Па-то-ло-гия

      Дверь за мной закрылась. Учитель тихо произнес:       — Тебе пора перестать принимать всё, что говорит психиатр, за истину. Кто знает, какими знаниями она на самом деле располагает?       — Но я не могу её не слушать! Мне по закону нельзя, — разочарованно вздохнул я. Учитель не мог понять, какую власть надо мной Она имела. Но следующие слова преподавателя пустили рой ледяных мурашек по спине.       — Я считаю это нерациональным. Ты должен сам решать, кому верить, а кому нет. Так и рождается здравый рассудок.       Я моргнул, мысленно определив для начала: учитель просил доверять ему вдвое больше, чем психиатру. И я не мог ему возразить.       Меня поймали прямо в кабинете — взломанном, с настежь распахнутой дверью, с ключом в руке. Учитель застал меня на месте преступления, и я оцепенел, не в силах сдвинуться с места до самого его прихода. К счастью, его гнев миновал меня стороной. Он истолковал всё самым верным образом, списав на забывчивость закрыть кабинет, и оставил меня с репутацией «заботливого ученика». Я едва не засветился от счастья, подпрыгнув на месте.        Даже новость о том, что нас заперли в школе, ничуть меня не омрачила. Напротив, я был счастлив. Весь день играл мне на руку, каждой незначительной мелочью подталкивая к тому, чтобы я оказался именно здесь. И этой судьбе я был безоговорочно благодарен за этот шанс — побыть с учителем немного больше дозволенного. Возможно, даже чересчур.        Как я и предполагал, никто в школе не догадался об исчезновении тех животных. Их тел не нашли — эту трапезу разделили между собой волки с воронами, а я не стал им мешать, занявшись делами посерьезнее. После объявление о пропаже директор вызвал меня в свой кабинет на разговор тет-а-тет, но он не состоялся. Ему помешал учитель. Он вошел, словно луч солнца, разрезавший беспросветную грозовую пучину, и отнял у директора право меня отчитывать. Не уверен, входила ли защита своих подопечных в его полномочия и «работу», но я охотно позволял ему это. И всё остальное — тоже. После этого случая директор, пристыженный, больше не вызывал меня, чему я был бесконечно рад — и все благодаря учителю!          Когда мы вошли в кабинет физики той ночью, я уселся за парту ближе всего к его столу. Тогда он предложил мне подсесть со стулом поближе.       Когда мы замолкали, я ничего не слышал ни в коридорах, ни в других классах, и это звучало неправильно. У этого места было только одно призвание — быть громким, наполненным криками, топотом и смехом. Потом эту тишину затмили шелест листов и щелканье крышки термоса, и мне стало спокойнее. Учитель угостил меня коричневым, ароматным напитком. Кофе было горьким и от него мне сводило лицо, но я старался сидеть бесстрастно, поджимая губы и кусая щеки после каждого глотка. Делал вид, что это питье — лучшее, что я пробовал в своей жизни. Лжи в этих словах не было.        Учитель принял решение не терять время даром. Я сидел рядом, наблюдая, как он открывает учебник на заданной теме и начинает задавать каверзные вопросы. Такая прелюдия была частым спутником наших встреч — иллюзия, в меру покрывающая их под «учебную программу», даже если это было не так. Это продолжалось до тех пор, пока учитель окончательно не убедится, что все эти страницы я уже выучил наизусть за последние вечера, тогда тема неожиданно для нас обоих перестраивалась с предначертанных рельс… Под руководством преподавателя физика легко превращалась в урок этики или морали, а слушать об этом я любил куда больше. Моя любовь питалась уже тем, что в эти мгновения учитель забывал об учебном плане и переставал цитировать ученых из книг.         За окном снегопад постепенно стихал, пока не прекратился совсем. Теперь за стеклами я ничего не мог разглядеть — ни фонарей, ни сияющих баннеров с неоновыми вывесками. Не выдержав, я задернул их плотными занавесками… Потом сидел, положив голову на сложенные на столе руки, не отрывая от учителя глаз.         — Вы так рветесь совершать добрые дела… а какой в них смысл? Инопланетяне не узнают о наших подвигах, если вообще узнают о нашем существовании… Геракла же не забрала летающая тарелка…       — Это не для инопланетян. По крайней мере, пока я с ними не знаком.        — А для кого? Для людей?        — Тоже нет.        — Но вы же говорите про оставленный след! Для кого же вы ещё его создаете?        — Ни для кого. Он помогает мне примириться с собственным существованием. Оставить после себя хоть что-то, что пробудет в этом мире дольше, чем я сам. Что-то вроде открытий великих ученых, на которые ссылаются до сих пор, — кивнул Форд, поднимая глаза к потолку и всматриваясь в паутину трещин на краске. — Только я и не учёный вовсе, а уж тем более не великий… поэтому приходится довольствоваться малым. Этими короткими, незначительными делами, которые не сдвинут мир ни на йоту.       Мне захотелось опровергнуть это. Сказать, что он величавее, чем может себе вообразить — и куда гениальнее, чем способны понять другие. Что в мозгу его заточен непревзойденный раритет, единственный в своем роде, которого свет ещё не ведал. Но учитель был слишком слеп к себе, а ко мне — и того более…        — И зачем же этот след? — хмыкнул я не без иронии. Преподаватель снял очки, протирая их мягкой тряпочкой из футляра. Я следил за его методичными движениями, ухом приложившись к столу, чтобы слышать каждое поскрипывание дерева, которое могло ускользнуть от меня в обычной обстановке.       — Он нужен мне. Понимаешь, Билл, — я впитал имя, слетевшее с его губ, как сладкую песнь обольстительниц, — наш мир также велик, как и крохотны мы сами. Меня угнетает не столько собственный конец, сколько участь всего человечества. Мы ведь, люди, едва ли добьемся чего-то за гранью нашего познания, что уж говорить о выходе за его пределы… Пространство космоса слишком велико, чтобы даже свет мог им овладеть в полной степени. Планеты слишком далеки. Время слишком быстро. А нам выделены лишь жалкие миллионы лет, прежде чем произойдет что-то, что обратит все наши труды в пыль, и мы не сможем этому воспротивиться. Человечество одиноко в своем ограниченном мире.        Желтоватый свет с потолка усыплял меня своим фальшивым теплом; штукатурка на белых стенах шелушилась; спинки стульев пестрели яркими фразами, а несколько кактусов в горшках доживали свои дни. Я был сосредоточен только на Нем.       Затем я прикрыл веки, представив себе это: вселенную, полную звезд, галактик, черных дыр и многого другого, чего сам никогда не увижу вживую. А если и увижу, то только через толстое стекло скафандра, и лишь ту малую часть, доступную моему обзору. Этого было недостаточно. Я хотел смотреть на мироздание свысока. Не выдержав, погрузился в грезы о том, где самые огромные газовые гиганты умещались у меня на ладони, а я сжимал их, и они лопались как спелые виноградины, разбрызгивая свой сок на далекие световые года. Никто бы, кроме меня, так не мог. Будь я богом, таким, что видит рождение и гибель звезд, я бы беспрекословно показал это учителю, стоило ему только попросить. Я бы даровал это видение, эти знания и благословение ему одному и больше никому на свете.       От этих мыслей вдруг стало тоскливо, ведь я осознал: я никогда не попробую тот виноград на вкус, едва ли вообще приближусь к таким масштабам, и что учитель никогда-никогда не будет так мною поражен и горд, как в моих фантазиях, где я дарю ему бессмертие, собственную галактику и всё, что мог только представить мой божественный, нечеловеческий ум.        На языке вновь разлилась горечь, но уже не от кофе. Я поморщился и вновь раскрыл глаза. Надоело представлять. Учитель выглядел уставшим, как всегда, и я решил больше не допрашивать его. Он продолжил сам:        — Ты боишься темноты. А меня пугает то, что я, страдая от земных невзгод, смею заглядываться на космос, не имея и малейшего шанса дотянуться до него. А ведь он и пугает, и манит одновременно, — тихо произнес он, глядя в опустевший термос.        — От этого даже легче, разве нет? Какой смысл стараться, стремиться к чему-то, если в конце мы ни к чему не придем? Это ведь, считайте, последний шанс, когда мы сможем почувствовать что-то, будь то радость, удовольствие… Я думаю, бессмысленно тратить себя на погоню за чем-то, если исход был очевиден сразу, когда мы узнали участь динозавров. И раз уж все в этом мире иллюзорно — нет смысла отличать реальность от вымысла, а правду от лжи, — прозвучало почти раздраженно. Грусть от собственного бессилия сменилась легким уколом досады за преданность учителя человечеству. Ему было не все равно, потому что он сам был его частью — огромной, бездумной секты, догадался я. Потом я смекнул, что учитель, вероятно, просто не знает, как выбраться из неё, а сделать это можно было только лишив себя людского подобия и внешне, и внутренне. Мне стало его жаль.        Преподаватель выслушал меня, и в его очках я увидел свое отражение. Он пытался понять меня, додумался я. Или его заинтересовало выражение моего лица — ведь я совсем позабыл его держать!       В конце концов, тема была закрыта. Людям никогда не нравилось говорить о собственной кончине и мелочности, о том, что они такие же, как любые другие приматы или млекопитающие. Но я поклялся себе, что учитель полюбит разговоры об этом. Когда-нибудь он откажется быть связанным с человечеством.       Учительское кресло скрипнуло, и я вскочил следом. Он щелкнул выключателем, и мы вышли в коридор, направляясь к буфету.       — Я куплю кофе, — объяснил он. — Тоже хочешь? Понравилось?        Губы шевельнулись сами по себе, еле слышно произнеся «да». Я тут же ущипнул себя за руку — уж надо же такое ляпнуть!       — Собираетесь не спать всю ночь? — предположил я.       — Я поищу другие учебники в библиотеке, раз с этими ты уже знаком. Нам нужно хорошенько тебя подготовить.        — Отличная идея! Но… — мои ноги переплетались между собой, пока мы шли, — разве библиотека не закрыта?        Мне показалось, что учитель усмехнулся. Его рука залезла в карман и вытянула оттуда толстую, согнутую скрепку. Мысль, поразившая меня, отразилась и на лице. Он собирался взломать дверной замок.        К тому моменту мы уже подошли к кофейному автомату, где учитель с ловкостью распоряжался своими деньгами.       — Могу научить, — предложил он, застыв в ожидании, пока кофейный автомат наполнит термос кофе. Я обомлел, вытаращился на него ошалело, но сумел подавить эмоции и сдержанно кивнул. Учитель собирался научить меня своей магии, что я расценивал как самый щедрый подарок. В воздухе запахло кофейными зернами, но я решил не доверять этому запаху. Ароматизаторов в этом напитке было явно больше, чем самого вкуса.        — А вы знаете, — сердцебиение участилось, когда мы уже направлялись в сторону библиотеки. Я нагнал учителя с пластиковым стаканчиком в руках, — у меня ведь тоже есть супер сила…        — Ты ведь уже говорил о ней. Исчезать незамеченным и не оставлять следов. И красться, — с легким упреком он потрепал меня по макушке, смахнув несколько прядей на лицо. Щеки вспыхнули, как от пожара, и на протяжении всего пути я не поднимал взгляда с пола, а пряди не решался смахнуть с лица. Впервые темнота стала моим спасением.        Всю ночь мы вели беседы — те, что мне доводилось вести лишь с беспристрастными страницами собственного дневника. Под утро учитель настоял, чтобы я хоть немного поспал, а сам остался корпеть над бумагами в библиотечном кресле поблизости. К счастью, он не заподозрил, что вместо сна я все оставшиеся часы вслушивался в скольжение его пальцев по обивки кресла и тихое, размеренное дыхание.        — Довольно бодро для пары часов сна, — прокомментировал он, когда я подскочил с диванчика с первым петухом. Точнее, с приходом сторожа. Солнечный свет лился в высокие окна библиотеки, ярким светом отливая от наваленного на подоконниках снега.        «А я и не спал,» — едва не сорвалось с губ, но я промолчал, тая в душе сладкий трепет этой ночи. Ведь я твердо знал: наутро меня больше не вызовет к себе директор. Ни он, никто другой.