Обещанный нейротоксин

      Брюс проснулся вечером, когда в комнате стоял бурый полумрак, а горячий воздух давно остыл. Уэйн с трудом приподнялся на локтях и не сразу понял, сколько времени прошло. Воспоминания, навалившиеся во сне, и сбитый режим утянули сознание в какую-то межвременную плоскость, где существовал только один явный эквивалент действительности — ощущение. Когда реальность мало-помалу обрела свою хронологическую форму, юноша понял, что Артур давно освободился от связки и куда-то ушел.       Уэйн почти машинально тронул простыню там, где спал Артур — ткань уже остыла. Брюс негромко, сдавленно, почти болезненно выдохнул через нос.       Он едва заставил себя подняться с постели — тело дрожало после тревожного сна, не принесшего даже физическое облегчение. Брюс решил налить себе кофе. Это никогда не помогало проснуться, но было почти навязчивым ритуалом, который настраивал его сознание, как радио на нужную волну, на реальность.       Босые ноги прошлепали по холодному линолеуму темного коридора и вывели на ледяной кафель кухни. Свободные спортивные штаны хлопали полами по пяткам. Когда Брюс остановился у полурассыпавшегося кухонного шкафа, чтобы, открыв скрипучую дверцу, дотянуться до банки растворимого кофе — услышал возню в ванной. Это было похоже на шуршание ткани и слабые щелчки пластмассовых крышек.       Юноша медленно, как бы еще в неуверенности, опустил руку и, обернув голову к кухонной арке, застыл на несколько секунд, растерянно моргая и разомкнув губы. Уэйн ощутил, как сердце его постукивало в ребра, точно давало ответ азбукой Морзе: там Артур, и он делает что-то особенное.       Брюс медленно, почти невесомыми шагами, вновь прошел по коридору и остановился у приоткрытой двери в ванную. Открывшееся зрелище выбило дух.       Нежная велюровая юбка, черная, достающая до тонких щиколоток, слегка покачивалась полами, отблескивая струящимся серебристым отсветом. Пояс сидел на узких, острых бедрах свободно, слегка открывая впадину копчика. Узкая спина с выступающими костями была чуть согнута, одно плечо было недвижимо, второе совершало плавные покачивания вперед — тонкая рука наносила алую помаду на подрагивающие бледные губы.       Артур был почти примой, почти музой — бледная лампа, светящая над головой, как ореол, выбеляла острые черты лица и каждый выступ мышц и костей на теле, красиво очерчивая их глубокими тенями. Юбка мягко колыхалась, когда Артур, вдумчивый и ушедший в процесс всей своей сутью, нежно покачивал бедрами.       Когда кисть совершила последнее плавное движение по нижней губе, Артур почти с благодарностью отложил ее на раковину, раскрутил тушь, и густо-черная щеточка штрихами замельтешила по ресницам. Артур не торопился: сначала он бережно, очерчивая каждую ресничку, украсил свой правый глаз. Затем, как бы задумчиво поморгав, перешел к левому с той же романтичной тщательностью.       Брюс ощутил шелковистый, прохладный аромат пудры и густую сладость помады, мешавшиеся с чем-то мылким.       Артур, отведя щеточку от лица, вдруг посмотрел прямо в глаза Брюсова отражения. Алые губы тронула игривая ухмылка.       Горло у Брюса точно завязалось узлом. Дыхание застряло где-то между ребер. Сердце настукивало уже не Морзе — свадебный марш.       Артур чуть склонил голову к зеркалу, не отводя взгляда от льдистых глаз в отражении.       — Подглядывать нехорошо, Брюси, — почти пропел Артур. Затем взял уже открытую пудреницу и принялся наносить полупрозрачный порошок на лицо. — Или ты любуешься? Полагаю, в твоих глазах это — не подглядывание, — его улыбка снова блеснула иронией.       Брюс чуть наклонил подбородок и буркнул, не слишком убедительно:       — Хотел принять душ.       Артур хихикнул, и пальцы, держащие спонж, дрогнули на скуле. Было видно — он не поверил ни на йоту, но оттого и принялся усерднее напудривать лицо. Его пальцы были нервными, улыбка — смесь печальной иронии и кокетства, а подвижные бедра не прекращали покачиваться, точно в ванной играла музыка. Это почти декадентское сочетание размазывало сознание Брюса в пространстве и захватывало живот, как при свободном падении. Все плыло в мареве, как нечеткий кадр, и на фоне мылкой действительности лампа-ореол ярко очерчивала изумительную фигуру Артура.       — Здесь занято, дорогуша, — хмыкнул Артур, отведя, наконец, острый взгляд от отражения младшего «брата» и сосредоточившись на собственном носу. — Уйди или не делай вид, что не пялишься.       Брюс дрогнул всем телом, будто его правда «застукали» во время какого-то постыдного подглядывания. Нижняя губа его мелко затряслась, а мощные широкие плечи будто окаменели. Но он не отвернулся. Только плотнее сжал челюсть и прямо, почти вызывающе-нагло, сосредоточил взгляд на зеленых глазах в отражении в зеркале.       — Я это делаю не для тебя, ты знаешь? — заметил Артур ровно, как бы между прочим.       — Ты всегда это делал, — угрюмо отрезал Брюс. — Знаю.       Артур задумчиво, с ноткой игривости, поджал губы, чуть дернул нижними веками в ироничном прищуре, а потом проговорил плавно, мелодично, будто пробуя свои же слова на вкус:       — Почему-то именно сегодня ты хочешь, чтобы это было для тебя… — он медленно, почти с грустью провел пальцем по своему отражению и наконец повернулся. Его лицо отразило смесь разочарования, горькой насмешки и немного — тревоги: — Только не говори мне, что ты повзрослел.       Слова повисли между ними, как топор. Брюс ощутил, как густо, позорно краснеет его лицо, а сердце, тарабанившее марш, замирает, точно схваченное. Юноша резко, рывком стреляет взглядом в лицо Артура — белое, с алыми губами и густыми, длинными черными ресницами. Почти фантастическое, почти призрачное, точно этот человек выбрал застрять где-то между эпох — и между мужчиной и женщиной. Тишина сгущается, как тушь на ресницах, и пахнет пудрой, помадой и мылом. Почти стерильная тишина. По позвоночнику Брюса сползла отвратительная ледяная капля пота.       Артур развернулся к Брюсу всем корпусом и облокотился одной рукой о дверной косяк, чуть выгнув одно бедро кверху и глядя на Уэйна глазами — не Артура — Джокера.       — Взрослые — идиоты, Брюси, — проговорил Артур-Джокер негромко, чуть в нос; слова будто выползали из него, как зверь из норы. — А влюбленные взрослые — еще хуже.       Брюс застыл на полувдохе, болезненно сжав кулаки и глядя глазами, похожими на гвозди — острый, длинный взгляд, готовый прибить к стенке. — Они — конченные идиоты, — с ленцой довершил Артур, положив вторую руку на выпяченное бедро.       Брюс понял. Он видел — Артур ловил его с поличным. Артур смеялся над голым, почти нечаянным взглядом, в котором сквозило безумное чувство, знакомое только подросткам. И все равно Брюс не мог отойти и не мог ненавидеть. Но смог выговорить: — Ты несешь бред, как всегда, — это звучало, как тупое лезвие — попытка ранить, но не способно порезать по-настоящему.       — Я же Джокер, — усмехнулся Артур, отпрянув от дверного косяка и сделав два чудовищно грациозных шага навстречу. — Это мое призвание — нести бред.       Пространство между ними удушающе сократилось. Артур стоял уже почти вплотную, глядя на Брюса, едва дышащего, снизу вверх. Узловатые тонкие пальцы, на которых алели пятна помады, легким движением коснулись ключицы юноши.       Брюс дрожал. Это была эссенция разъедающего, отфильтрованного, абсолютного желания. Желание же и пригвоздило его к полу, будто ноги застыли в цементе.       И тогда только, оценив зелеными, как два тонущих в тумане неоновых луча, глазами всю степень поражения, Артур отпрянул. Его движения мгновенно потеряли грацию, точно он сломался. Это был совершенно мужской, твердый, чуть подбитый шаг назад, руки при этом нелепо качнулись, как две веревки.       — Иди, мойся, — хмыкнул Артур, обходя Брюса и удаляясь в гостиную, оставляя подростка одного стоять в густом желании.       Струи воды были слабыми, горячими и редкими, лились из ржавой лейки. В ванной стоял мыльный запах, воздух был густыми от пара. Брюс стоял, сгорбившись, позволяя каплям барабанить по макушке и свободно обтекать его накачанное тело. В голове все еще звенели отзвуки насмешливо-кокетливых, желчно-сладких фраз Артура. «Влюбленные взрослые — конченные идиоты». Тело Брюса сжалось каждой мышцей, под струями, лизавшими кожу, член непроизвольно затвердел.       Это была биологическая внутренняя катастрофа. На каждый стимул тело отзывалось позорной, больной эрекцией, от которой в самые жуткие, горючие моменты Брюсу хотелось реветь и рвать кожу. Артур. Артур. Артур…       Рука невольно обхватила член у основания. Покачивающиеся бедра и волны велюра, колыхавшиеся по изгибу икр. Рука дернулась кверху. Тонкие алые губы, поджатые в кокетливой усмешке, длинные, густо накрашенные ресницы. Рука метнулась к основанию.       Брюс, сгорбившись под горячими, несчастными слабыми струйками, позорно, болезненно дрочил на собственного приемного брата. На его кости на спине. На его хрупкие запястья. На зеленые кудри. На накрашенное лицо.       Рука мечется вверх-вниз, член пульсирует в ладони.       Запах мыла, железа, хлорки. Стон сквозь зубы.       Член горячо брызнул в ладонь.       Брюс, хаотично тряся рукой и с остервенением намыливая ее, пытается отдышаться. Он ненавидит эту дрочку, эту стекшую в водосток сперму, эти наглые, гибкие бедра, хрупкую спину и зеленые кудри.       Когда Брюс вышел из душа в черных спортивках — его измотанному сознанию, только-только собравшемуся из россыпи цветного стекла в цельную мозаику, предстояло новое испытание.       Артур лежал на диване все в той же велюровой юбке, гибко изогнув бедро кверху, и неспешно, почти как проститутка, потягивал сигарету, всей позой напоминая какой-то наркотический глюк — пантеровые конечности в черном велюре, впалая грудная клетка дистрофика и изящные запястья балерины с длинными, узловатыми пальцами, игривые, лениво-подвижные ладони, одна держит сигарету у накрашенного лица, застрявшего между подворотней и ренессансом. Брюс сходит с ума.       Эта химера, сладко потягивая и выпуская дым, смотрит зелеными глазами из-под густых бровей так, как смотрит сытая хищная кошка — с толикой любопытства, но без намерения.       Грудь Брюса ходит ходуном. Кадык дергается. Штаны снова стыдно натягиваются в промежности.       — Что с тобой, Брюси, дорогой? Ты словно привидение увидел, — хмыкает Артур, снова лениво-сладко делая затяжку.       — Сними уже эту чертову юбку, — рычит Брюс, невольно делая злобный, жесткий шаг вперед.       — Ты уверен? — нижние веки Артура вздрагивают. Он медленно поднимается с дивана и, чуть изогнув вперед одно бедро, выговаривает, смакуя каждое слово, как дым сигареты, терпко и горько: — Под ней ничего нет.       Сбитое и без того дыхание Брюса пресекает, как узлом.       Ладони Артура ложатся на пояс юбки.       Кадык Брюса снова сухо дергается.       Артур медленно тянет ткань вниз, обнажая острую дорожку черных волос на лобке.       Внутри Брюса что-то лопается — краска разливается по лицу, пот проступает на висках, член дергается в агонической потребности кончить и — Брюс круто поворачивается и удаляется в комнату почти бегом.       За спиной он слышит хриплые, горькие смешки.