Парадокс Искры: Цена Свободы.

«​Дни» Лона текли в неторопливом ритме, каждый из которых был соткан из удовольствий и самопознания. После утренних размышлений и, нескольких ценных советов, брошенных Шангрину по тому или иному вопросу Гильдии, Лон часто отправлялся в свой карманный мир, чтобы оттачивать новые способности и просто побыть наедине со своими мыслями. Или же, когда его душа жаждала новых впечатлений, он бродила в саму Поэну. ​Гильдия Убийц, его нынешний дом, была лишь отправной точкой. «Мир» Поэны, который когда-то был для него очередной "локацией" для выполнения квестов, теперь предстал во всей своей красе и разнообразии. Лон не искал проблем, он искал... ощущений. И именно в поисках одного из таких ощущений, а точнее, редкого сорта "лунных" специй, способных придавать еде неземной вкус и легкое эйфорическое послевкусие, он впервые по-настоящему столкнулся с Мускатом. ​Глава гильдии торговцев пряностями, известных как "Толстосумы", Мускат был зверолюдом – Красной Пандой. Его пушистый, рыжевато-коричневый мех был безупречно ухожен, а острые ушки постоянно подрагивали, улавливая малейшие колебания воздуха и, вероятно, рынка. Его круглые черные глаза, чуть прищуренные, всегда блестели живым умом и расчетом, но в них также читалась искренняя любовь к хорошей жизни. Мускат был известен своим пристрастием к изысканным вещам и умением достать что угодно, если цена была подходящей. Он был воплощением гедонизма и прагматичности. ​Их первая встреча произошла в самом сердце Торгового Квартала, среди лавок, благоухающих пряностями со всех уголков других миров. Лон, привлеченный тонким, необычным ароматом, зашел в самую роскошную лавку, где за прилавком, окруженный мешками с экзотическими товарами, сидел Мускат, с явным удовольствием дегустируя какую-то настойку. ​«Я ищу… лунные специи,» – негромко произнес Лон, его голос был обволакивающим, а взгляд скользнул по товарам, оценивая их не столько по стоимости, сколько по уникальности. ​Мускат поднял голову, его ушки дрогнули. Он оценил Лона с ног до головы – его алый халат, его сияющую Искру, его спокойную уверенность, которая разительно отличалась от обычной суеты покупателей. ​«А, да-да, лунные специи,» – промурлыкал Мускат, его голос был низким и бархатистым. – «Редкий товар. Очень редкий. Только для истинных ценителей. Думаю, у меня есть пара образцов, которые могут вас заинтересовать. Но цена… цена соответствует их исключительности.»

***

​С тех пор их взаимодействие стало привычным. Лон находил в Мускате не только источник экзотических товаров, но и интересного собеседника. Мускат был мастером в искусстве наслаждения жизнью, и Лон, с его новым эгоистическим подходом, был очень восприимчив к этому. Они обсуждали редкие вина, новые вкусы, экзотические ткани, а иногда и обменивались информацией о необычных местах и слухах, что могли привести к интересным (и выгодным) "приключениям". Лон делился своими уникальными знаниями о мирах за пределами, которые Мускат, будучи прагматиком, тут же пытался превратить в коммерческую выгоду, что забавляло человеческого мироходца. ​Они часто встречались в роскошных ресторанах Торгового Квартала или в уединенных салонах, где Мускат мог представить Лону самые изысканные блюда и напитки. Голубоглазый «Дни» Лона текли в неторопливом ритме, каждый из которых был соткан из удовольствий и самопознания. После утренних размышлений и нескольких ценных советов, брошенных Шангрину по тому или иному вопросу Гильдии, Лон часто отправлялся в свой карманный мир, чтобы оттачивать новые способности и просто побыть наедине со своими мыслями. Или же, когда его душа жаждала новых впечатлений, он бродил в саму Поэну. ​Гильдия Убийц, его нынешний дом, была лишь отправной точкой. «Мир» Поэны, который когда-то был для него очередной «локацией» для выполнения квестов, теперь предстал во всей своей красе и разнообразии. Лон не искал проблем, он искал... ощущений. И именно в поисках одного из таких ощущений, а точнее, редкого сорта «лунных» специй, способных придавать еде неземной вкус и легкое эйфорическое послевкусие, он впервые по-настоящему столкнулся с Мускатом. ​Глава гильдии торговцев пряностями, известных как «Толстосумы», Мускат был зверолюдом – Красной Пандой. Его пушистый, рыжевато-коричневый мех был безупречно ухожен, а острые ушки постоянно подрагивали, улавливая малейшие колебания воздуха и, вероятно, рынка. Его круглые черные глаза, чуть прищуренные, всегда блестели живым умом и расчетом, но в них также читалась искренняя любовь к хорошей жизни. Мускат был известен своим пристрастием к изысканным вещам и умением достать что угодно, если цена была подходящей. Он был воплощением гедонизма и прагматичности. ​Их первая встреча произошла в самом сердце Торгового Квартала, среди лавок, благоухающих пряностями со всех уголков других миров. Лон, привлеченный тонким, необычным ароматом, зашел в самую роскошную лавку, где за прилавком, окруженный мешками с экзотическими товарами, сидел Мускат, с явным удовольствием дегустируя какую-то настойку. ​«Я ищу… лунные специи», – негромко произнес Лон, его голос был обволакивающим, а взгляд скользнул по товарам, оценивая их не столько по стоимости, сколько по уникальности. ​Мускат поднял голову, его ушки дрогнули. Он оценил Лона с ног до головы – его алый халат, его сияющую Искру, его спокойную уверенность, которая разительно отличалась от обычной суеты покупателей. ​«А, да-да, лунные специи», – промурлыкал Мускат, его голос был низким и бархатистым. – «Редкий товар. Очень редкий. Только для истинных ценителей. Думаю, у меня есть пара образцов, которые могут вас заинтересовать. Но цена… цена соответствует их исключительности.» *** ​С тех пор их взаимодействие стало привычным. Лон находил в Мускате не только источник экзотических товаров, но и интересного собеседника. Мускат был мастером в искусстве наслаждения жизнью, и Лон, с его новым эгоистическим подходом, был очень восприимчив к этому. Они обсуждали редкие вина, новые вкусы, экзотические ткани, а иногда и обменивались информацией о необычных местах и слухах, что могли привести к интересным (и выгодным) "приключениям". Лон делился своими уникальными знаниями о мирах за пределами, которые Мускат, будучи прагматиком, тут же пытался превратить в коммерческую выгоду, что забавляло человеческого мироходца. ​Они часто встречались в роскошных ресторанах Торгового Квартала или в уединенных салонах, где Мускат мог представить Лону самые изысканные блюда и напитки. Голубоглазый наслаждался этим. Он пробовал новые вкусы, учился различать тончайшие оттенки ароматов, позволял себе полностью погрузиться в гедонизм, который раньше был ему недоступен.

***

И вот однажды, когда человек и зверолюд-мироходцы сидели в одном из таких салонов, дегустируя новые редкие фруктовые вина, дверь бесшумно открылась, и в проеме возник Шангрин, его человеческая и уменьшенная форма, специально обретенная для входа в такие маленькие для него помещения. И все же, даже в человеческом виде, его массивность и крупность тела прекрасно сохраняется. Его обычно спокойный взгляд, заметив Лона рядом с Мускатом, на мгновение напрягся. Едва заметная хмурость пробежала по его лицу, все еще скрытое под капюшоном и образуя небольшие складки на смугловатой коже, а из груди вырвалось тихое, гортанное ворчание – как и всегда, едва слышное, но достаточно отчетливое для Лона. Мускат, человек проницательный, тут же уловил тонкую смену атмосферы, но лишь прищурился, не выдавая себя. Шангрин подошел к столу, не сводя глаз с Муската. Его мощная фигура нависла над стулом, который занимал его дорогой друг, и, словно невзначай, его рука опустилась на спинку стула, обхватывая Ло, и легкое, но ощутимое давление легло на плечо кашатановолосого. «Лон», – пророкотал Шангрин, его голос был ровным, но в нем звучали те самые нотки собственничества, что проскальзывали лишь в самые личные моменты. – «Я закончил свои дела. Возвращаемся?» Лон, наслаждавшийся беседой и вином, лишь приоткрыл глаза, бросив на Шангрина едва заметный, понимающий взгляд. Он видел и чувствовал эту легкую ревность, эту попытку «забрать» его. Он знал, что Шангрин не будет открыто препятствовать его свободе, но его желание быть рядом было столь сильным, что проявлялось в таких вот, казалось бы, случайных жестах. (А то и неудивительно, они столько лет были рядом друг с другом. Сложно находиться далеко от второго.) «Я еще не закончил, Шангрин», – ответил Лон мягко, но твердо. Он сделал глоток вина. – «У Муската всегда есть что-то новое и интересное.» Он обменялся с зверолюдом (или быть может с фурри) понимающей улыбкой, словно подтверждая его ценность. Багряник в человеческой форме лишь плотнее прижал ладонь к плечу Лона, мягко, не причиняя никакого дискомфорта его другу, его взгляд на Муската стал еще более напряженным. "Этот маленький зверолюд… слишком много времени проводит рядом с моим Лоном", – читалось в его глазах, как кажется самому Мускату. Он не произнес ни слова, но его присутствие говорило красноречивее любых слов. Глава Гильдии Торговцев Пряностями, видя это, лишь усмехнулся. Он прекрасно знал о необычных отношениях между главой Гильдии Убийц и "его" Искрой. Это была часть их "уникальности". «Я могу отправить еще порцию лунных специй к вам в Гильдию, господин Лон», – предложил Мускат, словно пытаясь разрядить обстановку, но его глаза озорно блеснули. – «К чему вам утруждаться возвращением через весь квартал?» «Нет необходимости, Мускат», – произнес Лон, отводя взгляд от Шангрина и снова закрывая глаза. Он сделал жест рукой. – «Шангрин меня проводит». Это было не согласие, а констатация факта. Шангрин всегда его проводит. И он знал, что Багряник будет стоять здесь, пока он сам не решит уйти. Шангрин, казалось, удовлетворенно зарычал, легкое напряжение в его теле немного спало. Он не добился мгновенного ухода Лона, но утвердил свое присутствие. И Лон, с легкой улыбкой на губах, знал, что этот Багряник – единственный, кто искренне его принял, кто ценил его не за "роль спасителя", а за то, кем он был теперь. И это было для него бесценно. Совершенно другое чувство, отличающиеся от его прошлых... Друзейго спало. Он не добился мгновенного ухода Лона, но утвердил свое присутствие. И Лон, с легкой улыбкой на губах, знал, что этот Багряник – единственный, кто искренне его принял, кто ценил его не за "роль спасителя", а за то, кем он был теперь. И это было для него бесценно. Совершенно другое чувство, отличающиеся от его прошлых... Друзей. . . . ​В промежутках между подобными встречами и личным совершенствованием, Лон продолжал наслаждаться жизнью во всем ее многообразии. Он стал настоящим ценителем. Он мог часами бродить по роскошным "базарам" Поэны, не ища выгоды, а лишь наслаждаясь многоцветьем товаров, пестрым гомоном толпы и ароматами, которые доносились из разных уголков. С помощью Муската он открыл для себя целые миры редких коллекций: от перьев вымерших птиц до древних рунических камней, каждый из которых таил в себе историю. Он собирал их не ради могущества или знаний, а ради красоты, ради уникальности, ради того ощущения обладания чем-то истинно исключительным. ​Его дни были наполнены дегустациями редчайших сортов чая в уютных чайных домах, где он сидел, закрыв глаза, и позволял каждому глотку раскрывать перед ним новые грани вкуса. Он мог заказать себе наряд из самого тонкого шелка, вышитый золотой нитью, просто потому, что ему нравилось, как ткань ощущается на коже и как она струится при движении. Вся его жизнь стала произведением искусства, созданным по его собственным правилам, без чужих ожиданий и обязательств. ​Он был свободен. И эта свобода была прекрасна, опьяняюща, абсолютна... ​Но у каждой свободы есть своя цена. И хотя Лон больше не помнил всех деталей своих бесчисленных прошлых жизней, его Искра, его самая суть, знала. Знание о миллиардах нитей, что связывали его с реальностями, теперь оставленными без присмотра, жило глубоко внутри. И иногда, в минуты полного покоя, когда его разум был наиболее открыт, эти нити давали о себе знать. ​Он мог сидеть в своем карманном измерении, погруженный в медитацию, и вдруг ощутить легкий, почти неосязаемый холод. Не холод воздуха, а холод отчаяния, идущий извне. Это был негромкий, но отчетливый шепот умирающих миров. Миров, которые когда-то зависели от него, от его вмешательства, от его бесконечного стремления к справедливости и "порядку". ​В его сознании часто могут промелькнуть обрывки образов: истлевшие деревья под багровым небом, где раньше цвели сады; города, обращенные в руины, по которым бродили тени голода и болезней; крики, заглушенные равнодушием космоса. Это не были яркие воспоминания, а скорее фантомные боли — отголоски жизней, что теперь угасали без его присутствия. Без их Спасителя, без того, кто всегда оказывался там, где был нужен. ​Лололошка не открывал глаз. Его полуулыбка не исчезала с лица, но становилась чуть более горькой. В эти моменты он не чувствовал вины – вины не было. Была лишь глубокая, философская грусть. Он сделал свой выбор. Он выбрал себя, свою свободу, свою обретенную свадьбу с комфортом и спокойствием. Он больше не был тем героем, что бросался на амбразуру, забывая о собственных желаниях. ​Пусть умирают миры. Пусть исчезают цивилизации. Это был их путь, а не его. Он отдал себя всего, до последнего воспоминания, до последней крупицы силы. Теперь пришло время собирать урожай для себя. Его Искра сияла ярко, согревая его изнутри, и этот свет был теперь предназначен только для него и для тех немногих, кого он выбрал своей новой семьей. Он был парадоксом — спасителем, который выбрал не спасать, героем, который наслаждался падением пьедестала. И в этом была своя, мрачная, но завораживающая красота.