Обещанный нейротоксин

      В узкой, ветхой комнате раздавались сдержанно-остроумные шутки, в ответ на которые зал разражался многоголосым нестройным хохотом, мелькал голубой свет, оставляя на стенах мерцающие, блеющие пятна — по телеку крутили шоу Мюррея Франклина.       Брюс хрипел влажно, сдавленно, едва удерживая бьющееся под собой тощее, костлявое тело, оказавшееся на удивление сильным — он всегда в такие моменты был не по габаритам крепок и мощен, как борец. Артур Флек, по лицу которого разметались влажные зеленые волосы, налипшие на лоб, нос и губы, как тина, рычал и отдыхивался, стуча головой о матрас, как рыба стучит об лед скользким телом, и рвал запястья из могучей хватки Брюса. В уголках рта Артура была кровь, щеки рассекали по одной на каждой горизонтальные полосы ссадин, тянущиеся до скул.       С носа юного Уэйна капал пот, ударяясь солеными, холодными каплями о лоб, веки, губы зажатого под ним Артура. Мужчина шипел, как змея, каждая его мышца противилась мертвому грузу чужого тела, навалившегося на него.       Мюррей Франклин опять искрометно схохмил. Зал опять, подожженный его искрой юмора, взорвался хохотом.       В этот день была восьмая годовщина смерти Мюррея Франклина, поэтому по всем новостным каналам с утра до ночи крутили лучшие выпуски шоу. Брюс знал, что включать Мюррея Франклина в этом доме запрещено. Это почти правило номер один — «никакого Мюррея, мать его, Франклина».       Но в тот вечер Брюс не совладал с собой — он помнил комика нечеткой фигурой из детства, Альфред смотрел его каждый раз, как выдавался наименее суетный вечер пятницы, один или два раза Брюс видел Мюррея на светском приеме в поместье Уэйнов.       Брюсу всегда было плевать на юмор — для него это было как нечто вне его пузыря стабильного, умиренного равнодушия, что-то снаружи, из мира взрослых, что-то, что принято между людьми, как рукопожатия. Но почему-то именно в этот осенний вечер Брюс захотел выйти из пузыря равнодушия и погрузиться в пузырь лицемерного веселья. Просто хотя бы ради разнообразия, хоть на вечер, хоть на пару минут сменить плохие шутки Артура на что-то по-настоящему остроумное. Он включил телевизор, когда Артур был занят в ванной, и потихоньку поставил шоу, убавив громкость почти до минимума, так что пришлось сидеть ухом к динамику. Взгляд Брюса был направлен в стену напротив — обвисающие клочьями, как мох, обои в цветочек, сырой бетон, голубые пятна экранного света.       ХА-ХА-ХА-ХА!       Брюс вздрогнул: за спиной взорвалась бомба Артурового смеха. Юноша вскочил на ноги и круто развернулся. Артур, с мокрыми волосами, в одних штанах, босой, прогибался вперед-назад, как пружина, и драл глотку истеричным смехом, складывавшим его лицо в гримасу страдания. У Брюса пресекло дыхание, сердце забилось чуть чаще: он понял — опять началось. Понял, что виноват.       Мягкий, кошачий шаг навстречу: одна нога перед другой, руки чуть враспор, готовые метнуться к чужому телу, голубые глаза следят за трясущимся-качавшимся Артуром. Приступ рвал грудь Артура, так что ее раздувало, как горло лягушки. Изо рта потекла слюна.       Брюс сделал еще один такой же плавный шаг навстречу. Артур вцепился указательными пальцами в уголки рта и — рванул, чиркнув ногтями по бледной влажной коже, оставив две горизонтальные полосы ссадин, на которых тут же вступили бисерины крови.       Дыхание Брюса застревало в груди, между горлом и сердцем. Он шагнул еще раз.       Артур гнулся пополам от демонического, дробного, больного смеха, хрипел от одышки и вдруг — швырнул вазу. Черт знает, как давно и откуда в их убогом укрытии была эта ваза, белая в синий цветочек — она полетела в стену и рассыпалась фонтаном осколков.       Следом с грохотом был опрокинул стол.       Смех лился, как рвота.       Брюс — кинулся на него. Артур круто развернулся, не дав заломить себе руки, взметнул ладони к горлу Уэйна. Боюс захрипел, лоб сдавило изнутри от удушья, руки вцепились в костлявые запястья.       Два тела — крепкое, высокое и тощее, низкое — давили друг друга силой сопротивления с полминуты. Потом Брюс смог — рванул запястья вниз, ногти полоснули его шею. Метнул Артура на кровать, как диск, и навалился сверху, прижав руки вдоль узкого тела.       Борьба продолжалась по крайней мере минут пять. В конце концов, Артур ослаб. Все силы ушли на вращение плечами и перекатывание мышц в попытке вырваться. Флек издал протяжный, хриплый выдох, будто спущенная шина, и обмяк.       Брюс не спешил отпускать, предполагая, что это могла быть уловка, как в прошлый такой срыв. Однако Артур продолжил лежать неподвижно, как кусок ветоши, и только отрывисто, надсадно выдыхал, с трудом перенося вес мускулистого тела, пригвоздившего его к матрасу.       Брюс наконец отпустил его.            Действовать пришлось быстро: Уэйн в два шага оказался у телевизора, отключил его на кнопку. Схватил с подоконника аптечку, перепотрошил в несколько секунд, нашел эластичный бинт, вернулся к кровати и, пока Артур медленно перекладывался на спину, принялся связывать их левое и правое запястья.       Артур не сопротивлялся. Он только бросил взгляд с толикой неодобрения — и отвел глаза к потолку в затеках, похожих на следы пальцев.       Повисла тишина. В комнату лился, фильтрованный вечно задернутыми полупрозрачными шторами, бурый фонарный свет. Связанные запястья еще подрагивали от напряжения: у Артура — от попытки задушить, у Брюса — от сопротивления удушению. Они лежали — мужчина и подросток — рядом, деля одну дрожь на двоих. Тело Артура еще было влажным после приступа. На шее Брюса ныли царапины. Воздух был разрежен двумя неровными дыханиями.       — Это ты виноват, — вдруг хрипло, негромко пробормотал Артур. — Ты же знаешь правило.       — Я знаю, — согласился Брюс, не глядя на Артура. — Прости.       Вновь молчание. Тело Артура пышело мокрым жаром. Брюс, касавшийся своим запястьем выступавших костей на запястье названного брата, ощущал, как тяжело становится в груди и липко — в животе. Это началось давно — какое-то подобие интереса, еще не оформившегося, стало проявляться еще в тринадцать лет, когда Брюс стал ощущать странное желание быть к Артуру чуть ближе, чем всегда. Это ощущение сохранилось в нем на три года, зрея в коконе одиночества, и в конце вылупилось в нечто уродливое, неправильное и слишком жгучее. В последние месяцы Брюс отчетливо замечал, что всегда, каждый раз, когда это представляется возможным, — изучает лопатки Артура, торчащие из-под белой, как бинт, кожи, как два обрубка крыльев, и бугристую линию позвоночника. Не более и не менее того. И тело странно, назойливо зудит тягостью в низу живота каждый раз, когда взгляд улавливает движение этих прекрасных костей.       И вот теперь он впервые за долгое время оказался в одной постели рядом с Артуром, и их руки соприкасались. В юном теле это вызвало почти фанатичный отклик, который Артур, конечно же, никак бы не мог заметить — сбитое после борьбы дыхание и дрожь были отличной маскировкой чувствам.       Сначала Брюс касался кончиком мизинца фаланги мизинца Артура. Легкое, почти детское, робкое касание. Брюс не знал, чего ждал от этого жеста, но не мог сдержать себя, когда узловатые, подрагивавшие пальцы Артура были так близко.       И тут — сердце захватило — Артур провел подушечкой вдоль пальца Брюса и переплел их мизинцы. Он сделал это ровным, почти механическим движением, как предлагавший перемирие ребенок — заученно, легко и без колебаний.       У Брюса сперло дыхание — то есть еще больше, чем до этого. Живот откликнулся почти болезненной пульсацией. Виски, и без того мокрые, покрылись дополнительной испариной, ладони вспотели.       Артур удерживал цепкий жест, все так же ровно дыша и глядя в потолок.       Тишина хрипела шорохом тяжелого дыхания и потрескиванием радиатора где-то в глубине дома. По улице промчалась полицейская машина, вплетя в шуршащую тишину гул сирен, вскричавших и быстро затихнувших.       То ли этот визжащий отзвук отдался звоном в голове Брюса, то ли зазвенело само по себе — он сам не понимал. Но происходила метаморфоза. С переливами звона в ушах, с сердцем где-то поперек горла и не веря, что делает это на самом деле, Уэйн вдруг приподнялся на локте и в полу-сознании потянулся жаркими губами к шее «брата», туда, где пульсировала венка. Губы прижались влажно, словно пробуя пульс, и чуть прищипнули кожу, точно вбирая этот признак жизни в себя. Венка подрагивала, как бьющий подземный ключ. Артур сипло, очень коротко выдохнул, будто его кольнули тупой иглой под ребра.       — Ты глупый мальчишка, — вдруг тихо, почти в себя, выговорил Флек, колюче ухмыляясь уголком рта. Он не отпустил чужого мизинца, но и не повернул головы. — Лежи и не ерзай, ясно?       Брюс едва дышал. Лицо залило краской, уши пульсировали от жара. Он отпрянул от шеи, но сдвинулся совсем немного — положил щеку на подушку над плечом Артура и уткнулся носом в ложбинку шеи. Он попытался выдумать хоть какое-то оправдание. Но, когда заговорил, то сам не узнал своего голоса — так жалко и неубедительно он прозвучал:       — Я просто… Хотел показать, что… Все нормально, и я не злюсь.       Артур медленно повернулся со спины на бок, лицом к Брюсу, и усмехнулся. Его губы почти касались лба Уэйна.       — Конечно, не злишься. Ты ведь сам виноват, Брюси.       Брюс чуть поджал ноги, рефлекторно пытаясь облегчить напряжение в низу живота. Дыхание на его лбу было горячим, оттого его собственное дыхание, ложившееся на впадину у основания шеи, само было, как жар.       Но, когда его ладони вдруг коснулся тонкий, влажноватый указательный палец, и нежно пощекотал ее центр — Брюс потерял всякий контроль над телом. Его орган непроизвольно напрягся, в мозгу гудело, будто в его черепе поселились пчелы. Уэйн еще сильнее поджал колени, так что одной ногой нечаянно уперся в острое колено полусогнутой ноги Артура. Прикосновения ног и ладоней, взаимное жаркое дыхание сводили с ума.       — Ты подрос, — пробормотал Артур сквозь блуждавшую ухмылку. — Уже упираешься коленками. Раньше твои крошечные ножки совсем не касались меня, когда ты сворачивался калачиком.       Брюс нахмурился, жарко прошептав: — Просто ты всегда отодвигался от меня, если я касался тебя коленкой.       — Как будто это плохо, — пробормотал Артур, и его узловатые пальцы скользнули по запястью Брюса, коснувшись эластичного бинта.       Они замолчали. Снова. В комнате висело марево тишины, жара от тел и вечный табачный смрад. Напряжение между ними было уже делом привычным, не новым — то особенное напряжение, в котором оба, кажется, каждый в своей мере, понимали контекст, но не озвучивали вслух.       Артур это, может, понимал как-то по-своему. Брюс был почему-то уверен, что тот давно чувствовал взгляды между лопаток, чувствовал спинным мозгом или тем особенным чутьем легендарного Джокера, который с момента своего первого ареста не попался ни разу за восемь лет разного рода преступлений.       Сам же Брюс не замечал чего-то особенного со стороны Артура — он всегда был странным и преломлял все оттенки настроения, как призма. Но ощущение тугой, почти телесной недосказанности сохранялось в каждом, даже привычном, его движении, слове, взгляде.       В душной тишине они лежали до рассвета. Артур гладил запястье, а Брюс дышал в шею, и оба делали вид, что они просто — здесь, и это просто особого рода похмелье — похмелье после драки.       Брюс засыпал мучительно, тягуче. Когда он, наконец, провалился в дремоту, его тело ощутило холод чужого отстранения.