Па-то-ло-гия

      Помимо моих мартовских соревнований, возникло новое срочное дело. Хотя, по правде сказать, это было скорее волонтерство. На следующей неделе Рональд Рейган со своей президентской свитой должен был посетить город по соседству, а молодежь со всей округи обязана была оказать ему самый гостеприимный прием. Мы не знали толком, зачем он едет и в каком отеле остановится, поэтому решили на всякий случай приготовить столько плакатов и вывесок, что хватило бы обклеить целый город!        Замочник таскал к Восьмерке найденные картонные коробки и пачку холстов, а тот, склонившись, коряво выводил лозунги под мою диктовку. У Пироники задача была поважнее — сделать коллаж из газетных вырезок и карикатур с Рейгановской «теорией просачивания», чтобы впоследствии размножить на ксероксе. Дело было ответственное. Совсем скоро наши соратники-антирейгановцы, многие из которых были старше нас и уже имели и жилье, и автомобили, должны были отправиться на встречу с президентом. Их я видел лишь раз в год, в одно и то же время, когда они колесили по городам на автобусах, призывая людей для бойкота.       Я вышел в самую рань. Серый снег на обочинах постепенно таял, изъеденный солью и теплом, которого ещё не было, но все его ждали. На автовокзале уже толпился народ с чемоданчиками и рюкзаками. Среди них мелькали знакомые лица, и я втиснулся в кучку, пахнущую сигаретным перегаром, старыми шмотками и резкими одеколонами. Я сливался в этой своре, выдавало меня только лицо — предательски чистое, розовеющее на морозе и бесшерстное. Рядом с остальными я чувствовал себя совсем мальчишкой, хотя, казалось бы, шестнадцатилетие уже на носу.       Я протискивался через теснящийся народ, натыкаясь поочередно на панков и металлистов, пытаясь выйти на свою подругу. Чем глубже я заходил в толпу, тем отчетливее слышал музыку, смешивающуюся со смеющимися голосами, пока она не превратилась в какофонию.        Музыка исходила от автобуса, который уже ждал молодежь — громадный, двухэтажный, ярко-красный. Я таких раньше не видел и засмотрелся. Смотрел я долго, представляя, сколько людей вместится в эту чудо-машину. До этого протестующие всегда заказывали пару обычных городских автобусов, но, видно, решили, что дешевле взять огромный, одним рейсом.        — Это британский? — поинтересовался я, не зная, у кого.        — Ага, «Routmaster», недавно завезли, — отозвался голос рядом. Я обернулся. Какой-то выскочка, ненамного старше меня, смотрел с ленивым интересом. — Ты что, пацан, с нами? — с зевком спросил парень.        Я уже собирался съязвить, но взгляд зацепился за его кроссовки — новенькие Air Jordan — и за синюю куртку с логотипом какого-то модного бренда, название которого я не помнил. Передо мной был либо опасный гангстер, либо бесстрашный мажор. Как бы то ни было, я невольно проникся к нему уважением.       Парень тоже разглядывал меня, заметил торчащие из-за плеча холсты и туго набитый рюкзак, и уголок его рта дрогнул.        — Так ты снаряжение принес? Похвально. Ну, поди, давай тебя с парнями познакомлю, — закивал он, да так уверенно, что у меня в голове что-то щелкнуло. И плюнул ему в ухо с серьгой, отпрыгнув, скрывшись в толпе. Только после этого пожалел, что не обратил внимания: серьга была в левом или правом ухе?        Минутой позже я наткнулся на девушек. Они стояли особняком, разворачивая друг перед другом простыни с оскорбительными лозунгами. На простыни Пироники алой краской с баллончика было написано: «За Иран-контрас — Рейгану хуярить в глаз!». Она, как и всегда, оправдала свой пылкий нрав. Сколько лозунгов против рейганомики я не слышал, ей всегда удавалось прыгнуть выше головы и вновь меня поразить. Я немного постоял рядом с ними, оценивая кричалки и где-то поправляя рифму.        — «Ядерный гриб над Нью-Джерси растет — Рейган-диктатор к могиле ведет», — с видом обладателя докторской степени советовал я. Без меня они были ни на что не способны — подобно мышцам и нервам, которые ничто без сигнала мозга. — И про республиканцев не забудьте!       Они, выслушав меня, продолжили демонстрацию. Я был рад видеть в их рядах Пирру, почти горд. Ещё совсем недавно, в начале марта, я стоял с ними в школьных коридорах, будучи зрителем растущих негодований.        Все началось с мелочных недовольств, на которые никто не обращал внимания, но никто не предполагал, во что это вырастет. В тот день, когда их терпение иссякло, занятия во всех корпусах прекратились на неделю: в средних и малых — из-за оккупации их старшими; в старшем — из-за отсутствия половины учащихся и учителей, пытающихся усмирить протестующих дам. Пироника возглавляла процессию со своими подругами. Вышли все, с первого курса до выпускников. Кто поддержать, а кто — просто поглазеть на потеху.        Мне тоже довелось там быть. Только присоединиться к маршу мне запретила Пироника. Сказала, что движение исключительно женское, ради увольнения пары учителей, которые вели себя неподобающе для педагога. Так что я стоял в углу, прислушиваясь к ритмичным, громким слоганам их кричалок.        В середине рабочей недели я раздобыл на пыльных антресолях старенький микрофон и принес его в школу неслучайно. Незаметно передав устройство одной подруге моей подруги, мне оставалось лишь наблюдать, как он переходит из рук в руки и теряется из виду. Каждый мог высказаться, и ведь было не разобрать, кто говорит, из-за складывающихся друг на друге голосов. Этот механизм работал слаженно. Девушки, почувствовав безнаказанность и власть, в тот момент выкрикивали в микрофон такие вещи, от которых у меня сами собой взлетали брови.        По правде говоря, причину бунта я считал глуповатой. Однако, как назло, шумиха, всеобщий трепет и хаос всегда меня притягивали, как магнитом. Я не мог остаться в стороне. И в ту самую пятницу, когда директор, белый как полотно, наконец выполз из своего затворнического кабинета, я кричал громче всех охрипших, обезвоженных девчонок. Вцепившись крепче в палки с намалеванной простыней, я вопил, требуя уступить в требовании бунтовщикам. Всеобщая борьба увлекла меня за собой, и я больше не мог остановиться.        — Справедливости! Мы требуем справедливости! Школа, покрывающая преступников — часть лживой системы! Мы будем бороться до последнего! — ревел я в микрофон, хотя, буду честен, не знал, какие преступления совершили учителя и за что именно я борюсь. Я кричал, наслаждаясь с звуком трещащей по швам школы и нервной системы директора.         Директор, и без того походивший на призрака, оглохший от недельного гама, проходил по коридорам в поисках главного крикуна — меня. Белый флаг взмыл между рядами, прорезав пелену моего неистовства, а сверху обрушился грохот победных аплодисментов. Директор держался долго. Дольше, чем в прошлый раз.       Потом я увидел, как сквозь толпу пробивается учитель физику. Я мгновенно швырнул плакат в сторону и выбрался из круговерти, оказавшись с ним лицом к лицу.       — Что здесь происходит? — спросил он, беспокойно оглядываясь по сторонам. Видно было, что он впервые за неделю ступил на территорию младших корпусов.       — Девчонки выступают за увольнение учителя биологии и физкультуры. Говорят, те к ним приставали, — хриплым голосом отозвался я, стараясь не сбиваться на тяжелое дыхание. Но чем сильнее я пытался скрыть отдышку, тем ярче чувствовал, как краснею. Мне оставалось только молиться, чтобы учитель не слышал моих громких, совсем неприличных возгласов.       — Какой кошмар… — тихо пробормотал он, прикрыв рот ладонью. На его фоне я, наверное, выглядел дико — с сияющими глазами и руками, упертыми в бока, гордый и задыхающийся.       — Да, — с невозмутимой, триумфальной улыбкой согласился я. — Ужас.         Теперь же Пироника собиралась отправиться в более взрослую экспедицию. Но даже эта авантюра была ничто по сравнению с завтрашней субботой и вечером, который я проведу в обществе учителя в закусочной возле магистрали Нью-Джерси. Все эти «крутые бунтари» и даже взрослые были ничто по сравнению с учителем. А если я вдруг не приду — я предам учителя. Я не хотел предавать самого себя.        Передав всё снаряжение, я вышел из давки и уселся на заснеженный бордюр, следя за сборами остальных. Они мешали мне сосредоточиться, и я не мог отпустить мысль, что каждая минута здесь — краденная у Него. Я хотел, чтобы суббота поскорее наступила, и не мог дождаться, когда вновь возьмусь за подготовку к конкурсу. Сидел, наблюдая, как ребята постепенно растворяются в дверях автобуса и исчезают. Сидел до тех пор, пока на улице не было больше никого, и я не остался наедине с ревом мотора и внезапной тишиной.        Тогда вновь обратил внимание на музыку. Я, сам того не замечая, стал двигать головой в такт и подпевать сквозь стучащие от холода друг о друга зубы. «Нейтронная бомба пусть убьет всех бедных».       На самом деле, я никогда не обращал внимание на тексты песен. Для меня они становились белым шумом, таким же компонентом музыки, как барабан или бас-гитара. Но эта — мне понравилась сразу, ведь в ней не было синтезаторов.        Эту музыку пели на протесте не просто так, и я решил, что подобное бы не стали крутить по общественному радио. Вероятно, это была либо пиратская кассета, либо чей-то личный плеер, гремящий из открытого окна автобуса. Я вдруг резко захотел узнать, что это. Но в тот самый миг вдруг со скрипом закрылись двери Роутмастера. Он двинулся с места, извергая из себя облако выхлопного дыма, и музыка испарилась вслед за исчезающим красным корпусом.        Я поднялся с бордюра, отряхнул задубешие штанины и побрел прочь, в сторону местной лавки с пластинками. Уж очень мне хотелось найти эту песню. По пути я подпевал, не замечая, о чем и что пою. В голове крутилась на репите одна единственная строчка, мне запомнившаяся:  

«Kill, kill, kill, kill, kill the poor!»