Покурим на перемене?

      Машина мягко выехала с парковки у школы. Ваня вжал плечи в спинку сиденья. Он не знал, куда они едут. Боков не объяснял, а Ваня — не спрашивал, собственно, как и обычно. Было странное ощущение: как будто именно молчание сейчас и нужно, но от этого молчания хотелось сорваться на слова.       За окном быстро сменялись дома, светофоры, редкие прохожие. Внутри салона было тепло, чуть слышно играло радио — тихая, почти фоновая мелодия, от которой становилось еще спокойнее и тревожнее одновременно.       — Куда мы? — наконец спросил Ваня, выдохнув.       — Тебе все равно, — Евгений Афанасьевич сказал без вопроса, скорее констатировал.       — Наверное, но… — Ваня пожал плечами. — Можно же просто ответить.       Боков чуть повернул голову, скосив на него взгляд. В глазах блеснула тень улыбки, но он снова уставился на дорогу.       — В тихое место.              Они свернули на узкую дорожку между невысокими домами, потом — на выезд к полупустой набережной. Река была серая, холодная, вода едва колыхалась под ветром. Пока не замерзла, но уже вот-вот. Вдоль берега тянулась линия старых тополей, под которыми стояли полуразваленные лавки. Боков заглушил двигатель и остался сидеть, облокотившись на спинку сиденья, и просто смотрел на водную гладь, не отрываясь.       — Здесь тихо, — сказал он наконец. — Иногда я приезжаю, когда… Слишком шумно в голове. Ваня хмыкнул.       «Шумно в голове? Такое ощущение, что у этого человека всегда все схвачено, все по полочкам. Будто каждый день у него распланирован по-секундно, и он ни в коем случае не может сбиться с курса. Наверное, даже то, что он забрал меня вчера, было спланировано еще за пару дней до этого. С трудом вообще верилось в то, что у него может быть какой-то дискомфорт и проблемы.»       — У вас бывает шумно в голове? Не похоже.       — Ты многого не знаешь, — ответил он. Голос прозвучал почти так, как в машине прошлой ночью — без привычной ровности.       Потому что в голове у Бокова была каша.       Каждый ебаный день он вставал с кровати и не понимал, как жить дальше с тем. Жить с тем, что у него огромная зияющая дыра в груди, которую можно закрыть только пацаном, от которого голова кругом идет.       Можно, но опасно.       Все что он видел во сне — голубые, сука, глаза. Все, что он видел на протяжении дня. Все, что он хотел бы видеть, в принципе. Глаза, в которых томилось такое яркое желание быть ближе, стать чем-то большим, чуть ли не воедино слиться. Глаза, в которых можно утонуть, и малого за собой потянуть на дно.       Они оба замолчали. Тишину нарушал только звук ветра в листве. Было хорошо, правда. Злобин сам всегда искал тишины, лишь бы побыть наедине с мыслями. Да, порой они убивали морально, заставляли сжиматься сердце, но это лучше, чем крики и омерзительные слова, вылетающие изо рта близких людей.       Рядом с Боковым хотелось и молчать и говорить одновременно. Хотелось полностью погрузиться в эту тишину, но и слушать его трепетный голос. Хотелось отдалиться, но… И в бездну шагнуть, не оборачиваясь.       Ваня вытянул руки, уткнулся в ладони и не глядя на Бокова, сказал:       — Я иногда думаю, что если просто сесть в автобус и уехать куда-то далеко… Никто даже не заметит, — Ваня сказал то, что первым пришло в голову.       Но это была правда. Он слишком часто задумывался о том, чтобы просто сбежать и начать жить заново. Или просто не жить.       — Замечу, — прозвучало резко, даже слишком быстро. Мужчина посмотрел прямо, и Ваня почувствовал этот взгляд кожей.       — Вы же не обязаны…       — Не обязан, — перебил он. — Я просто хочу.              Да, он хотел. Как бы он не останавливал себя, Женя с каждым днем сильнее хотел видеть эти невинные глаза перед собой. То, как пацан ищет встречи, как смотрит, как пытается привлечь внимание… Это сводило с ума.       Ему было мерзко от самого себя. Взрослый мужик, учитель… С молодым пацаном, которому даже восемнадцати нет. С пацаном! Блять… Он понимал, что он его погубит. Плевать на свою жизнь, но Ваня еще совсем ребенок.       Сердце Вани дернулось, но он ничего не сказал. Просто продолжал смотреть на реку и думал. О том, что Боков вроде как сказал «мы не будем продолжать это», но он сам продолжает. Второй день забирает его и просто молча сидит. Иногда смотрит, слегка улыбается, почти незаметно пододвигается близко. Так, что можно почувствовать тепло на коже.       — Ладно, — спустя минут пятнадцать Евгений Афанасьевич сел ровнее, запустил двигатель. — Пора тебя везти.       — А можно… — Ваня замялся. — Можно ещё чуть-чуть посидеть?       Боков кивнул. Они просидели ещё минут десять, молча. Просто смотрели перед собой, и, совсем незаметно и быстро, кидали неловкие взгляды друг на друга. С нежностью и доверием.

***

      Они выехали с набережной, и город снова начал шуметь вокруг — урчание и сигналы машин, редкие крики с остановок и тротуаров. Но внутри салона звук был приглушен, как через толстое стекло.       Ваня сидел полубоком, подперев щеку кулаком. Ловил себя на том, что смотрит не на дорогу, а на профиль мужчины. Ровная линия челюсти, легкая и мягкая складка между бровей, будто он перманентно хмурый. Ровный нос, как по линейке. Слегка неправильный прикус, который только добавляет мужественности в его образ. Карие, почти черные глаза, которые сияют золотом, если Боков ловит на себе лучи солнца.       «Красивый, до дрожи», — думал про себя Ваня. — «Безумно хочется видеть эти глаза постоянно, я даже не могу найти силы просто отвести от них взгляд, что за пиздец?»       То, как он часто приглаживает чуть отросшие волосы, как иногда сжимает пальцами переносицу, будто болит голова. Как он часто приоткрывает рот и сидит так, даже не замечая, особенно когда задумывается о чем-то. Эти мелочи въедались в память так, что потом невозможно было от них отделаться.       — Ты опять смотришь, — не отрывая взгляда от дороги, сказал Евгений Афанасьевич. — Почему ты думаешь, что это какая-то безобидная игра? — голос стал чуть жестче.       — Я ничего не думаю, — соврал Злобин. — Просто… Так выходит.       — Вот и перестань, — сказал Боков, но без злости. Скорее, с каким-то тихим предупреждением, в котором чувствовалось больше грустной заботы, чем приказа.       «Он смотрит и смотрит, это просто невозможно», — гонял мысль в голове Женя. — «Кажется, что когда я буду умирать, единственное, что будет в мыслях перед смертью — его ебаный нежный взгляд.»       Ваня усмехнулся уголком губ, но ничего не ответил. Он бы с радостью перестал. Смотреть, думать. Чувствовать. Вот только не может он, это уже засело где-то на подкорке.       Через несколько минут машина свернула во двор его дома. Фары выхватили облупленные стены, застывший снег, кривую железную лавку. Уже темнело, хоть и время не слишком позднее.       Боков заглушил двигатель, но не торопился отпускать ремень. Несколько секунд он просто сидел, глядя вперёд.       — Дома… Нормально? — спросил он, как будто невзначай.       — Ага, — Ваня тут же отвел взгляд. — Как всегда.       — «Как всегда» — это не ответ.       — Для меня — ответ, — он пожал плечами, но в голосе прозвучала какая-то глухая усталость.       Когда Злобин ненароком обмолвился о ситуации дома, у Жени екнуло. Тогда он еще ничего к пацану не чувствовал. Или чувствовал, но совсем не осознавал этого. Но даже тогда, услышав о том, какое его отец бесхребетное животное — хотелось забрать его. Да, вот так просто, даже особо не зная парня, Жене захотелось тут же взять того за руку, довести до машины и отвезти куда-нибудь. Не домой, конечно, туда нельзя…       Боков смотрел на Ваню так, будто хотел что-то ещё сказать, но сдержался. Вместо этого тихо выдохнул:       — Ладно. Иди.       Злобин открыл дверь, но перед тем, как выйти, все-таки обернулся:       — Евгений Афанасьевич, а…       — Женя, — перебил Боков.       — Женя… — Ваня проговорил это имя, выговаривая каждый звук, чуть ли не смакуя новое ощущение от того, что они хотя бы так стали ближе. — Если… Ну… Если что, можно же… Написать?       — Можно, — кивнул Евгений. — Но лучше звонить.       — А если ночью?       — Даже ночью. Только ночью лучше пиши.       Ваня кивнул и, не зная зачем, тихо сказал:       — Спасибо.                    — Иди уже, — голос был мягкий, но с привычной ноткой приказа.       «Да плевать мне, что теперь, если он будет называть меня просто по имени, границы дозволенного станут еще больше размытыми.»       Будет сложнее не забываться о том, кто они друг другу, и что они должны оставаться в таком же положении. Плевать. Потому что услышав от малого такое четкое «Женя», с придыханием, будто он каждую букву нарочно старался выговорить максимально четко… Внутри будто что-то вспыхнуло, загорелось.       Так сильно хотелось потянуть его за руку, усадить обратно на сиденье и…       И ничего.       Ничего нельзя делать.       Злобин вышел с машины. Холод сразу ударил в лицо, и он поднял капюшон. Но, прежде чем зайти в подъезд, обернулся — машина все еще стояла на месте, а Боков, облокотившись на руль, смотрел прямо на него.       Ваня поднял руку в каком-то неловком жесте прощания, на что Женя только чуть кивнул, а потом плавно тронулся с места, исчезая за поворотом.       Ваня зашел в подъезд, и сердце все ещё било в груди так, будто он пробежал километр.

***

      Ваня поднялся, чувствуя, как с каждым шагом вниз по позвоночнику прокатывается ледяными каплями неприятное ожидание — уже по звукам за дверью было понятно, что дома все, как всегда. Как будто он когда-то ожидал другого…       Сначала слышится глухой, тяжелый голос отца, будто он разговаривал с самим собой, но каждое слово пропитывалось злостью и ядом. Снова промелькнуло «Лебедевское отродье.» Потом — резкий женский окрик, голос матери, в котором, как обычно, слышался не столько страх, сколько сильнейшее усталое раздражение. Скорее всего у нее перерыв между сменами.       Глухой стук — то ли кулаком по столу, то ли чем-то тяжелым по стене. Ваня замер на пороге. Хотелось развернуться и спуститься обратно, пойти куда угодно, хоть на холодную набережную, хоть на лавку возле подъезда, и сидеть там до утра, пока он не окоченеет к херам. Но ключ уже провернулся в замке, и дверь нехотя открылась.       И все закружилось в этой бесконечной, липкой перепалке, в которой уже не было смысла. Они давно говорили не друг другу, а куда-то в пустоту, да и только для того, чтобы вылить яд, который внутри них копился годами. Только мама оставалась человеком, а отец уже им никогда не станет.       Ваня прошел к себе в комнату и закрыл дверь. Но даже сквозь нее доносились обрывки фраз, хлопки, стуки. Парень сел на кровать, уперевшись ладонями в колени. Хотелось испариться. Исчезнуть, забыть кто он вообще такой.       Но он итак этого не знал. Кто он? Кем он станет? Кем он был до этой секунды? Единственное, что заставило его в принципе ощутить себя человеком — появление Бокова в его жизни. Но даже оно приносит больше боли, чем покоя.       В таком положении он провел, наверное, часа три. Сидел, слушал, пытаясь понять: для чего вообще он сейчас существует? Он же никому нахуй не всрался. Просто как массовка в жизни других людей, как приложение внизу документа, прописанное мелким шрифтом, которое никто и никогда не читает.       В висках глухо отдавалось. Тянуло достать телефон. Долго смотреть на экран.       Думать, а стоит ли вообще…       «Писать? Зачем? А что он ответит? А если я навязываюсь?»       Но в груди сжималось все сильнее, пока он не набрал короткое:       Ваня, [05.12.24]       Здравствуйте. Можно с вами поговорить?       Он уставился на сообщение. Кнопка «отправить» горела так же, как и все внутри. Тяжело вздохнув, он все-таки нажал, дрожащими пальцами блокируя телефон и откидывая его в сторону. Чтобы не поддаться искушению позорно удалить отправленное и забиться в угол.       Ответ пришел почти сразу, будто Боков держал телефон в руках.       Евгений Афанасьевич, [05.12.24]       Здоровались. Что такое?       Ваня прочитал сообщение, все еще не понимая, зачем он это сделал. И зачем ему ответили. Около минуты он просто смотрел на эти три слова и не знал, что ответить. Опять жаловаться? А нахрена это Бокову нужно? Слушать какого-то малолетку, у которого беды с семьей. И с головой.       От размышлений отвлекло новое сообщение:       Евгений Афанасьевич, [05.12.24]       Дома что-то?       И все-таки Боков его чувствовал. На каком-то неземном уровне он чувствовал все, что с Ваней происходит. Когда тот молчал, но хотел что-то сказать, когда говорил, но совсем не то, что лезет изнутри.       Ваня, [05.12.24]       Да       Пауза буквально в несколько секунд, будто мужчина и правда не выпускал телефон из рук. Снова вспыхнул экран.       Евгений Афанасьевич, [05.12.24]       Закройся в комнате.       Дыши медленно, на два — вдох, на четыре — выдох.       Ваня действительно попытался. Сел на кровать, уперевшись спиной в стену, убрал телефон. Закрыл глаза, откинув голову. Попытался абстрагироваться от звуков, которые заполоняли все вокруг, и дышать так, как ему сказали. Легче не становилось, тревога будто еще сильнее обволакивала его, заставляя руки дрожать, а мерзкий ком подкатывать к горлу.       Резко открыв глаза, он схватил телефон с кровати, снова набирая сообщение:       Ваня, [05.12.24]       А если не помогает?       Евгений Афанасьевич, [05.12.24]       Пиши мне, пока не уснёшь.       Ваня замер с телефоном в руках. Пальцы дрожали, но не от холода и уже не от тревоги. Сердце настолько сильно стремилось вырваться наружу, показать, как сильно оно взбудоражено.       Ваня, [05.12.24]       А вы не спите еще?       Евгений Афанасьевич, [05.12.24]       Кто «мы»?       Ваня даже улыбнулся. Выглядело так смешно и по-детски. Буря внутри начала медленно, но уверенно успокаиваться. Он знал, что выглядел сейчас как влюбленная девчонка из самых тупых и типичных сериалов, смотря в экран и улыбаясь, как идиот.       Ваня, [05.12.24]       Извини. Ты не спишь еще?       Евгений Афанасьевич, [05.12.24]       Не сплю.       Ваня, [05.12.24]       А если я всю ночь буду писать?       Евгений Афанасьевич, [05.12.24]       Значит, всю ночь буду отвечать.       Внутри что-то кольнуло. Было непонятно — то ли от облегчения, то ли от чего-то другого, более теплого. Ване очень нравилось все, что сейчас происходило. Он будто снова начал дышать, жить. И это было лучше любого успокоительного.              Ваня, [05.12.24]       Иногда думаю, что если бы можно было вот так — просто писать, не думая…       Женя, [05.12.24]       Можно.       Ваня, [05.12.24]       И ты не скажешь, что это детский бред?       Женя, [05.12.24]       Не скажу.       Женя, [05.12.24]       <i>Но лучше бы тебе лечь спать. Завтра история. И я спрошу.       Ваня, [05.12.24]       А если напишу, что хочу уехать отсюда?       Женя, [05.12.24]       Значит, я приеду.       Ваня провёл рукой по лицу. В комнате стало чуть тише, или, может, просто шум за дверью перестал резать слух.       Он смотрел на эти слова и чувствовал, как тяжесть в груди становится еще легче. Словно теперь, даже если стены будут рушиться, есть кто-то, кто услышит и приедет. Кто-то, кто достанет из ужаса и позволит просто помолчать и успокоиться в тишине.       Ваня уткнулся в подушку, все еще держа телефон в руке. За дверью спор переходил в крики. Звук был глухой, но от него вибрировала тишина комнаты. Ему тоже захотелось закричать.       Он решил, что это все равно будет слишком. Все и так уже было слишком. Но если и сегодня Женя приедет за ним, значит, Ваня больше не собирается держать себя. Ограничивать себя в том, что он хочет сильнее всего — быть с ним рядом.       Он давно махнул рукой на то, что это неправильно. Да похер было, честно. Если человек заставляет тебя чувствовать себя живым, так почему нельзя с ним быть? Кто так решил? Кто сказал, что нельзя быть счастливым с тем, в кого ты по уши… Просто по уши.

***

      Прошло около двух часов, но лучше не становилось. Как будто у отца были бесконечные запасы сил для того, чтобы бухать и орать о том, какие все вокруг уроды. Даже когда мама ушла на смену, он продолжал разговаривать сам с собой, каждую минуту повышая голос, либо звонил друзьям и ругался с ними. Это какой-то ебаный цирк.       Злобин просто не выдержал. Не хотел писать Жене, но не мог по-другому. Он хотел тишины.       Но больше всего он хотел увидеть его. Поэтому снова зашел в чат, набирая сообщение, которое не должно было быть отправлено. Которое станет для Вани отправной точкой, спусковым крючком к тому, чтобы действовать. И плевать, что будет дальше.       Ваня, [06.12.24]       Кажется, я сейчас просто возьму и сбегу.       Ответ не пришёл сразу. Пару секунд экран молчал, потом три точки замигали. Ваня задержал дыхание.       Женя, [06.12.24]       Не делай глупостей.       Ваня не знал, что он почувствовал. Вроде и досаду, ведь лучше бы Боков сейчас спал и не отвечал ему. А вроде и облегчение, что он все еще на связи. Что он, кажется, ждал сообщения.       Ваня, [06.12.24]       А что тогда делать?       Женя, [06.12.24]       Ждать.       Ваня, [06.12.24]       Чего?       Женя, [06.12.24]       Меня.              Сердце ухнуло куда-то вниз. Пальцы замерли над экраном. Дышать стало невыносимо тяжело.       Женя, [06.12.24]       Одевайся.       Десять минут.              У Вани в голове пронеслось: это неправильно, это вообще всё неправильно. Но ноги уже сами свесились с кровати. Он накинул худи, натянул спортивки, капюшон на голову, схватил телефон.       На кухне все еще спорили с кем-то по звонку, но он тихо, на цыпочках, прошелся в прихожую, хватая кроссовки и куртку в руки, решив не шуметь. Хотя вряд ли отцу будет дело до него. Ваня открыл дверь, выходя в подъезд. Натянул обувь и куртку, даже не застегивая. Снаружи было мерзло, но плевать.       Зато внутри у него — только предвкушение чего-то хорошего.       И в это время, пока Ваня дрожащими руками натягивал на себя одежду, Женя тяжело вздохнул и встал с теплой кровати, откидывая одеяло. Тихо, стараясь не шуметь, достал из шкафа свитер и джинсы, наскоро одеваясь. Даже свет не включал.       Прошелся в прихожую, хватая ключи от машины, от квартиры, запихивая все по карманам, и быстро обуваясь. Совсем не хотелось заставлять малого ждать его на колком морозе декабря.       Разблокировав телефон, Женя снова зашел в чат с Ваней. Открыл настройки, и, с тяжестью выдохнув, нажал «Удалить все сообщения». Заблокировал телефон, пряча в карман джинс.       — Жень, ты куда на ночь глядя? — из комнаты раздался женский сонный голос и послышались тихие шаги, приближающиеся к нему.       — Да мне Валеру надо с аэропорта забрать и в гостиницу отвезти, я скоро.       Натянув куртку дрожащими руками, Женя посмотрел в зеркало на свое отражение. Сонный, уставший. Грязный.       «Как же я, сука, себя ненавижу.»       Застегнув замок и натянув улыбку, он быстро поцеловал жену, и развернулся к выходу.