальцы крутили между собой ручку учителя.