Па-то-ло-гия

      Приближались новогодние праздники — единственные дни, которые я ждал с неподдельным трепетом, как никогда не ждал своего дня рождения. Мы с друзьями всегда отмечали их вместе — они стали сакральным ритуалом, цементирующим нашу стаю. Главной традицией в нашем тесном кругу был обмен дарами. Мы обменивались вещами, которые ценили превыше всего. В деньгах, дорогих шмотках и безделушках мы не нуждались так, как нуждались друг в друге. Случалось, конечно, что кто-то приносил заведомый хлам, а потом утверждал, что это самое ценное, что у него есть, но это было не более чем баловство. Всем нравилась эта традиция: так мы ощущали, что связаны между собой, как единый организм с множеством рук и ног.       Готовясь к празднеству, я ломал голову: кто из моих спутников достоин самой сокровенной, самой близкой мне вещи? На ум сразу пришла Пироника — её огненно-малиновые волосы и изворотливый нрав. Да, именно она была бы достойна прикоснуться к лезвию моего любимого ножа.       Часы пробили полночь. Психиатр всегда настаивала, чтобы я ложился в этот час, но сон никогда не приходил раньше двух.       Меня как током ударило. Я вдруг вспомнил о преподавателе и о том, что он тоже достоин подарка. Я принялся лихорадочно перебирать в памяти содержимое моего логова, выискивая нечто, достойное прикосновения его рук. Но все моё имущество было низменными, происхождением от лукавого. Он заслуживал лучшего.        Пальцы, как одержимые, долго обследовали ящики, шкафы и ковры, пролезая в самые узкие щели тайников, пока я не нащупал под подушкой в спальне ключ от класса. Вот оно, подумал я, нечто особенно и непостижимое… но быстро осекся: негоже передаривать подарки. Учитель сочтет это за пренебрежение и неправильно поймет.       Голову посетила другая мысль. Глаза у меня округлились. Будто шторм наполнил меня изнутри, ускоряя кровоток и дыхание. Прыгнув по-жабьи, я скользнул пальцами под кровать и вытянул пыльную детскую книжку, обложку которой я изрисовал красными маркерами. Я сам выдумал ей название. «Книга Билла» — то есть, моя, так я её звал. В её потрепанных страницах я хранил всё: все свои игры, достоинство и свободу; в нее вписывалось всё: холод, который я ощущаю, желания и намерения, вызревавшие в самых потаенных уголках моей души. Она была ключом ко мне самому, тем, что делало меня мной и превращало меня в того, кем я являюсь сейчас.       По вечерам, не умолкая, я рассказывал ей все то, что было опасно говорить другим, даже психиатру. Эти признания делали меня монстром в глазах мира, их не стоило видеть даже мне самому. И я рассказывал. Переносил все эти ситуации на бумагу, представляя, что они лишь истории этой неудачной сказки. Я никогда не хотел воображать, вспоминать и узнавать своих деяний вновь. Позволить же узнать о них кому-то другому было немыслимо. Я был всего лишь писателем этой книги, а её герой — «монстром». Моя книга делала меня мною — была моим главным слушателем, на которого я взваливал те тайны, о которых предпочел бы забыть.        Сунув Книгу за пазуху я рванул со второго этажа вниз по лестнице. Нужно было успеть придать моему дому прилежный вид до приезда психиатра.          Звонок в дверь прервал всю уборку. Я сорвался с места, бросив тряпку в сторону, а та угодила на люстру. Полы были начисто намыты и ещё не успели обсохнуть, отчего я пару раз поскользнулся, едва не рухнув навзничь.       Подбежав к двери, я быстро распахнул ее и подпрыгнул от волнения, увидев её на пороге. Психиатр — вечно галантная и статная.       — Здравствуй, — её тембр был низким, а голос глубоким, раскатистым, как гром посреди морской глади. Ей не нужно было кричать, чтобы быть услышанной в толпе. При мне она и вовсе ни разу не повышала голос.       Я бросился к пакетам, которые она оставила у входной двери. Психиатр пошла дальше, глубже в дом. Мне удалось навести видимость порядка к её приходу, спрятать все сломанное и пугающее.        Ее отточенный взгляд зацепился за плотно затянутые занавески, создававшие кромешный мрак даже днем; за шкаф, где теснилась коллекция фотоаппаратов «Полароид» разных выпусков; за неровные бугры под коврами, скрывавшие «сувениры» из холодного металла; за фигурки демонов и самодельный алтарь, который я сделал, отпилив дверцы и ножки тумбочки. Мой постер с группой «Queen» был единственной обычной вещью, как у всех, но пластинки с их альбомами я перестал покупать после выпуска «The Game» несколько лет назад. Они, как и все остальные, стали использовать ненавистные мне синтезированные инструменты. Какое убожество!       Порывшись в пакете с продуктами в тщетной надежде отыскать что-то интересное для себя, я поднялся с колен и нагнал психиатра.          — Я убрался, — заявил я, горделиво задрав нос.        — Вижу, — коротко осведомилась она, даже не удостоив меня взглядом. Психиатр была немного ниже меня ростом, но я всегда ощущал, словно она возвышается надо мной на несколько голов. На её груди был постоянный бейджик, который она носила при моем присутствии.       «Джезельбраум». Коротко — Джеззи. Но в шутку я иногда звал её Семиглазой из-за татуировок на всем лице, с которыми, не пряча, она посещала меня. На работе ей, конечно, приходилось замазывать их косметикой.        — Даже не похвалите? — я сделал страдальческий вид. Это был риторический вопрос. Психиатр давно усвоила этот урок и перестала поощрять мои «достижения».       — Ты снова бил посуду, — констатировала она, ткнув в переполненный осколками мусорный пакет.       — Дома холодно, когда вас нет. Когда никого нет, — мое оправдание прозвучало жалко и неубедительно, я и сам это слышал. — Вы не приезжали целых два месяца!        — Мне дозволен отдых.        У психиатра была алебастровая кожа — даже бледнее, чем у меня. Она всегда носила исключительно закрытую одежду: то строгий рабочий халат, то длинный фиолетовый тренч с капюшоном. Украшения она примеряла редко, предпочитая скромность вычурности, и очки для чтения носила в футляре на поясе. Волос её я почти ни разу не видел — только белесые лианы, струящиеся по загривку, никогда не касаясь спины.        Я потонул в размышлениях. Психиатр чем-то пихнула меня в грудь. Я опустил глаза и увидел пачку сигарет «Мальборо». Я уже и забыл, когда просил об этом.       — Не попадись только. И в школу лучше не носи.        Я так обрадовался, что выхватил заветную пачку из её рук и выпалил с энтузиазмом:        — Ни в коем случае!        Она остудила мой пыл одним взглядом, никогда не касаясь. Я и забыл, каково это — чувствовать женские руки. По ее выражению я понял, что нас ждет одна из классических бесед между психиатром и пациентом.        Усидеть на месте я не мог, то и дело вертел в пальцах красный коробок, завороженно прислушиваясь, как под крышкой шуршат палочки. Она сидела напротив, смотря в окно, и как будто задавала вопросы не мне вовсе.        — Не болел ли ты за это время?        Врачи всегда твердили, что у меня превосходный иммунитет. Я молча покачал головой.        — Ты ни в чем не нуждаешься? Еда, деньги?        — Нет.        Ответы вылетали из рта автоматически. Психиатр, исполняя роль опекуна, была обязана проводить этот допрос о моей жизни. Я не видел в этом смысла, но она неустанно повторяла, что это — часть лечения и контроля.        — Появилась ли у тебя за это время цель? Планы на будущее? — она спросила, в очередной раз ожидая отказа. Мой кивок удивил её.       — Да, — слово было незнакомым на языке. — Я хочу защищать учителя, хочу помогать ему.        Она наконец взглянула на меня, щелкнув ручкой и начав что-то писать в блокноте.        — Какому учителю?       Я попытался выудить имя из потемок памяти, но не сумел.       — По физике, он пришел к нам в этом году, — я опустил взгляд, ссутулился и наполовину съехал по спинке дивана, приняв форму скрюченной креветки.        — Ты ему что-то о себе рассказывал? — её голос показался мне напряженным.        — Ну… много чего… Всего понемногу…       — Рассказывал о своей нездоровой жажде причинять боль другим? — это прозвучало жестоко, как удар хлыстом. Я поморщился.        — Немного… только самое основное. Но он никому не расскажет, честно! Он обещал.        Мои слова были обезнадеживающими, и ни для кого не тайна, почему: доверить кому-то свой секрет — значит, добровольно подставить себя под удар, вручить другому оружие против себя.       — Что ты ему рассказал?         Мне пришлось признаться, пересказав всю свою исповедь, ничего не утаивая. Между нами никогда не было секретов и тайн, я рассказывал ей почти всё. Однако её взгляды, полные сомнений и какого-то странного предвидения, не оставались незамеченными. Казалось, она видела все мои замыслы насквозь. Будто знала, к чему это в итоге приведет и во что перельется.       — Он не расскажет? — в её голосе все еще звучала тревога.       — Никому.        — Боится? Ты ему пригрозил?        — Вовсе нет! Учитель очень хороший, он поначалу просто испугался и обругал меня, но ни директору, ни полиции — ни слова.        Я говорил это с гордостью: значит, учитель прошел проверку! Выдержал испытание!       Психиатр резко поднялась с места, поправила подол тренча и захлопнула блокнот. Я встал вместе с ней.        — Уже уходите? Я хотел рассказать вам об учителе! Он замечательный! Видели бы вы…        Она развернулась и направилась в другую комнату, менее убранную, чем гостиная. Я проковылял за ней, чувствуя, что встал не с той ноги. Психиатр бросила, не обернувшись:       — Я приготовлю ужин.        Радости моей не было предела. Готовить ей удавалось лучше меня. Я оперся на стол, как обычно это делал учитель, и глазами выслеживал движения Семиглазой.       — Расскажи мне про своего нового педагога.        Услышав это, по моим щекам разлился румянец. Я открыл рот и начал изливать ей все, что знал и думал о нем.       К концу моего рассказа психиатр выглядела отрешенной. Оставив меня наедине с дымящимся ужином, она молча покинула нас с домом. Я напрягся, сердце сжалось от мысли: а не пойдет ли сейчас прямиком к учителю? Не станет ли отговаривать его, говорить, что меня нужно сторониться? Она уже позволяла себе такое — рушить хрупкие мосты, которые мне удавалось построить. Я никогда не мог понять — зачем?       Я остался сидеть за большим круглым столом в гостиной, где могла бы поместиться целая семья, и в одиночестве уплетал еду. Тьма из неосвещенных комнат наползала, но висящая над столом лампа меня спасала. Пронизывающий холод забрался под кожу; ноги обдала предательская дрожь. В жилище с достатком было места для десятка людей, но психиатр и остальные врачи дали ясно понять, что я единственный постоянный жилец, а все остальные просто гости на часок-другой. Мне всегда было суждено спать по ночам, вставать на заре и проводить досуг в полном одиночестве.       И опять придется сжимать в руке рукоять кухонного ножа, поднимаясь наверх, в спальню, через полную тьму.       Это было странно: я должен был привыкнуть к изоляции еще очень давно.