Па-то-ло-гия

      Директор, как ему аномальным способом удавалось, выходил сухим из воды. Но и я не был мальчиком для битья — мне не впервые приходилось отводить от своей персоны стрелу дознания.       Мы с друзьями терпеливо выжидали зимней стужи и долгой, снежной зимы. В это время года погода играла нам на руку. Укороченные дни, снег, ложившийся саваном на дороги, и лед служили нам союзниками, любезно пряча от поисковых собак небрежно оставленные улики с наших шалостей и проделок. Помогали нам на охоте не только погодные условия, но и вороны — мои молчаливые сообщники, более зоркие, чем я, и более свободные, чем мы все вместе взятые. Мы создавали смертоносный симбиоз. Они прослеживали путь, искали места, где можно изловить легкую добычу, а затем возвращались, чтобы известить. Вороны приводили меня к жертве верной тропой, а во время пира получали щедрую долю нашей общей добычи.       У меня была аномальная изворотливость: умение прятать улики в считанные минуты. Мне все не терпелось поймать момент, когда я смогу застать учителя наедине, без свидетелей, и открыть ему эту тайну. В ней скрывалась вся моя душа, а она была ковчегом, в который впустить я мог только его одного. Я фантазировал о том, как он восхвалял меня за искренность, как гордился моими способностями и силой. Я хотел, чтобы он знал. Я хотел, чтобы он знал обо мне все.        Я излил перед ним всё накопившееся. Рассказал обо всем. И о детской мечте — ящике мороженого, который на следующий день очутился под моей дверью, и о выпотрошенной соседской собаке моими пятилетними руками. И не знал я радости больше, чем эта.       Щедрости большей, чем его, я не ведал. Он не унижал, не шептался за спиной и не пускал слухи, от которых посмертно не избавишься. Говорил все прямо, без намеков, и был высечен из мрамора. Любить я мог уже за то, что преподаватель относился ко мне по-человечески. И ненавидеть, видя, как он относится так ко всем.       Я сравнивал его со слепцем, который, в отличие от меня, не мог разглядеть своего превосходства. Однако я жал презрение и ненависть школы, а он вкушал повсеместную любовь.        Настал час исповеди, решил я, пока не представился подходящий случай. Я искренне верил, что меня поймут. Иного представить и не мог. Я собирался поведать ему страшную тайну.       Учитель убедил меня присесть, когда я сказал, что разговор предстоит серьезный, но я продолжил стоять, представляя, что жду палача на эшафоте. Мои руки тряслись от волнения — я чувствовал, а он видел это. Он всегда все замечал, куда бы ни был направлен его взгляд.        Я раскрыл ему истину. Ногти соскребали блестки с рукавов. От бешеного сердцебиения я не слышал ничего, кроме гула в ушах. Чем дольше длилось молчание учителя, тем больше рушилась моя уверенность. Не ошибся ли я?       — Ты убивал их? — я впервые услышал, как он говорит таким напряженным голосом. Я поспешил оправдаться.        — Я никого нарочно не убивал! — выдохнул я, и это было правдой: смерть была лишь побочным эффектом, досадной случайностью из-за нашей неудачи.       — Ненавидел? — ещё резче спросил он.       Мои глаза приковались к полу. Воздух в помещении сгустился и заледенел, но меня бросило в жар. Вот-вот начал бы задыхаться.        — Я не ненавижу…        — Врешь, — учитель положил мне на плечо руку и сжал его. — Ты врешь мне в лицо, Билл.       — А вы всех любите, да? — я вдруг перевел тему, мой голос сорвался в истеричный смех. — Значит, вы одинаково безразличны ко всем. Я не ненавижу их. Я ненавижу всех. Значит, тоже одинаково безразличен. Вы не видите сходства?       Лицо преподавателя окаменело, когда он снова вслушался в мои слова.       — Ты избиваешь людей, вламываешься в дома… Я читал о жертвах в газетах. Люди боятся вас.       — Мы никогда далеко не заходили! — я отрицал все, что он мне говорил, ведь знал: учитель предполагает самое худшее. Даже если слова были правдой. — Я нуждаюсь в этом! Это как голод, учитель, вы должны понять! Но пока я слишком мал, я беру то, что находится на вытянутой руке. А когда я вырасту, когда я смогу стать настоящим проповедником и повести за собой людей…        — Довольно! — учитель перебил меня. Жестокость в его голосе меня поразила. — Это бред сивой кобылы! Нет, Билл, я не понимаю ни единого слова. Ты описываешь отвратительные, низменные вещи, на которые способны только первобытные создания! А ведь я считал тебя умным! Как ты можешь говорить об их боли как об игре?       Горло мне сдавило, я не проронил ни слова. Ком страха поселился в глотке, видя, как меняется учитель.        — Ты хоть понимаешь, какие последствия за собой несут эти слова? — выплюнул он, отводя взгляд. Смотреть на меня ему было тошно. Возненавидел. Проникся презрением.        В груди что-то закололо.       Я хотел забрать слова обратно, сказать, что это очередная шутка, чудовищная и неуместная, но смог лишь обхватить себя за плечи и сдавленно прошептать: «Ничего… ничего не понимал…».        Учитель сдавил губы в полоску, его нога подрагивала на месте.        — Билл, я рассказывал тебе о необходимости человеческих прав, о равноправии всех людей на планете, о тяжести преступлений и о важности человеческой жизни… Скажи, ты хоть слова из этого услышал? Или ты всерьез надеялся, что я поддержу тебя в этом?       — Совсем наооборот!…        — Видел ли ты в них людей? Ты считал себя в праве решать за них их судьбу?        Я сдавил свои запястья пальцами, надеясь остановить кровообращение.        — Я не могу на тебя смотреть, — прохрипел учитель, рухнув на стул. Я устыдился поднять взгляд. — Я думал… я был уверен, что мы похожи. Что у тебя такой же взгляд на мир, что ты также умен и остр на словах. Я видел в тебе себя. О боже… как же я ошибался…        Боже, как же ошибся я. Его тон обжег мои глаза. Он чеканил их, но слышал я это всё равно через дымку. Глаза защипало пламя.        — Я не хотел…        — Ты признался, что причинял боль ради своего удовольствия, — его голос был безжалостен. Взрослые всегда были жестоки на словах.        — Всё не так…        — Ты признался, что автор письма с угрозами из газеты. Ты понимаешь, что я чувствую?        Я кивнул, солгав.        — Ты чувствуешь хоть каплю вины за содеянное? Раскаяние?       Мне пришлось опять соврать. Что-то горячее струилось по щекам. Я стиснул свои плечи ещё сильнее, объятия обычно помогали, но не в этот раз. Я разочаровал его, повторял себе. И от этого тряслись руки как от тремора.        Учитель посмотрел мне в глаза и тут же отвел взгляд. Я противен ему? Все считали меня чудовищем. Я только позорю его. Я недостоин даже рядом с ним стоять. Хотелось извиниться и сбежать, а потом перевестись в другую школу. Как же я ошибался, думая, что он поймет меня. Он был не готов. Странный звук вырвался из горла. Во второй раз я снова не смог его подавить.        — Такого не повторится… — робко пообещал я.       Учитель сгорбился над своим столом, не дыша, а потом закрыл лицо руками. Я слишком сильно разочаровал его. Он прошептал:       — Прости. Я не смею упрекать тебя. Кто угодно, но не я. Уж точно не я…        Никогда прежде я не видел его таким. Мне оставалось догадываться, о чем он думал, пряча свое лицо от моих глаз.        Он не сказал ни слова, только утер мои слезы и указал на дверь. Стоя в проеме, я услышал, как он что-то шепчет. Учитель повторял под нос извинения.       Ничего, подумал я, все равно я его уже простил. Он просто оказался чуть трусливее, чем я думал. Я не винил его. Я никогда не смогу его винить. Уж точно не после того откровения, что он позволил мне созерцать.