Па-то-ло-гия

      Дверь поскрипывала от порывов ветра. Я покачивался на пятках, стоя на крыльце в ожидании учителя. Однако интерес был сильнее скромности, и я шагнул в сторону, приблизившись к двери и заглянув в дом через щель. Нос сразу уловил запах сырости и какой-то ещё, что мне ещё не доводилось чувствовать так ярко. Я не сдержался, приблизился ближе, глубже вдыхая снова и снова, словно надеясь распробовать каждую молекулу. Так пах дом учителя. Так пах сам учитель.       Шорох доносился из комнат, свет сочился из проема, протягиваясь по всему полу. Я должен был ждать, так сказал учитель.       Затем я потерял страх окончательно. Моя рука зацепилась за косяк двери и я заглянул внутрь. Дом в этой части не был безобразным или заставленным тоннами отходов, но ранее я и не подозревал, какой пустой может оказаться комната. В ней не было картин, множества тайников и роскошной мебели, как я привык видеть у себя, и больше она напоминала больничную палату… Но от этого уюта в ней не поубавилось. Я чувствовал, как меня тянет внутрь само присутствие учителя, ощущение дома. В то время как свое жилище я воспринимал как логово, в котором зверь прячется до ухода охотников.       Глаза впились в ключ, который все ещё торчал в двери. Странная мысль посетила мою голову: забрать его, зайти в дом и запереть изнутри, а потом спрятать ключ понадежнее. Что бы предпринял учитель? Решился бы применить силу, если бы я отказался выпускать его? Как долго я бы смог удерживать его в заточении против воли? То же, что запереть хищную птицу в клетке — она разобьется о прутья быстрее, чем смирится.       Эти мысли напугали меня. Я отшатнулся, попятился от двери, как от личного кошмара, пока не почувствовал, что врезался спиной в перила веранды. Мне и представить нечто такое было страшно: свершить подобное насилие против кого-то вроде него, против бога…       Обесчестить бога.       Слова гулким грохотом пронеслись по голове. Я впал в ужас, схватившись за голову и тяжело задышав: это были не мои мысли! Ужасающие деяния окружили меня толпой, я лишился слуха и голоса, Хотя смысла в них все равно не было, пока я стоял один. Плечи у меня дрогнули, наверное, от ветра, и я зажмурился.       Я стал приходить в чувства только ощутив на себе руки. На мою трахею легла повязка и я рефлекторно вывернулся из хватки. Я думал: всё, конец, меня душат. Опять полиция. Или, ещё хуже того, враг в западне.       Но это был учитель. Он стоял, обеспокоенный моим состоянием, с шерстяной повязкой в руках — красным шарфом.       — Простыл? У тебя может быть переохлаждение, — это была неверная догадка, но все же догадка. Его волновало моё здоровье и я сам.       Он накинул на меня плотный шарф и машинально, почти не глядя, поправил его на мне еще раз, убедившись, что уши закрыты. Руки сомкнулись на моих покрасневших ладонях, пытаясь их согреть. Учитель стоял в нерешительности, и я знал — он размышляет, стоит ли предпринять попытку снова отослать меня обратно. Но я также знал, что останусь стоять на своем до самой зари. Даже если учитель захлопнет дверь прямо перед моим носом, я останусь на ночь и буду караулить порог. Учитель был слишком глуп, чтобы понять, что я оберегаю его так, как он заботится обо мне.       В итоге он побоялся меня оставить. Он догадывался, что я достаточно упрям чтобы настаивать на своем в течении ночи.       — У вас хороший дом, — я покачал руками без дела. Учитель обернулся ко мне, вопросительно изогнув бровь. — И пахнет у вас хорошо. У меня дома обычно запах каких-то антисептиков, а у вас кофе и дерева. Я правда кофе не люблю… но это лучше, чем антисептики! Антисептики вообще пить не советую.       Я смотрел, как он одевается теплее, как набрасывает на меня что-то, что на размер велико мне.       — Вы же тоже одни живете, да? А у вас вон, всё иначе. И вещи все использованные, все ваши… — я бормотал как в полудреме, не осознавая, сколько говорю и что. — У меня всё режет глаз. Вещи некому изнашивать, а они этим и пугают…       Учитель взглянул на меня, на мои раскрасневшиеся щеки и сжал губы, словно от внезапной боли.       — Когда психиатр привела меня в тот дом, я думал, что обрел новую семью. На самом деле, все было даже слишком хорошо первые несколько лет, пока она вдруг не стала подолгу исчезать.       Я больше не чувствовал уюта. Тогда я едва ли чувствовал хоть что-то. Каждый день я надеялся, что она придет, а когда приходила, то использовал эту возможность с таким отчаянием, как мог только брошенный щенок ластиться к ногам бесчувственного хозяина. Иллюзия нашей семьи разрушилась также быстро, как была создана. Однажды я спросил об этом психиатра, однако она взглянула на меня, как на сумасшедшего, и фыркнула: «Нет никакой семьи. Ты мой пациент,». Тогда я осознал одну вещь: опекунство — не значит семья. А у меня её не было и в помине.       Я ссутулился, водя одеревеневшими пальцами по шерстяному шарфу. Учитель коснулся моей макушки теплой ладонью и стряхнул с неё снег.       — Я проведу тебя на полпути. Позвони своим друзьям, чтобы они встретили тебя.       Он взял меня под локоть, чтобы я не поскользнулся на обледеневших ступенях, и мы спустились вниз.       — На полпути? Это далеко… Вы же не хотите провести Новый год на улице? — я вскинул бровь.       — Ты тоже шел сюда несколько часов, — его голос неожиданно смягчился при этих словах.       Не знаю, что было в голове преподавателя, когда он все же решился провести меня. Я знал, что тот сможет вернуться только к утру, а ещё понимал, что учитель не сможет спать с мыслями, что оставил меня мерзнуть на улице и даже ничего не предпринял. Это знание проскальзывало в каких-то потаенных уголках разума, диктовало мне, что сказать и что сделать, чтобы он поступил по-моему. Однако до сих пор я не знал, откуда берется это ощущение. Самодовольная улыбка расцвела на губах и тут же исчезла, когда учитель обратился ко мне:       — И больше так не делай.       — Не буду, — я нетерпеливо кивнул ему, чуть поспевая за его широким шагом. Тротуар не был очищен от снега, из-за чего приходилось прыгать по моим старым следам, которые я проложил часом ранее.       Я потирал в кармане свой новый перочинный ножик — подарок от Пироники, доставшейся ей от сестры; острее любой бритвы из моей коллекции.       Чем дольше мы шли, тем громче гремели фейерверки и праздновал народ. Я поглядывал на каждую искорку салюта, пытаясь спрятать глаза от снежинок ресницами. Волосы мои давно укрылись инеем, ложившимся на кудрявые пряди.       Преподаватель нарушил тишину в тот момент, когда я разглядывал его сложенные за спиной руки:       — Почему психиатр решает все твои проблемы? — спросил он, — Она не в ответе за твои поступки.       — Психиатр мой опекун, я ещё недостаточно самостоятелен, чтобы иметь возможность решать свои проблемы в одиночку.       — Раз она твой опекун, её прямая обязанность — быть рядом. Воспитание тоже входит в их число, — я заметил у него снова этот тон: серьезный, почти ледяной, но не терял воодушевления. Его гнев был направлен не на меня. — Это долг, а она его попросту не выполняет. А послушав тебя, создается ощущение, что это она нуждается в лечении за свою некомпетентность.       Эти слова были слишком резкими, мой рот раскрылся в замешательстве. Облачка пара вылетели из него.       — Она обеспечивает меня едой, дает деньги на одежду и платит за дом… А ещё покупает мне лекарства, когда я болен. Разве этого мало?       — Оно и видно. А если ты нуждаешься в помощи, где она?       Презрение — я отчетливо его услышал.       — Мы редко с ней видимся… — я пнул льдинку.       — Каких же безответственных людей берут в медицину, — всё проговаривал преподаватель. Глаза его горели отвращением, а руки тем временем поправляли на мне воротник, сметая с него лишний снег. — Мы в ответе за тех, кого приручили. Как можно так обходиться с ребенком… Тем более своим подопечным!       — Когда она ушла, — я продолжил, — мне казалось, что она пойдет к вам и скажет избегать меня… Она всегда это делала, когда я пытался найти друзей. Ей не удалось добраться только до тех, кто учился со мной в одной школе.       — Разве это забота? Она изолировала тебя, убедила в том, что ты никому не нужен, а затем просто бросила. И это самое отвратительное, — когда он повернулся ко мне, вопреки тону, взгляд был полон обыкновенной усталости. — Прости. Я не на тебя сержусь. Но перестань говорить о ней с таким благоговением. Она испортила тебя в глазах других.       Он посмотрел на меня с такой невысказанной грустью, что мне стало не по себе.       — …и самое ужасное, что ты в это поверил.       — А вы поверили? — я бы вырвал себе голосовые связки, лишь бы не звучать так жалко.       — Нет. Я верю глазам, а не чужим словам.       Этот момент засел в моей голове как семя раздора, поселившись в мирной земле и предвещая непредсказуемый результат. Я не хотел ему верить, как бы слова не грели слух, а руки — мои ладони. Было проще думать, что меня бросили из-за моей ущербности, чем признать, что это случилось просто так: без всякой на то причины.       В этот миг я поймал его взгляд, не найдя там ни грамма осуждения. Зато была там колющая жалость, от которой у меня перехватывало дыхание. Он смотрел на меня так, как будто видел сквозь годы все мои обиды и синяки, и прощал их ещё до того, как я успевал их назвать. Меня обдало мурашками.       Мы пришли с ним к парку неподалеку от школы, где собиралось скопление стай — моей среди них не было, но я не волновался. Городишко был совсем небольшой, все друг друга знали если не в лицо, то по слухам. Только учитель в нашей дикой своре выделялся своей чужеродной статью. Перед его поступью толпа расступалась, образуя пустую местность вокруг — никто не решался подобраться ближе. Возможно, оттого, что рядом был я.       — Хулиганов не бойтесь, половина из них мои приятели, — зачем-то произнес я, заметив, как замкнулся преподаватель.       Назвать его трусом не повернулся бы язык ни у кого. С местными подростками, отпрысками преступного Нью-Джерси, не хотела связываться даже полиция, что уж говорить о простолюдинах. О нас слагали неприятные истории. Одолей кто-то хоть одного из нас, поверь он, что его взяла, и плата будет дорога. Некоторые — особенно из числа угнетаемых групп — даже боялись выходить на улицу в одиночку.       Часовня пробила двенадцать, колокола зазвенели в главном парке одновременно с грохотом взлетевших фейерверков. Я запрокинул голову и стал смотреть, как яркие огни распадаются на множество цветастых звездочек.       — Ну и гадость.       Вопреки ворчанию, я продолжал уплетать горячий хот-дог, пытаясь делать укусы одновременно с учителем — это было новой игрой. Но тот, похоже, был изрядно голоден и я едва поспевал за ним.       — Когда-то я только и мог, что позволить себе такой прием пищи, — пробормотал учитель, будто и не мне вовсе. — Впрочем, это давно в прошлом.       Я проследил за его взглядом в сторону шумной толпы. Нам приходилось перекрикивать громких хохот и выкрики.       — А где ваш брат?       Преподаватель повертел по сторонам головой, не обращая внимания на вопрос. Вместо этого он задал другой:       — Билл, если кто-то близкий лишил бы тебя прежней жизни, — он выдержал паузу, — если бы он, пусть и не нарочно, разрушил всё, чего ты добивался… Встретил бы ты его снова с распростертыми объятиями или прогнал?       Мои уши оттопырились, показавшись из-под шарфа. Я не спешил с ответом, будто смакуя этот вопрос и представляя меня в подобной ситуации: стоя в судебном зале, проглотив обиду и приняв обвинения. Я задумался, кто бы больше подошел на роль предателя: кто-то настолько близкий, что я бы смог его простить. На ум сразу пришел психиатр, а затем учитель.       Из рта невольно вырвался смех.       — Думаю, многое зависит не от поступка, а от чувств. То есть, наплевав на доводы рассудка. Личное ощущение — вот что главное. А вы как считаете?       Преподаватель затянул молчание, и я не стал прерывать его раздумья. Вскоре он кивнул, согласившись со мной.       — Я придерживаюсь этого же мнения.       Он думал, я предполагал, о своем брате. У них была глубокая история, чем я мог бы сейчас постичь.       И даже попрощавшись с учителем словами, взглядом и мимолетным прикосновением, я не мог избавить от чувства его присутствия до самого дома. Мы встретили праздник вместе и провели первые тридцать минут этого года в обществе друг друга — а затем расстались на следующую неделю.