Покурим на перемене?

      Злобин заболел.              Он пропустил три дня школы, потому что температура была адская, почти под сорок градусов. Его жутко знобило, бросало то в жар, то в холод — так по несколько раз на дню. Конечности ломило настолько сильно, что хотелось волком выть от боли и попросту заныть. Ваня просыпался среди ночи от жара и головной боли, и думал, что это не болезнь — это наказание за все его грехи, которые он совершил за семнадцать лет.       Мама пыталась даже после работы, уставшая и не выспавшаяся, ухаживать за ним. Давала нужные таблетки, приносила воду, готовила вкусный и горячий суп, чай с медом и молоком. На все Ванины протесты, по типу: «Я не маленький, мам, лучше отдохни!», она только закатывала глаза, тихо приговаривая, что для нее он навсегда ребенок, о котором она хочет заботиться. Тем более, когда ребенок не может за собой последить и не заболеть.       С батей все та же картина — бутылки, перегар, да пьяный бред, который часто оканчивался громкой ссорой. Любимое выражение отца «Лебедевское отродье» вылетало из его пропитого рта так часто, что начинало тошнить. Так он называл маму и ее семью, включая самого Ваню, ведь он утверждал, что от его генов в парне — ничего. Да оно, блять, и к лучшему. Гены зависимого алкоголика и психа Ване нахер не сдались. А фамилия красивая, жаль что мама отказалась от нее в пользу конченного животного.       Но, все-таки, эти три дня были гребанным адом. Нельзя никуда выйти и сбежать от этих ссор и криков, потому что плохо и тело ломит. Нельзя спокойно поспать — опять же, потому что крики. Приходилось надевать наушники и слушать музыку по кругу. Хотелось почитать, ведь это дело Злобин любил самой сильной любовью.       Нет, он вовсе не был каким-то книжным червем, который запоминает каждую цитату, заучивает авторов вместе с их скучной биографией, наклеивает закладки на интересные места в книге. Это не для него. Он любил эмоции — вот, что ему нравилось в чтении. Прочитав очередную историю, прожив с героями маленькую жизнь и разделив с ними весь спектр эмоций — Ваня сам начинал чувствовать себя живым, а не просто оболочкой, созданной не пойми кем и непонятно зачем.       На четвертый день стало ощутимо легче. Ваня уже раздумывал завтра идти в школу. На самом деле, он безумно скучал по Бокову. Это, наверное, единственное, что занимало его мысли все эти три дня. Как он придет в школу и наконец-то его увидит. Он к нему сильно привык и привязался, к его большому сожалению. К взглядам, к коротким, но пробирающим до глубины души словам, к их совместным перекурам.       К нему самому.       Не знал Ваня, что это за чувства. Любовь? Да он ее не испытывал никогда. Что это вообще? Как понять, что ты влюблен? Он не знал… Да и стремно это, наверное. Ну, к мужику, в смысле… Батя с детства говорил, что нормальная семья — баба и мужик. А все остальное — это болезнь, отклонение в развитии и психике, мерзость и грязь. Таких людей нужно истреблять и сживать со свету. Но отца в принципе слушать хотелось только… Никогда.       Из грызущих мыслей его вытащил телефонный звонок. Странно, на часах семь вечера, кто может звонить так поздно? Никита? Вряд ли, он с семьей в Турции, они только списываются последние пару дней. Да больше и некому.       Подняв телефон с тумбы возле кровати, Ваня посмотрел на экран и перестал дышать. Буквы на дисплее сложились в надпись «Евгений Афанасьевич Б.». Злобин подорвался с кровати, скинув одеяло и просто встал, смотря на телефон, сжатый в руке. Сердце заколотилось бешено. Настолько, что казалось, будто сейчас выскочит из груди. Дрожащими пальцами Ваня нажал «ответ».       — Алло? — голос неуверенный, сломанный, будто не его вовсе.       — Привет, — тихо прозвучало из динамика. — Заболел все-таки?       — Здравствуйте, Евгений Афанасьевич. Да, да… Приболел немного.       Секунд десять не было никакого ответа, Ваня слышал только тихое дыхание.       — Дома как?       — Ну, как обычно…       Пауза. Тишина затянулась настолько, что Ваня уже начал думать, будто Боков отключился, но посмотрев на дисплей понял, что тот попросту молчит. Неожиданно, он услышал то слово, от которого сердце окончательно попрощалось с ним:       — Выйдешь?       Ваня сглотнул так, что сам услышал этот звук в своей голове. Слово повисло между ними, как тихий вызов, как проверка — дерзкая и опасная.       — Сейчас? Куда? — выдохнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Но он всё равно дрожал. Как в тот момент, когда стоишь на краю и не знаешь, прыгнуть или отойти.       — Сейчас, — Боков говорил медленно, будто специально тянул, давая Ване время передумать. — Во двор.       — Угу… — Ваня выдавил из себя это короткое согласие, хотя внутри уже бушевала паника вперемешку с каким-то глупым восторгом.       Ваня сбросил вызов и сел на край кровати. В голове гудело, тело ещё слабое, но в груди стучало так, будто он собирается на экзамен, к которому не готовился. Он пару секунд сидел, вцепившись в телефон, и пытался понять, что он вообще делает.       Через минуту он уже накинул худи, капюшон натянул до бровей. В коридоре тихо — отец, кажется, спит или притворяется. Напялив куртку и ботинки, Ваня выдохнул. Главное — уйти, пока никто не спросил, куда. Хотя когда его последний раз кто-то спрашивал?       Во дворе стояла морозная, тяжелая тишина декабря. Лампочки на подъездах давали тусклый свет, от которого все казалось чуть нереальным. И тут, из-за поворота, медленно выкатилась черная «хонда». Фары ослепили, заставив Ваню прищуриться, а сердце — ударить сильнее.       Машина плавно остановилась прямо у подъезда. Окно со стороны водителя опустилось, и Ваня увидел его — в полумраке, с тем самым взглядом, от которого у него немеют пальцы.       — Садись, — сказал мужчина тихо, почти лениво, но так, что это прозвучало как приказ. У него всегда так получалось.       Ваня сделал пару шагов и остановился.       — А… Куда? — спросил он, стараясь, чтобы голос был хоть немного ровным.       — Прокатимся. — Евгений чуть приподнял бровь. — Или боишься?       Ваня криво усмехнулся, но внутри у него все сжалось. Боится ли он? Еще как. Но желание побыть рядом было куда сильнее. Он обошел машину и сел на пассажирское сиденье. В салоне пахло чем-то свежим, с примесью дорогого одеколона, который он уже пару раз ощущал от Бокова в школе, и от этого запаха внутри стало жарче, чем от температуры.       Дверь захлопнулась, и тишина двора осталась снаружи. Был только он, Евгений Афанасьевич рядом, и мягкое урчание двигателя.       — Пристегнись, — сказал тот, глядя прямо перед собой. Ваня подчинился, чувствуя, как ремень обжигает.       Машина плавно тронулась, и Злобин понял, что понятия не имеет, куда они едут. И почему, блять, ему это нравится.       — А если б я не вышел?       Мужчина молчал, смотря на дорогу, но взгляд стал серьезнее.       — Тогда бы я поднялся.       — И что? — Ваня повернулся.       — Нашел бы способ, — коротко, резко.       — Звучит… Угрожающе.       — Я так и хотел, — он чуть улыбнулся.       Ваня моргнул. Сердце снова пошло вскачь. Он не знал, что страшнее — то, что он действительно вышел… Или то, что мужчина, кажется, не шутил.       Они ехали молча. Дворы сменялись пустыми улицами, потом редкими фонарями. В окне отражалось его лицо — бледное, с красноватыми глазами, и рядом — профиль Бокова, сосредоточенный и спокойный. Ваня залипал, причем сильно.       Он пару раз открывал рот, чтобы что-то спросить, но так и не решался.       — Все еще думаешь, куда я тебя везу? — вдруг сказал Евгений, не отрывая взгляда от дороги.       — Ну… Да, — честно признался Ваня, тушуясь.       — Ничего особенного, — он слегка пожал плечами. — Просто… Не люблю, когда мои… Ученики, сидят в четырех стенах и тухнут.       Слово «мои» прозвучало так, что Ваня не смог удержаться и посмотрел на него дольше, чем стоило. Живот отозвался странным, тянущим теплом.       Минут через двадцать они выехали за город. Асфальт стал ровнее, и машина мягко скользила вперед, а вокруг — только темнота, в которой иногда вспыхивали отблески фар встречных машин. Боков свернул на проселочную дорогу, а потом, спустя пару минут, остановился у небольшого поля, окаймленного совсем чахлыми деревьями.       Включив печку посильнее, Боков расстегнул куртку, предварительно достав из карманов зажигалку и пачку сигарет. Вытянув из пачки сразу две, он протянул одну парню:       — Будешь?       — Ага, — Ваня взял, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, и потянулся, чтобы прикурить. Евгений Афанасьевич протянул огонек чуть ближе к Ване, смотря в глаза. Ваня затянулся. Дым показался особенно теплым.       — Ты реально плохо выглядишь. Надо было дома лежать.       — А вы сами сказали выйти, — Ваня усмехнулся, но в голосе выдалось что-то мягкое.       — Сказал, — кивнул Женя. — Потому что хотел тебя увидеть.       Эти слова ударили по нему сильнее, чем сигаретный дым. Ваня замер, вглядываясь в его лицо, пытаясь понять — он это серьезно или он просто сказал… Но мужчина не отводил взгляда.       — А если бы я сказал «нет»? — выдавил Ваня.       — Ты же не сказал, — тихий ответ.       Вечер, влажный и холодный воздух снаружи, одинокое поле и фары, режущие тьму — все это вдруг стало фоном, от которого невозможно было оторваться. Между ними было меньше метра, и Ваня вдруг понял, что боится не Бокова, не того, что «нельзя».       Он боится того, что сейчас подастся вперед.       Евгений затянулся и медленно выдохнул дым в сторону, не отводя взгляда от Вани. В этом взгляде не было ни учительской строгости, ни той иронии, с которой он иногда отпускал реплики на переменах. Он смотрел так, будто видел в нем кого-то совсем другого.       — Ты дрожишь, — тихо сказал он.       — Холодно, — соврал Ваня. На самом деле дрожь была от чего угодно, только не от температуры в машине.       Боков чуть склонил голову, как будто взвешивая, стоит ли сказать что-то еще. Потом приоткрыл окно, бросил сигарету на гравий, и придвинулся чуть ближе. Теперь Ваня мог чувствовать его запах — теплый, терпкий, с тем самым одеколоном, который теперь будет ассоциироваться только с ним.       — Знаешь… — мужчина говорил медленно, почти шепотом. — Иногда лучше не думать, что можно, а что нельзя.       У Вани в животе что-то сжалось в тугой узел. Он хотел ответить, но слова застряли где-то в горле. Вместо этого он поднял глаза и встретился с ним взглядом — прямым, слишком долгим, чтобы это можно было назвать просто случайностью. Он ждал. Ждал, что сейчас что-то будет.       Боков улыбнулся — едва заметно, будто только уголками губ.       — Ладно… Поехали обратно, пока ты совсем не свалился тут.       Он молча завел двигатель. И эта тишина, полная недосказанности, была громче любой музыки.

***

      Машина тихо вкатилась во двор. Колеса мягко перекатились через ледяную крошку, и свет фонаря у подъезда лег на капот тусклым пятном. Внутри салона было тепло, и этот уютный, замкнутый воздух казался отдельным миром, в который двор с его холодом не имел доступа.       Женя сбросил скорость, поставил машину на парковку, но двигатель не заглушил. Несколько секунд они просто сидели молча.       — Приехали, — наконец сказал он, глядя куда-то в сторону.       — Приехали, — тихо ответил Ваня, но не двинулся с места.       Боков бросил на него короткий взгляд.       — Замерз?       — Нет, — Ваня пожал плечами. — Просто… Не хочется выходить.       — Почему? — в голосе было что-то между интересом и легкой усмешкой.       — Потому что тут… Спокойнее,— Он чуть помолчал. — И тише.       В салоне снова повисла пауза. Только тихое урчание мотора заполняло ее.       — Ладно, — мужчина кивнул в сторону подъезда, — Иди. А то подумают, что тебя похитили.       — Они и не заметили бы, — горько усмехнулся Ваня.       Евгений Афанасьевич на секунду задержал на нем взгляд.       — Все равно. Не пропадай, Злобин.       — А вы что, будете искать? — спросил Ваня, почти в шутку, но голос его выдал.       — Буду, — ответил. Совсем без тени улыбки.       Ваня сглотнул, кивнул и медленно потянулся к ручке двери. Но перед тем, как открыть, всё же спросил:       — Евгений Афанасьевич… А вы часто так… Возите учеников куда-то?       Боков посмотрел прямо в глаза.       — Никогда.       Это короткое слово прозвучало так, что сердце у Вани на секунду снова сбилось с ритма.       Он вышел из машины, и холодный декабрьский воздух сразу ударил в лицо. Захлопнув дверь, обернулся — Женя все еще сидел за рулем, наблюдая за ним через стекло.       — Спокойной ночи, — сказал Ваня одними губами, немного сжимая плечи.       — Спокойной, — также беззвучно ответил мужчина, не убирая взгляда.       Они смотрели друг на друга еще пару секунд, будто проверяя, кто отведет глаза первым. В итоге Боков плавно выехал со двора, а Ваня остался стоять, глядя, как красные огни фар тают в темноте.       И только когда их не стало видно, он почувствовал, что в груди осталась странная пустота и дрожь, которую уже не списать на холод.       Ваня долго стоял в темноте своей комнаты, глядя в окно. Двор был все тот же — тусклый свет фонарей, черные силуэты деревьев, где-то вдалеке редкая машина. Но теперь он видел этот двор иначе, потому что всего пару часов назад именно сюда медленно въехала та черная «Хонда».       Он снял худи, швырнул его на стул, а в голове все еще стоял запах — терпкий одеколон, дым сигареты, смешанный с теплом салона. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставал профиль Бокова, освещенный бледным светом фонаря.       Ваня лег в кровать, уставился в потолок. Мысли крутились вокруг одного и того же:       Зачем он вообще приехал? Почему именно ко мне?       Все можно было списать на заботу… Если бы не то, как он смотрел. Не то, как сказал «Не пропадай». От этих воспоминаний в груди становилось странно — как будто одновременно тянуло и жгло. Он ворочался, переворачивался с боку на бок.       «А если это все я себе придумал?»       Он попытался убедить себя, что так и есть. Но перед сном все равно вспомнил, как Женя чуть наклонился ближе в машине, и от этого сна стало ещё меньше.

***

      Ваня проснулся от тихого шума за окном — где-то во дворе скрипел снег под ногами, хлопала дверь машины. Он медленно перевернулся на спину, уставился в потолок. Было ощущение, что ночь его обманула: вроде он закрыл глаза, а уже утро, но тело все такое же тяжелое, а голова мутная.       Взгляд сам собой упал на телефон на тумбочке. Экран был черным. Он потянулся, разблокировал — пусто. Ни одного нового сообщения. Хотя… Он серьезно ждал чего-то? Идиот.       Он лежал ещё пару минут, пока будильник не заорал окончательно, а после нехотя поднялся. Холодный пол неприятно кольнул ступни, и Ваня быстро натянул носки. В зеркале, в прихожей, он поймал свое отражение: волосы растрепанные, глаза чуть красные, будто он опять не спал полночи. Впрочем, так и было.       ‎— Видок, конечно, — пробормотал он сам себе. ‎      Ваня оделся и вышел на улицу. Воздух был свежим, почти колючим, и он невольно втянул его глубже, чем обычно. По дороге к школе он ловил себя на том, что все время вспоминает вчерашний вечер: фары «Хонды» во дворе, теплый свет в салоне, голос Евгения Афанасьевича — тихий, чуть ленивый, но такой, что слушаешь каждое слово. ‎       ‎«Хватит. Все. Забудь», — пытался он убеждать себя, но в голове кадры прокручивались сами, как заевшая пленка. ‎ ‎      Уже у входа он почувствовал легкое напряжение, будто сейчас что-то должно произойти. Зашел в гардероб, скинул куртку. Школьный коридор встретил его привычным шумом: кто-то смеялся у окна, кто-то пробегал мимо с учебниками. ‎       ‎На первой перемене он сидел на своем месте, уткнувшись в тетрадь, но никак не мог сосредоточиться. Механически выводил буквы, пока одноклассник рядом что-то рассказывал про контрольную по алгебре. В какой-то момент он поднял глаза и заметил, что смотрит на дверь, как будто ожидает, что вот-вот в ней появится он. ‎       ‎На большой перемене Ваня вышел в коридор. Постоял у окна, глядя на серый школьный двор. Хлопнули двери, послышались шаги, и он машинально обернулся. ‎       ‎В конце коридора шел Боков. Медленно, с папкой под мышкой, разговаривая с завучем. На нем было темное, даже черное пальто, волосы чуть растрепанны — вид у него был собранный, но не официальный, и от этого Ваня почему-то снова вспомнил вчерашний вечер за городом. ‎       ‎Женя повернул голову и заметил его. Взгляд задержался — буквально секунду, но этой секунды хватило, чтобы у Вани внутри что-то дернулось. Он чуть приподнял бровь, почти незаметно, и снова отвел взгляд, продолжив разговор с завучем. Ваня проводил его глазами. Старался сделать вид, что ему все равно, но пальцы на подоконнике сжались чуть сильнее. ‎ ‎      На следующем уроке он сидел в классе, прислушиваясь к каждому шагу в коридоре. И так Ваня провел все пять уроков. ‎       ‎Школа постепенно пустела. В коридорах гул стал тише, шаги редкими, а запах мела только сильнее чувствовался. Ваня медлил с уходом: медленно собирал тетради, аккуратно складывал их в рюкзак, хотя обычно все это делал наспех. ‎ ‎      — Ты что, ночевать тут собрался? — спросил одноклассник. ‎       ‎— Ну тебя ебет? — коротко бросил Ваня, даже не глядя. ‎       ‎Когда класс опустел, он остался сидеть, глядя в окно. Серое небо нависало низко, и от этого двор казался еще мрачнее. Он уже собирался подняться, но услышал знакомые шаги в коридоре — ровные, уверенные, без спешки. ‎       ‎Дверь приоткрылась, и в проеме появился Евгений Афанасьевич. ‎       ‎— Ты чего тут? — голос был спокойный, но в нем была та легкая насмешка, от которой у Вани всегда дергалось сердце. ‎       ‎— Уроки доделывал, — ответил он, хотя сам прекрасно знал, что это звучит как отговорка. — А вы почему именно сюда зашли? ‎ ‎      Мужчина вошел, закрыл за собой дверь и облокотился на стол у доски. ‎ ‎      — Надо. Ты сегодня выглядел так, будто тебя кто-то весь день отвлекал. ‎       ‎Ваня усмехнулся. ‎ ‎      — А вы откуда знаете? ‎ ‎      — Видел, — Боков чуть прищурился. ‎       ‎— И что? ‎ ‎      — Ничего. Просто интересно, — он говорил медленно, словно проверяя реакцию на каждое слово. — После вчерашнего думал, ты будешь прятаться. ‎       ‎— А надо? — Ваня поднял взгляд. ‎       ‎— Нет. Но… — Женя сделал паузу, глядя прямо в глаза. — Ты смотришь как-то слишком внимательно. ‎ ‎      Ваня почувствовал, как уши слегка горят, но постарался не отвести взгляд. ‎ ‎      — Может, вы просто привыкли, что на вас никто не смотрит? ‎ ‎      Мужчина усмехнулся. ‎ ‎      — Ошибаешься. Смотрят. ‎       ‎В классе повисла тишина. Только с улицы доносился глухой шум машин. ‎ ‎      — Ладно, — наконец сказал Боков, отталкиваясь от стола. — Пошли. Провожу. ‎       ‎— Не надо, — почти автоматически ответил Ваня, но тот уже направился к двери, не оборачиваясь. ‎       ‎И, как всегда, у него не осталось выбора, кроме как подняться и идти следом.