Обещанный нейротоксин

      В рассветных сумерках пришел сон. Во сне Брюс увидел свое детство.       В переулке, где по асфальту ползли косые лучи далеких фонарей, были трое: мальчик восьми лет по имени Брюс Уэйн и два трупа — Томас Уэйн и его супруга Марта Уэйн. Ребенок, в лакированных ботиночках, в черном пальто, свитере с высоким горлом, стоял между двумя телами. Бледное, почти неподвижное лицо Брюса было сбрызнуто кровью его отца. Убийца скрылся в шуме революции, очевидно страшно довольный собой, оставив в затхлом, темном, со всех сторон каменном переулке восьмилетнего мальчика, вынужденного разделять присутствие трупов своих же родителей.       Брюс отчетливо ощущал, как дрожь била плечи и живот. Коленки тряслись, но несильно, только так, чтобы ноги мальчика были чуть согнуты. Стоял он крепко и даже не думал двигаться.       Осенний ветер, пробегавший меж бетонных стен, холодил щеки, на которых кровь уже начала запекаться. Брюс был запечатан в моменте оцепенения перед выстрелом. Он точно совсем не видел мертвых тел и не осознавал, что двое дорогих ему людей больше никогда не встанут.       Мокрый асфальт полоснула длинная тень. Брюс услышал чужие шаги. Странные шаги, будто идущий прищелкивал каблуками. К нему подошел мужчина в клоунском гриме, в бордовом костюме с желтым жилетом. Он встал прямо перед Брюсом и полубессознательно рассматривал маленькое бледное лицо, окроплённое кровью. Затем взгляд темных, странных глаз упал сначала на одно, потом на другое тело. Брюс, маленький, впервые по-настоящему одинокий, почему-то не чувствовал опасности от этого человека.       Мужчина в гриме вдруг достал пачку сигарет и закурил. Он курил задумчиво, сделал всего одну долгую тяжку, но Брюсу почему-то показалось, что он дымит вечность. В воздухе встал отвратительный запах дешевого табака, смешавшийся с запахом крови.       — Бедняжка, — вдруг тихо, почти мелодично, проговорил мужчина. — Это твои родители?       Брюс поднял свои стеклянные глаза на клоуна и молча покивал.       Мужчина, отведя руку с сигаретой в сторону, наклонился к Брюсу и стал долго его рассматривать. Его глаза были очень живыми, подвижными и странно блестящими. Он был похож на человека, который сорвал джек-пот.       — Ты же Брюс Уэйн. Я узнал тебя, — вдруг проговорил мужчина почти с удовольствием. — Знаешь, мы в каком-то смысле почти родственники.       Брюс не отводил глаз от гримированного лица с пятнами крови вокруг рта. Мальчику смутно казалось, что он узнает этот голос, хрипловатый, певучий. Возможно, подумал ребенок, он и правда родственник, если мне его голос кажется знакомым.       — Пойдем со мной, если хочешь, — спокойно проговорил мужчина, выпрямившись, и театрально поднес к губам сигарету.       Брюс сделал почти неосознанный шаг к этому человеку и безвольно протянул руку.       Большая, костистая, холодная ладонь взяла маленькую замерзшую ручку, и двое, мужчина в гриме клоуна и мальчик с пятнами крови на лице, двинулись в ночь революции, оставляя позади два бездыханных тела.       Они ехали в какой-то старой, кряхтящей и шумной машине. Брюс почти дремал, свернувшись калачиком на задних сиденьях, а мужчина курил одну за одной, выпуская дым в открытое окно. Машина вихляла по дороге, уворачиваясь от ям и скакавших прямо на их пути революционеров в масках. Город пылал, отовсюду гремели выстрелы, крики, сыпалось стекло разбитых витрин. Брюс не смотрел в окно, но все равно слышал агонию города. Готэм превратился в огненную геенну.       Когда машина, наконец, покинула горящие улицы и выехала к черте города, водитель быстро сориентировался в пути. Они остановились у старого, почти облезлого дома, который, по словам мужчины, когда-то принадлежал одному из его приемных отцов.       Брюс поплелся за человеком в гриме, опасливо переступая порог. Дом был темным, пах сыростью, влажной бумагой и немного — промокшим деревом. Из-за отсутствия света мальчик не мог рассмотреть обстановку, и от этого ему становилось страшнее.       Мужчина быстро удалился знакомым маршрутом, исчезнув в недрах дома. Брюс даже на секунду решил, что дом проглотил его. Потом послышалась возня, стуки, щелчки, и свет с натугой зажегся. Ребенок смог рассмотреть старые обои в полоску, диван, ковер, древний телевизор, шкафы — мужчина, должно быть, ввел его в гостиную.       Когда тот вернулся, Брюс стоял неподвижно, бледный, понурый, точно пытался вписаться в интерьер и слиться с гостиной. Человек в гриме снова закурил, беспорядочно сыпля пеплом на пыльный пол.       Прямо говоря, этот мужчина никогда не ухаживал за детьми, поэтому ему и не сразу пришло в голову, что мальчик мог быть голоден. Он только проверял другие комнаты, где-то включал воду, искал старые одеяла и пледы — в общем, торопливо пытался «прихорошить» дом для маленького новосела.       Брюс не шевелился, даже возросшая сильная дрожь не сдвигала с места ослабшее тонкое тело, закутанное в драповое пальто, которое казалось сейчас невыносимо тяжелым.       Мужчина появился в дверном проеме, глядя на застывшего Брюса сверху вниз и нервно подергивая рукой.       — Эй, — заговорил он — слишком мягко для своей напружиненной позы. — Ты, наверное, хочешь есть? — он прошел к Брюсу и, опустившись на колени перед ним, провел жестким большим пальцем по щеке ребенка, по запекшимся пятнам крови. — Оставайся здесь, ладно? Я вернусь совсем скоро.       И мужчина ушел. А Брюс — остался. Он стоял, недвижимый, почти железный, посреди гостиной, наверное, минут десять, а потом медленно, точно сопротивляясь гравитации, осел на грязный ковер.       Мужчина не возвращался. Брюс пробовал считать минуты. Но каждый раз сбивался, и приходилось наспех подытоживать посчитанное и начинать заново. С горем пополам мальчик насчитал около тридцати минут, но не был уверен, что не ошибается, и что, может, прошло не менее часа. Мальчика начинала охватывать паника.       Когда входная дверь хлопнула, как выстрел, Брюс подскочил на ноги, точно пружинка. Тело ударило жаркой волной облегчения, так что из ослабшей маленькой груди вырвался, как выпорхнувшая птица, вздох. Клоун вернулся с черным пакетом, который, не церемонясь, тут же распаковал прямо на полу.       — Здесь сэндвичи и молоко… — бормотал он, сосредоточенно перебирая продукты. Человек как-то странно дернул рукой, и из пакета прямо к ногам Брюса выкатилось красное яблоко, легко щелкнув о нос лакированного ботинка. — Еще яйца и… Хлеб… — продолжал бубнить человек в гриме, хаотично вращая запястьями и скорыми, рваными движениями выставляя продукты на ковер.       Брюс молча, ощущая свое тело резиновым, нагнулся и поднял яблоко.       В старой, слабо освещенной ванной комнате, где плитка на стенах пестрела черными вкраплениями грибка, а ванна была в затеках ржавчины, стоял густой пар. Мужчина переборщил с температурой, сильно встревоженный тем, что ребенок мог промерзнуть до простуды, и поэтому Брюс сидел в чуть разбавленном кипятке, обхватив колени, и весь покрылся мурашками от обжигающей воды. Стеклянные глаза мальчика изучали свои стопы, припухшие и раскрасневшиеся, скрытые толщей зеленоватой воды.       Руки мужчины, тощие, костлявые, с острыми локтями, оголенные до плеч, осторожно, почти ласково скользили губкой по маленькому телу Брюса, бережно оттирая пятна крови. Мужчина был уже без пиджака и с закатанными рукавами, по лицу его струился пот, и белые капли краски спадали на ворот рубашки и лацканы жилета, оставляя известкового цвета разводы.       Человек стоял, согнувшись над мальчиком, и усердно, точно работал с деревом, очищал детское тело от следов грязи, пота и крови. В какой-то момент влага на лице мужчины стала раздражающе-липкой, от нее зачесалась кожа, и человек провел тыльной стороной предплечья по лицу, смазав грим и кровь.       В этот момент Брюс почти машинально поднял голову, чтобы заглянуть в открывшееся ему лицо.       Его вдруг пробрала дрожь, но уже не от температуры воды. А от того, что Брюс мгновенно узнал лицо напротив.       Скуластое, худое, со складками усталости вокруг рта и в уголках глаз, с изогнутым носом и тонкими, тревожными губами. Это был Артур — тот самый человек, что приходил к воротам его дома. Он еще тогда сказал Альфреду, что Томас Уэйн, то есть, папа Брюса, — его родной отец. Альфред активно запротестовал, настаивая на том, что мать Артура была сумасшедшей, и тогда мужчина не на шутку взбесился, едва не придушив дворецкого, но…       В тот момент Брюс, с кататоническим ужасом наблюдавший сцену, безотрывно глядел в лицо Артура. И Артур — взглянул в его лицо. Он тоже посмотрел. Он увидел детский страх. И пожалел его — отпустил Альфреда и ушел.       Эта сцена, мылкая, но еще живая в спутанных воспоминаниях травмированного ребенка, сейчас всплыла так ярко, как картинка на экране.       Брюс долго, внимательно, не размыкая плотно сжатых бордовых губ, всматривался в лицо Артура, который почти с пониманием глядел на него своими глубокими, влажными, блестящими зелеными глазами.       — Артур?.. — прошептал Брюс, сам не слыша своего голоса. Связки будто сократились сами, без его воли.       — Да… — полушепотом ответил мужчина, и его губы дрогнули, а рука, водившая по плечам, надавила чуть сильнее.       Брюс не знал, был ли — теперь уже не клоун с улицы — Артур его братом или нет: раньше у ребенка не было ни единого основания вообще думать об этом, хотя мысли время от времени и возвращались к странному эпизоду у ворот, когда неизвестный мужчина буквально натягивал улыбку на его лице, а потом чуть не убил Альфреда. Иногда мальчик думал, что и сам этот Артур, должно быть, сумасшедший или глупый. Но сейчас ему почему-то хотелось думать, что сумасшедшими и глупыми были все его домочадцы, включая Альфреда. Брюс не мог сформулировать, но ощущал, что Артура тогда просто нужно было впустить в дом.       Когда мытье было окончено, Артур одел Брюса в майку, которая была под его свитером, и укутал в плед. Волосы Брюса были влажные и пахли горьким хозяйственным мылом, холод дома морозил голову.       Мальчик сидел, поджав ноги, на старой кровати с отсыревшим матрасом, укутанный в колючий шерстяной плед, и дрожал всем телом. Артур оставил зажженным какой-то убогий маленький ночничок с рваным плафоном, который излучал грязно-желтый, блеклый свет. Комната была похожа на ледяное чистилище — бледная, холодная, сырая и совсем чужая.       — Мне холодно, — пробормотал Брюс, когда Артур, уже в одних брюках и умытый, подавал ему стакан молока. — Погрей.       Мужчина уставился на ребенка округлившимися, почти кошачьими, зелеными глазами с расширенными зрачками. Фраза будто щелкнула его по лбу, как пластмассовая пулька — Артур моргал, отодвинув голову чуть назад и прижав подбородок к своей жилистой тощей шее. Он было протянул свои сухие, угловатые руки к ребенку, но Брюс резко отдернулся, как ошпаренный, и почти выкрикнул:       — Погрей молоко! — и сунул стакан в протянутые руки, чуть плеснув на плед.       Артур взял стакан и ответил несколько виноватым, смущенным голосом:       — Плиту надо чинить.       Брюс вдруг вспыхнул злостью и взвизгнул яростно:       — Тогда к черту это вонючее молоко! — и стукнул слабыми кулачками по матрасу.       Артур вдруг нервно, высоко, как скрип мела по доске, захихикал. Брюс разозлился еще сильнее и сдернул с себя плед, демонстративно швырнув его под ноги Артуру.       — Тогда я замерзну насмерть! А ты смейся! — кричал ребенок, пылая щеками и изо всех сил вздергивая верхнюю губу так, чтобы показать свои крупноватые детские зубки — его привычка, когда он был вне себя, но не мог заплакать.       Артур вдруг разом помрачнел, точно погас, как лампочка: медленно, почти вдумчиво он отставил стакан на подоконник, опустил голову и побрел по комнате, словно глубоко умудренный пещерный монах, разочарованный в дневном свете и возвращающийся обратно в свое каменное святилище.       Ярость Брюса сменилась шоком, а, когда Артур почти вышел за порог комнаты, — паникой. Он вдруг вскочил с постели и кинулся останавливать мужчину, сам не понимая, для чего, но ощущавший, что без него комната станет как клетка. Маленькие детские ладони вцепились в худую руку, Брюс уперся босыми ножками, чувствуя, как мерзкий, ледяной, грубый ворс ковра царапает нежную кожу.       Артур, легко могший оказать сопротивление, остался стоять неподвижно. Он еще не поворачивал головы к ребенку, но очевидно оставил прежнее намерение уйти.       Повисла трескучая тишина. Брюс все еще держал его прохладную руку и потемневшими глазами глядел в пол, Артур все еще не шевелился и не смотрел в лицо мальчика. Время сгустилось, как ледяная осенняя грязь.       — Поспи сегодня со мной… — пробормотал Брюс, краснея до ушей. Он сам не верил, что говорил это почти незнакомому человеку. Но чувствовал нутром, что он был ему родным, ведь… Чужой человек наверняка бросил бы его одного или отвел в полицию — так делают все взрослые, которым наплевать.       Но Артур, когда-то пытавшийся вживить улыбку ему прямо под кожу, почему-то решил, что маленький Брюс заслуживает чуть больше, чем быть переброшенным из холодного переулка в холодный полицейский участок.       Они легли в постель с робостью, как два зверя, прижимавшиеся друг к другу в ледяной неволе. Брюс устроился у стены, сжавшись комком и прильнув лбом к чужой груди. Артур, осторожно распрямившись на боку, вытянул одну руку над головой, а другую положил на свои ребра, точно пытаясь контролировать собственный пульс.       Время шло. Брюс ворочался, ища удобную позу, жался к Артуру то маленьким задком, прикрытым полами майки, греясь, то влепляясь всей спиной, то искал тепла щекой, пробуя уложить ее на острое плечо.       Артур лежал, как затвердевшая глина — пластичная неподвижность.       В конце концов ребенок положил на плечо Артура подушку, устроился так, обхватив тонкой ручонкой чужую талию, и прижался грудью к груди.       Ледяное время начало таять и стягиваться в подвижную, теплую воронку сна.