Па-то-ло-гия

      После посещения медпункта школьные коридоры ударили в глаза красками. Они стекали с потолка и стен ядовитыми подтеками, идя узорчатыми трещинами. Ученики пользовались ими как строками, записывая свои домыслы, расписания и признания в любви, а школа даже не надеялась бороться с современным искусством.        Тишина прерывалась лишь гулким стуком каблуков его поношенных оксфордов по кафелю. Стэнфорд торопился на урок, задержавшись у медсестры за получением ежедневной дозы седативных. Впереди, в щели приоткрытой двери, маячил ученик на шухере, бесцеремонно зевавший на посту.       Внезапное столкновение с кем-то вывело его из раздумий.        — Моя вина, позвольте… — фраза сорвалась с губ автоматически, заучено, пока Форд не поднял глаза на того, в кого врезался. Другой преподаватель, едва не выронивший маленькие круглые очки, тоже буркнул извинение. Черты лица всплыли в голове, показались до боли знакомыми, но память отказывалась собирать их воедино.        — Мы, кажется, знакомы? — спросил долговязый мужчина с вытянутым лицом, на котором были глубокие впадинки от скул, стоя с чемоданчиком в руке. Стэнфорд сморщил лоб: сколько бы не пытался вспомнить — ничего не выходило.         Озарение накатило нежданной волной.       Еще во времена университета, в общежитие, пропахшем пылью, чернилами и юношескими амбициями, когда светлые надежды теплились внутри, а Форд жадно поглощал любую научную информацию. У него был сосед, которого он втайне считал умнее, талантливее себя — Фиддлфорд Макгаккет. Мысль о том, что этот блестящий ум мог застрять в этом богом забытом захолустье, была невыносимо лживой. Неправильной. Она не укладывалась в рамки разума.        — Фиддлфорд? — имя сорвалось с губ с недоверием. Макгаккет тут же признал его, будто ожил, и лицо его озарила улыбка.        — Стэнфорд, боже правый! Да неужели это ты?!       Стоило дымке рассеяться, как Фиддлфорд, не сдерживая эмоций, обхватил его в жарких объятиях. Форд застыл, словно столб.       — Ну надо же, как судьба сводит людей! — восторженно бубнил Макгаккет. — Я и не ожидал здесь тебя встретить. Ты просто испарился с Дерарварда! Преподаватели с тех пор только и качали головами, стоило твоему имени всплыть.       — Уж я то тем более не рассчитывал, — Форд выдавил улыбку, освобождаясь. — Неужели ты здесь работаешь?       Стэнфорд бы ни за что не поверил, что Фиддлфорд пережил то же, что и он, если не хуже. Таких совпадений быть не могло. Его старый друг был рожден для иных высот, для большего, а не для обучения детей в затхлой школе.       — Я коплю на материалы, чтобы открыть собственное производство компьютеров. Помнишь, ты говорил, что у меня есть все задатки изобретателя?        — Да-да… — буркнул Форд, хотя воспоминания об этом давно исчезли из головы. Университет казался прошлой жизнью или светлым сном, но слишком далеким, чтобы дотянуться.       — Было множество вакансий, но мне пообещали зарплату повыше… из-за нехватки учителей, понимаешь?        Нет, не понимал. Всего несколько месяцев назад директор уверял, что рабочие места переполнены, вакансий не осталось, и Пайнсу пришлось чуть ли не на коленях вымаливать себе место.       — И… кем ты теперь работаешь? Как давно?       — Учителем математики. С этого года начал, но долго задерживаться не стану. По моим расчетам, с этой зарплатой я накоплю на все нужное менее чем за два года.       Фиддлфорд говорил легко, но в груди у Форда появилась незнакомая тяжесть, ранее не возникавшая. Он заставил себя улыбнуться и подавить нелепый вопрос: «сколько тебе здесь платят?». Правда была очевидна — его надурили, наняв за гроши.         Опустевшие коридоры не позволяли в них молчать, тишина не задерживалась в них надолго. Даже на уроках где-то вдали разносился стук каблуков, скрипели половицы, за поворотом разносилось скольжение швабры, а прогульщики шептались, прячась в непримечательных местах от педагогов. Вот и сейчас молчание сделалось Форду невыносимым.        — Только в этом году устроился?       — Да, но уже обо всех знаю. Директор — мой давний приятель, так что я в курсе всего. Правда, до этого я был на долгосрочном больничном…       Насторожившись, Форд зацепился за эти слова как за наживку.        — А хэллоуинское мероприятие тоже пропустил?        — Пришлось…        — Специально? — он надавил.        Макгаккет не стал отрицать, только наклонился к Форду. Шепот поглотился в коридоре безвозвратно.        — Скажу по секрету: я отпросился у директора именно из-за этого. Вести эту неконтролируемую банду на празднике… Я бы сознание потерял от тревоги! И пока я держусь подальше от этого «психа».       — Билла?       Фиддлфорд шагнул назад, кивая в подтверждение. Всегда суеверный и набожный, он словно почувствовал незримое зло, исходящее от имени. Если не директор, то школьные слухи могли внушить ему остерегаться этого ученика.       — Был рад с тобой увидеться, — он протянул руку для прощального рукопожатия.        — Учитель, — в тот же момент Билл возник из ниоткуда. Судя по тому, как пятки были оторваны от пола, а колени присогнуты — он крался.       Фиддлфорд отшатнулся от ученика как от чумного. Дыхание его участилось.        — Вы задерживаетесь. Мы вас заждались, — напомнил Билл, указывая на дверь. Форд посмотрел ему за спину, на приоткрытый класс, затем на побледневшего коллегу, вздохнул и кивнул.        — Похоже, кто-то легок на помине. Иди уже в класс, Билл.       И, махнув пару раз, Форд отогнал его от себя как муху, напоследок проследив, чтобы Сайфер точно остался за дверью.        — У меня урок.        — Знаю, у меня тоже скоро, — Фиддлфорд, все ещё нездорово бледный, развернулся и побрел по коридору. «Суеверный до мозга костей,» — напомнил себе Форд.        Класс встретил ропотом и шумом сборов. Ученики, швырявшие учебники в портфели, замерли, будто пойманные на месте преступления.       По всему классу прокатилась волна недовольств. Ученик, стоящий на шухере, чертыхнулся при виде преподавателя.        — Да блин… — плюнул кто-то с последних рядов.       — Прошло почти пятнадцать минут!        Грустные вздохи засели в воздухе, Форд усмехнулся. Они собирались сбежать по окончанию пятнадцати минут с отсутствия учителя.        — А вы знали, — Форд прошелся между рядами, с грохотом опустив папки на стол. Глаза пробежались по учащимся. Билл, как и ожидалось, даже не начинал собираться, — что это правило действует только в университетах?        Лица стали еще более опечаленными.        После сезона дождей шел черед вьюг и морозов. Осень проходила, а газеты сулили скорые заморозки. Стэнфорд не замечал, как летели дни, сосредоточившись на работе и своем затворническом существовании. Ученики все чаще жаловались на погоду, на сонный морок, окутывающий первые уроки, на необходимость встать ещё затемно.       Билл Сайфер знал все темы уроков наперед, сдавал все тесты безупречно — на «А+».  Но только по физике. Его мотивация была нестабильной и неконтролируемой, колеблющейся между незаинтересованностью и одержимостью. Стэнфорд пытался втолковать нужность обучения, пока не понял: для Билла не существовало деления на «нужное» и «ненужное». Позже выяснилось, что ученик не понимал базовых, принятых в обществе вещей. Он не был глуп, но не знал, зачем нужна семья, работа и мечтания.        Такие вопросы были нормальны для его возраста, оправдывал его Форд, глядя и не находя зрачка в темных глазах. Превышать служебные полномочия было нельзя, но для Билла появилось исключение.        Так, на нескольких переменах в день, они вели беседы — самые обычные, какие только может строить взрослый с ребенком. Форд наблюдал, как угрюмый, неказистый подросток расцветал на глазах, оголял себя, и его поучения сменились рассказами Билла о своей жизни. Тот не просил его советов, не ждал похвалы. Ему была нужна аудитория. Билл жаждал, чтобы его услышали, и Форд слушал: за чашкой кофе, в столовой, по дороге в библиотеку, в которую нужно отнести учебники.       Билл редко улыбался, был выборочно добр, и, казалось, что весь мир ему безразличен — всё это уходило, стоило Форду возникнуть в его поле зрения.        Стэнфорд объяснял ему необходимость любви, дружбы и товарищество, всего того, что должен был бы объяснить отец сыну.        Сына у него самого никогда не было. До третьего юбилея осталось всего три года, но ни мысли о преемнике, ни желания обзаводиться новыми заботами не было. Пайнс не нажил в жизни ничего, что можно было бы передать по наследству, но видел в Билле свой былой, рьяный дух, пытливый ум и пустующий разум, который бы заржавел, если бы им не начал пользоваться мастер. Сайфер был умнее остальных учеников; он был чистой книгой, которую Форд возжелал заполнить всем тем, что знал сам. Только о воспитании учитель был наслышан мало. Билл же и вовсе не знал отцовской любви.       В один из дней, когда предоставилась возможность сыграть из себя добродетеля и спасти сразу обоих, Стэнфорд тихо постучался в дверь кабинета математики посреди урока. Всунув голову в проем, он улыбнулся Фиддлфорду и спросил:        — Могу я одолжить одного ученика? Ненадолго. Мне очень нужна помощь в одном эксперименте…        Несколько желающих поскорее сбежать с занятий подпрыгнули на месте.        Фиддлфорд нехотя кивнул.        — Кого?        Билл, до этого скучающий и ссутулившийся, встрепенулся, когда его окликнул учитель физики.        — Забирай, — Фиддлфорд облегченно выдохнул, с благодарностью посмотрев на Форда. Билл позабыл про вещи и выскользнул коридор, чуть не сбив Форда с ног.       Стэнфорд, оперевшись на стол, откручивал крышку термоса и разливал чай по двум металлическим стаканчикам. Пар струился над ними маленькими облачками.       — Не хочешь? — он предложил один стакан Биллу, держа его за верхушку.       Ученик колебался, но взял. Пальцы вцепились в горячий стакан, краснея от жара.        — Спасибо.        — В последние дни на улице стало промозгло, — пояснил Форд, прижавшись губами к краю. Он удерживал долгую паузу, поглядывая в окно на снявшие крону деревья, кучи пожухлых листьев и парк неподалеку отсюда.        Билл, кажется, ни на секунду не сводил с него глаз. Он не мог не нарадоваться, так, просто стоять рядом с учителем физики, дыша одним воздухом с ним, с его чаем в руках и молчанием в воздухе. Класс был окрашен бледными солнечными зайчиками. До конца урока оставалась всего четверть часа.       — Вы спасли меня от смертельной скуки, — в шутку поблагодарил Билл. Форд улыбнулся.        — Я позвал тебя не только для этого… Скоро во всех школах Нью-Джерси начнется весенний марафон конкурсов для учеников и студентов. Участников набирают заранее. Я хотел предложить тебе участие.        — Зачем?        — Победа принесет школе славу.        — А мне?        Вопрос был не о выгоде, а о смысле. Форд почувствовал себя слепцом, тыкающимся в стены. Из материального предлагать было нечего, так что достойного могло найтись, что он мог предложить это как награду?       — Ты можешь попросить меня о чем угодно, — выдохнул он, слыша, как звучит эта жалкая плата. Билл бы ни за что не купился.        — И всё? Победа требует усилий.       Всё, мысленно констатировал Форд. Пришлось признать поражение. Не предложит же он в качестве награды… похвалу?       — Больше предложить мне нечего, — честно признался он с горькой прямотой, без прикрас. — Но я бы был гордился тобой, если бы…        — Гордились бы? — Билл даже не задумывался. Кивнул. Согласен, мол.       Стэнфорд и удивиться не успел, только протянул ему бланки. На лице у Билла мелькнула тень сомнения, но она развеялась, стоило им встретиться глазами.