Па-то-ло-гия

      Меня больше не заботило, что учитель превосходил меня во всем — умом, возрастом, правами, да и просто тем, что рядом с ним я выглядел ребенком. Это уже не жгло мне душу — я смог смириться. Какая гордость могла устоять перед его благородством? Я не стремился его перерасти, не мечтал и сравняться с ним. Его совершенство было вне моей досягаемости, и всё, что я мог, это любоваться на него днями.       Я относился к его безупречности как к хрупкому сапфиру, отполированному до блеска самым искусным мастером. Учитель был драгоценностью, которую невозможно превзойти или повторить, но так легко было сломать.       Мне не нужно было многого. Ложных надежд я не питал. Достаточно хватало его голоса, его присутствия, его силуэта, мерцающего в моих ночных грёзах. Я лишь хотел уберечь его, защитить. И этого хватало.       Когда на меня набросились люди в униформе, я испугался. Сначала за себя, когда в голове мелькнула мысль о предательстве. Я и вообразить не мог, что учитель бы умышленно завел меня в клетку к диким зверям. Но его растерянный взгляд развеял все сомнения. План был ему невдомек, его даже не предупредили. Он не знал. Вот тогда я испугался опять — за учителя. А страх сменился яростью.       Злость закипела во мне, как проснувшееся жерло вулкана, ведь эти ублюдки посмели ранить учителя.       Я слышал угрозы, чувствовал, как стискивают мои плечи, как болят скрученные руки, кажется, они что-то кричали, я не помню что. Мне было плевать. Я вырывался, плевался в них оскорблениями, какие только мог придумать. Только вот в очередной раз оказался беспомощным. Они решили застать меня врасплох — и им это удалось.       Высокие, серые стены давили меня, но сломить не могли. Я сидел на стуле, вытянув скованные руки на пыльном столе, где, кроме кольца с наручниками, не было ничего. Я позволил им даже это. Меня окружили двое, хотя иногда присоединялся третий, раз в час спрашивая у коллег, выдал ли я что-нибудь.       Я легко догадался, в чем и почему они меня подозревают, но отказывался говорить.       — У нас есть улики на твой счет.       — Покажите мне эти улики, — сказал я бесстрашно, смотря на их лица.       — Сначала скажи, где остальные, и мы смягчим твое наказание. Если ты не будешь нам лгать, мы сможем обойтись без тюрьмы.       — Я не буду говорить без своего адвоката.       Холод слов инеем остался на серых стенах. Этим словам меня научила психиатр.       Допрос быстро наскучил. Следующие полчаса я сидел, развалившись, и потихоньку начинал сопеть. Кто-то пощелкал у меня перед лицом. Еще один полицейский. По кругу решили пустить, подумалось мне.       — Выкладывай.       Однако я продолжал сидеть неподвижно. У них не было доказательств моей причастности, а причастности чего — не так уж и важно.       Кожа полицейского была оливкового цвета, волосы черные, густые даже на бровях. Мои глаза не сходили с его лица. Внешность я быстро распознал.       — Скажите, а ваша фамилия случайно не Патель? — кажется, я перебил его.       — Что за навязчивый вопрос… Да, это моя фамилия.       Я оскалился, радуясь этому как победе. Он почему-то отшатнулся от меня.       — Жаль вас. А вроде молодо выглядите…       На этом допрос был объявлен законченным. Им просто нужно было надавить, а задерживать меня дольше без доказательств было недозволенным. Никаких улик у них никогда не было. Я надежно все спрятал.       Мне вернули вещи и я сделал один звонок. Кто-то взрослый должен был меня забрать. Мне позволили заказать учителю такси, ибо психиатр отказалась ехать в участок — как и ожидалось. А мне не хотелось, чтобы учитель шел сюда пешком.       Уже через полчаса, который казался мне слишком долгим, а полицейским в одной комнате со мной мучительным, за мной приехал учитель. Он был бледен, тени под глазами глубже обычного.       На улице царил полумрак, прерываемый редкими желтыми фонарями и мерцеющей рекламой баннеров. Машины проезжали по орошенной дождем дороге, скрипя и завывая. Воздух был сырым, обклеивающим кожу плотным слоем, отчего я чувствовал себя грязным.       — Откуда у тебя мой номер? — первое, о чем меня спросили, когда мы сели в старенький додж шафранового цвета со скрипящими дверьми. Машина двинулась.       — У вас же тоже есть врач, — это был наполовину ответ, наполовину утверждение. — Я попросил своего психиатра обратиться к нему, чтобы он сказал ваш номер.       Это объяснение прозвучало вполне логично. Я порадовался тому, что правильно угадал с объяснением. Теперь учитель не боялся.       — Не волнуйтесь, у меня нет привычки звонить по ночам. Вы и так устаете, да?       — Куда мы едем? — вместо ответа спросил он.       — Отвезем вас, потом меня.       — За что тебя забрали?       Я прижал палец к губам и кивнул на водителя.       — Потом.       Машина скрежетала на поворотах. Настроение у меня было паршивое. Я искоса поглядывал на него, не обращая внимания ни на что другое. Мне было жаль преподавателя. Должно быть, ему все еще было стыдно от пережитого позора.       Учитель вышел возле своего дома, хлопнув дверью так, что содрогнулись окна. Я проследил за тем, чтобы он точно попал в дом, а ехать велел только после первой зажегшейся лампочки в гостиной. В окнах мелькал его силуэт. На секунду мне даже захотелось остановить водителя, не ехать домой, а остаться…       Я не мог терпеть дольше следующего дня.       Осторожно выйдя из класса незамеченным во время одного из уроков математики, которую терпеть не мог, я побрел по коридорам. За мной простирался вечный след из шушуканий и смеющихся ровесников, поэтому я выбрал время поудобнее, когда все будут на занятиях. Не знаю какие мысли я преследовал, направляясь туда. Я знал лишь куда шел.       У входа в кабинет болтали уборщики о своих питомцах. Я прошел мимо, распахнул дверь и переступил порог. В кармане грел складной нож.       — Билл Сайфер, — поприветствовал меня директор, напрягшись. Я специально подобрал время, когда его покинули все учителя и секретарь. Кажется, он собирался идти на обед. — Тебе нельзя здесь быть. Вернись на занятия.       Дверь за мной захлопнулась. Я тяжело дышал, будто задыхаясь, ноздри раздувались от учащенного дыхания. Думалось мне, что испепелить его на месте могу и одним взглядом. Я обвинил его:       — Вы сделали это у всех на глазах!       Он криво улыбнулся:       — Ты бы не пошел туда в одиночку.       Меня злила его невозмутимость. Если бы он видел — если бы он знал — что я способен с ним сделать… я хотел показать ему, чтобы тот наконец воспринял опасность всерьез. Но сдержался.       — Вы опозорили его! — прорычал я, делая к нему шаги, подкрадываясь.       Учитель ещё не успел об этом подумать — был слишком поражен и раздосадован ситуацией. Но я успел. У меня было достаточно времени поразмышлять о том, как низко директор опустил репутацию учителя физики, как запятнал его честь. Мне хуже не будет — ведь хуже некуда. Но учитель этого не заслуживал.       — Никто и не вспомнит о его участии. Ты был звездой шоу, захватившей внимание.       — Это вы так думаете. А что скажут остальные? Думаете, этого он хотел?! — я топнул ногой. Снова сделал шаг. Директор занервничал.       — Так было нужно. Единственный способ…       — Не единственный.       Я сократил между нами расстояние, моя рука вытянула из кармана нож. Ещё немного — и разложу. Свои намерения я не прятал, директор быстро все понял и попятился.       — Тут камеры.       Я зашипел:       — Нет тут камер. Не впервые тут стою.       Щелчок, и лезвие ножа приставили к его горлу. Кадык дернулся вверх и вниз. Мне нравился запах страха, который теперь наполнял помещение.       Однако аромат быстро пропал. Улыбнувшись мне снова, директор коснулся моей руки и тихо произнес:       — Знаешь, почему твой учитель потерял работу и так отчаянно искал новую? — он выдержал паузу. — Компания, в которой он работал, рухнула. Работодатель умер. Этого ты хочешь для своего преподавателя?       Мне обдало дрожью. Как находчиво директор всякий раз подбирал ответы на все мои вопросы. Я пришел в бешенство от его слов. Щелчком лезвие спряталось и упало в карман. Сплюнув подонку под ноги, я пулей вылетел из директорского кабинета.       Взрослые, думал я, всегда оказывались на шаг впереди, какими бы глупыми не казались на первый взгляд. Я не прощал им этого никогда. Только своему учителю.