Па-то-ло-гия

      К полудню следующего дня почтальон принес стопку писем — в основном реклама, макулатура и напоминания об оплате аренды. Среди них затерялось одно, с шершавым конвертом из Коннектикута, с размазанным, грязным отпечатком пальца вместо подписи. Стэнфорд вскрыл его, вдыхая дурное предчувствие, идущее изнутри.       Внутри лежал клочок бумаги с двумя словами, выведенными в спешке: «Я приеду». Это было предрешено. Не спрашивалось у Пайнса, будет ли он ждать гостя, проявит ли гостеприимство и прочитает ли письмо. Форд ощутил, как по жилам вместо крови побежал вязкий свинец. Пар от его дыхания застыл в проблеске фонаря, пробившегося сквозь щель в занавесках. Деревянный пол жалобно скрипнул под его тяжелой поступью, когда он поплелся к портативному обогревателю, чтобы согреть свой убогий склеп.       Провозившись наедине с письмом целый вечер, перебирая в уме исходы невозможных и возможных событий, он и не заметил, как после заката в дом вползла ночная стужа.        В журналах ежегодно пестрели новости о смертельных случаях, когда такие же обогреватели из-за малейшего сбоя становились причиной пожара домов, унося с собой десятки жизней. Однако Форд слепо игнорировал растущую угрозу, пока этот прибор грел его спальню в суровые зимы.       С каждым днем становилось все тягостнее поддерживать вид непринужденности. Взгляд его невольно цеплялся за Билла, вновь ушедшего в себя и воздвигшего вокруг себя крепость отчуждения. Он не мог выкинуть из головы тот разговор. Лицо, искаженное печалью и разочарованием, въелось в его хрусталик и всплывало перед глазами каждый раз, стоило на миг забыться. Стэнфорда изводила, съедала изнутри вина. Перед сном он раз за разом прокручивал в памяти те самые соленые дорожки, стекающие по бледным щекам, то, как они блестели в тусклом свете и прятались в уголках губ под тихие всхлипы.         До того рокового учитель считал две вещи невероятными: увидеть этого ученика в слезах и с руками, запачканными чужой кровью. И даже слезы казались были более вероятными, чем скверна на ладонях. Стал ли Стэнфорд ужаснее, когда довел Билла до такого состояния? А стал ли он больше чудовищем, промолчав об этом признании и не предав его в руки полиции? Незнание сводило с ума. Выбор между моралью и человечностью был сделан, чаша весов склонилась в пользу Сайфера.        «Разве мораль и человечность — не одно и то же?» — вдруг подумал Форд, вопрос застал его врасплох. Они были близки, но едва не противоположны.       Мораль была сводом заповедей, требований и табу, основанных на логике; она главенствовала в мире, создавала собой гармонию и карала за несправедливость. Следуя ей, Форд должен был сдать Билла в руки закона, не беря в расчет его возраст и смягчающие обстоятельства.        Человечность была самой сутью каждого человека, она состояла из сострадания ко всему живому и безнадежной надежды; она даровала второй шанс даже самым отпетым. Растерять её Форд ещё не успел, но попасть под её власть — страшился до дрожи.        Куда чаще его преследовал образ своих рук, орошенных кровью с кончиков пальцев по самые локти. Другие их не замечали, проходили мимо, но это видение не покидало его почти никогда. В эти моменты мораль притуплялась, а разочарование от слов ученика растворялось среди большего зла. Разве мог тот, кто сам нарушил мораль, трепаться о ней? Какое право имел на осуждение тот, кто сам был осужден когда-то?       Пролетела неделя, за ней другая. Их общение свелось к скупым, ничего не значащим приветствиям. Билл следил за ним уроки напролет горящим, немигающим взглядом, а после звонка бесшумно исчезал, не прощаясь. Избегание проблемы никогда не приводило к решению, а лишь увеличивало пропасть между ними.       Библиотека была в самой дальней части школы, с одним-единственным запыленным окошком. Подходил к концу последний учебный день перед зимними каникулами. Названия книг на корешках путались в полумраке. Стэнфорд медленно двигался между высоких стеллажей, отыскивая учебники к урокам нового семестра. Необходимость преподавать каждому классу по индивидуальной программе сбивала с толку и выматывала. Форд склонил голову и прищурился, вглядываясь в название.         — Учитель.        Оборачиваться было не нужно — этот голос можно было узнать из тысячи. Билл стоял в нескольких шагах, не решаясь подойти и прижимая к груди стопку учебников для третьего семестра. Стэнфорд лишь сейчас осознал, что все это время ходил по библиотеке не один — он не слышал ни шагов, ни шороха страниц.       — Ты прогуливаешь урок? Вернись в класс.        — Сейчас математика. Алгебра! — пожаловался Билл, и в его голосе прозвучала наигранная, детская обида. Форд промолчал, продолжив раскладывать книги на столе. Было заметно, как его брови приспустились, а губы сжались в тонкую полоску.        — Вы считаете меня глупым?        Стэнфорд опешил:       — Я никогда этого не говорил.        — Говорили! Вы сказали, что считали меня достаточно умным, чтобы я не…        — Я не это имел в виду.        Билл просиял, но тут же поймал себя и сдержал готовую сорваться улыбку. Книги с грохотом свалились с его рук рядом с учебниками преподавателя.        — Поэтому тебя допрашивали? — спросил Форд, понизив голос до полушепота. Билл мгновенно понял, о чем речь.        — Они подозревали меня… Но у них не было доказательств.        — И как тебя до сих пор не поймали…       — Из-за моей сверхспособности, — Билл всплеснул руками, его лицо озарилось гордостью и ликованием. — Я не оставляю никаких следов. Никакой следопыт не найдет улик!       Его спесь быстро сдулась, когда он увидел, что учитель не впечатлен его талантом. Вдруг переменившись в лице, Билл шагнул ближе и робко потянулся к его плечу. Но его рука, как наткнувшись на барьер, остановилась и опустилась.       — А вы? Вы же никому не рассказали?       Стэнфорд замер. В библиотеке воцарилась гробовая тишина. Они оба задержали дыхание.        — Теперь вы мой соучастник.       — Я не позволю твоей деятельности продолжаться, — голос Форда прозвучал твердо, все шесть пальцев сомкнулись на запястье Билла. Ученик замер, склонив голову набок. — Что бы ты не говорил, я не поддержу это. И шансов на исправление раздавать так просто не стану. Хочешь все исправить? Работай над этим.        Слова, казалось, влетали в одно ухо и вылетали из другого. Билл стоял, как олень в свете фар, и не воспринимал ни зрительных образов, ни звуков.        Помолчав с полминуты, Форд спросил:        — Билл?        Только когда с запястья исчезли пальцы учителя, ученик снова ожил.        — Я уже перестал. Больше никакого насилия, никакого! Тогда вы не будете злиться на меня?        Преподаватель удивился: неужели все так просто? Возможно, он действительно недооценивал силу своего слова.        — Не будешь нападать на людей?        — Да, и банде скажу прекратить!        — А драться?        Он замешкался и неуверенно кивнул. Стэнфорд тяжело выдохнул, как сбросив груз с плеч, дошел до стола и сложил все учебники в стопку.        — Вот и хорошо, — его плечи наконец расслабились, губы тронула мягкая, усталая улыбка. Он пригрозил: — Но если я узнаю, что ты продолжаешь портить жизнь невинным людям… На моё прощение можешь не рассчитывать.       Сайфер вышел вслед за учителем, притворив за собой тяжелую дверь. За окнами с неба валили белые хлопья, кружась в причудливом танце и покрывая землю толстым ковром. Снаружи уже начинало смеркаться.       — У вас есть ещё уроки?        — Нет.        — Можно вас провести? — он попытал удачу, скрестив за спиной пальцы.       — Не стоит.        Сайфер цокнул от досады.       — А Новый год и Рождество праздновать будете?        Стэнфорд смерил его сухим взглядом и уклонился от прямого ответа:        — Ко мне брат приедет.        — Будете с ним праздновать?        — Буду.        Когда они приблизились к кабинету математики, Форд остановился и кивнул на дверь.        — До урока осталось пару минут. Иди, вернись в класс. До встречи после каникул, Билл.        — Хорошего отдыха, учитель!       Стэнфорд взглядом проводил солнечные зайчики, исчезающие за дверью. Эта неожиданная беседа вернула ему почву под ногами. Билл был всего лишь запутавшимся подростком, послушным и отзывчивым.        Форду почти удалось убедить себя, что время лечит любые раны, и что этих двух недель каникул хватит, чтобы смятение навсегда кануло в лету.