Часть 5
10 августа 2025 г., 19:01
Ваня вышел на улицу. Крохотные снежинки спускались с неба на его волосы и лицо, и сразу таяли, оставляя после себя маленькие мокрые капли. Ветер был пронизывающий почти до костей, но от того, что кто-то едет ради него ночью в непогоду — внутри разливалось тепло. Он прижал руки к карманам и глянул в темноту дороги.
Желтый свет одинокой лампы бил сверху, окрашивая снег в теплые, почти медовые оттенки. Ваня стоял, переминаясь с ноги на ногу, слушал, как снег тихо скрипит под его кроссовками. Холод пробирался под худи, пальцы уже начали неметь, но он не шевелился.
Он услышал машину раньше, чем увидел ее. Далекий низкий гул двигателя. Сначала показалось, что проедет мимо, но фары вынырнули из-за поворота, и свет полоснул по сугробам. Сердце у Вани гулко отозвалось в груди. Машина замедлилась, остановилась прямо напротив.
Внутри — темнота, только силуэт за рулем. Стекло опустилось, и парень увидел те самые карие глаза, которые в тусклом свете фонаря казались еще темнее.
— Садись, — коротко сказал Женя.
Голос тихий, но в нем каждый раз чувствовалась твердость, от которой Ване стало и легче, и тревожнее.
Он открыл дверь, сел на пассажирское сиденье. В салоне пахло чем-то знакомым — смесь холодного воздуха и легкого запаха его одеколона. Дверь тихо закрылась, и все вокруг будто отрезало — домашние крики, холодный декабрьский ветер, желтый тусклый фонарь. Остался только мягкий полумрак машины и этот человек рядом.
— Сильно ругались? — спросил Женя, не глядя на него.
— Да, как всегда… — Ваня отвел взгляд, смотря на свет от фар, режущий тьму. — Знаете… То есть… Знаешь… Иногда мне кажется, что они даже не помнят, зачем вообще вместе. И крики только чтобы не молчать.
Женя знает. Очень хорошо все это знает. Каково это — уже не понимать, для чего ты живешь с человеком, который когда-то был всем. Уже нет ни любви, ни страсти какой-либо. Возможно, даже привязанности уже нет. Привычка? Наверное так будет правильнее.
Есть только два абсолютно разных и самостоятельных человека, которые живут отдельными друг от друга жизнями, встречаясь только в кровати, и единственным разнообразием являются ссоры и редкий секс.
Боков держался, сжимая челюсти и было видно — он пытается не сказать лишнего. Мужчина сжал руль чуть крепче.
Машина тронулась. За окном проплывали редкие дома, заснеженные кусты, пустые тротуары. Внутри было тихо, радио выключено. Ваня почувствовал, как тепло постепенно возвращается в руки, но в груди все так же сжималось от нахождения рядом с Женей.
— Ты не обязан это слушать, — Ваня усмехнулся уголком губ, но без радости.
— А у меня нет выбора.
Машина свернула на ту самую набережную. Река теперь казалась еще темнее, чем днем, ледяная корка блестела в свете одиноких фар. Женя заглушил двигатель, и в тишине снова стало слышно только далекое завывание ветра, который бил в стекла.
— Здесь так тихо… И как красиво, — вырвалось у Вани, когда он оперся затылком на подголовник. — Видишь?
Женя кивнул, устроившись поудобнее и совсем не сводя глаз с Вани. Тот, совсем как маленький ребенок смотрел на реку, освещенную проблесками лунного света и яркими фарами.
— Вижу, — тихо повторил Женя, выдохнув. И речь совсем не о реке.
Они сидели молча. Иногда оба кидали друг на друга короткие взгляды, но так же быстро отворачивались.
Ваня ловил себя на том, что хочет, чтобы эта ночь не заканчивалась. Чтобы он не возвращался туда, где все снова будет кричать и рушиться.
***
Женя повез его домой непривычным маршрутом. Ваня заметил это почти сразу — вместо того, чтобы выехать на проспект, они свернули в сторону промзоны, туда, где по вечерам даже таксисты предпочитали не заезжать без особой нужды. Но Злобин ничего не сказал. Потому что, в принципе, было все равно. Главное — он рядом. В салоне было тепло, даже немного душно. Откуда-то из вентиляции тянуло запахом табака, и казалось, что любой вопрос спугнет этот странный уют. Дорога становилась уже, фонари — реже. Вместо магазинов и домов видны только темные корпуса складов, заборы, ржавые ворота с кривыми номерами. Асфальт сменился разбитой бетонкой, и колеса зашуршали по щебню. — Мы куда? — все-таки спросил Ваня, стараясь, чтобы голос звучал ровно. —Прокатимся вокруг города, — коротко бросил Женя, глядя вперед, как будто там, за поворотом, его ждало что-то конкретное. Но «прокатимся» закончилось слишком быстро. Через пару минут они въехали на узкий мост через маленькую речушку, и сразу за ним машина дернулась и заглохла. — Сука, — тихо выдохнул Женя, провернув ключ зажигания. Мотор даже не дернулся. Он попробовал еще раз — ничего. Только сухой и раздражающий щелчок реле. — Это шутка? — Ваня чуть приподнялся, глядя по сторонам в темноту за окном. Вокруг — ничего. Совсем ничего. Ни домов, ни людей. Только редкие и тощие, голые деревья, торчащие, как ржавые гвозди из земли. И сплошная темнота. Река под мостом тихо журчала, пахло влажным камнем и холодом. — Нет, — Женя вышел, хлопнув дверью так, что звук прокатился по мосту гулким эхом, и открыл капот. Ваня остался внутри. Он сидел неподвижно, слушал, как где-то далеко кричит одинокая птица, и чувствовал, как в животе нарастает то ли волнение, то ли раздражение. Через минуту или две дверь снова открылась, и Женя сел обратно, вытирая руки о джинсы. — Сдох аккумулятор. До трассы километров пять. — И? — И мы пока здесь. Снова повисла тишина. Ветер тонко посвистывал в щелях моста. Тревога начала застилать все внутри. Не очень сильно хотелось сдохнуть от холода именно сегодня. — Ты же это не специально, да? — Ваня не выдержал. — Думаешь, я ради тебя машину убью? — Женя чуть усмехнулся. «Малой, ты реально дурак. Да, я бы с радостью просто спокойно прокатился с тобой, просто успокоил. И сам успокоился. Возможно, остановился где-нибудь в красивом месте, чтобы ты снова радовался, как ребенок, а я смотрел на твои сияющие глаза и любовался. Но встать на каком-то затхлом мосту точно не входило в мои планы…», — думал Женя, взяв телефон в руки и посмотрев на время: без пятнадцати час ночи. — Так еще и сети нет, просто ахуенно! Катя скандал устроит.» — Тогда зачем мы вообще сюда поехали? — Хотел тишины, — Женя посмотрел на него, сжимая челюсти, будто думал, продолжать или нет. — У меня с тобой не получается нихрена в школе. Ваня откинулся на спинку, уставившись в потолок. Сердце билось быстрее, чем стоило бы. Он не думал, что откровенные разговоры начнутся так сразу. Он не был готов. — Тишины или разговора? Женя чуть прищурился. Да ничего у него с ним не получается. Ни тишины, чтобы мысли о нем не одолевали постоянно. Ни разговора, потому что толку нет. Он просыпается с мыслями об этом пареньке, едет на работу, думая о нем, ходит по школе, ожидая, что увидит его хотя бы на секунду. Едет с работы, думая, что хотел бы ехать сейчас домой с ним. Засыпает, обнимая жену, но представляя Ваню. Это мерзко. Это грязно. И это очень подло по отношению к Кате. Но что он может сделать? — А тебе что нужнее? — Мне… — Ваня замялся, — чтобы ты был рядом. Мгновение они просто смотрели друг на друга. Ветер трепал голые ветки за окном, а в машине было тихо до звона в ушах. Женя, казалось, вовсе забыл что такое дышать. — Ты понимаешь, что такие слова… — он чуть наклонился вперед, — Имеют последствия? — Да. — И все равно говоришь? — Да, — уже тверже, приподнимаясь. Женя откинулся, выдохнул, отвернулся к окну. Но даже так чувствовал, как этот взгляд держит его, не отпуская. Хотелось выйти с машины и упасть лицом в снег, чтобы хоть немного отрезвило. — Знаешь, — наконец сказал Боков, — я не знаю, что я больше хочу: чтобы ты замолчал или чтобы сказал это еще раз. Ваня не нашелся, что ответить. Только сжал пальцы на коленях, а тишина стала еще тяжелее.***
Минут через двадцать тепло в машине стало немного убывать. Сначала незаметно — стекла чуть запотели, пальцы начали зябнуть, но потом холод уже чувствовался в воздухе, а изо рта шел пар. Ваня натянул капюшон, сунул руки в карманы и съежился, опустив подбородок, как нахохленный воробей на морозе. Женя сидел, скрестив руки на груди, неотрывно смотрел вперед, будто ждал, что из темноты выйдет помощь. — Сколько мы так можем просидеть? — спросил Ваня слегка дрогнувшим голосом. — Пока не окоченеем, — сухо отрезал Боков. — Весело, — глухо пробормотал парень. — Ты можешь идти пешком, если не нравится моя компания, — Женя даже не посмотрел. Тон был таким, что Ване и в голову не пришло выходить. Он усмехнулся уголком рта, но молча остался на месте. Он же не совсем идиот. Да, с мозгами определенные проблемы есть, раз он влюбился. Ветер усилился. Он гнал по мосту сухие листья, которые царапали кузов и шуршали, будто кто-то пробегает мимо. Машина покачивалась на лёгких порывах. — Чего ты там все время ищешь? — вдруг спросил Ваня. — Где? — В темноте. Ты смотришь так, будто что-то ждешь. Женя перевел на него уставший взгляд, и Ваня почувствовал, как сердце сделало лишний удар. Да потому что не мог Женя больше смотреть на пацана. Сидит, как щенок замерший под теплотрассой. Хочется руки протянуть, к себе в объятия завалить, и сидеть греть его. Но, сука, нельзя. Нельзя просто и все. Они и так с каждой минутой шагают на дно, так зачем в него прыгать с разбегу? — А ты всегда такой внимательный? — Только когда очень заинтересован. — И что тебя интересует? — Сейчас? — Ваня встретил его взгляд и, задержавшись, сказал: — Ты. Боков не отвел глаз, но чуть усмехнулся уголком рта. — Перестань, пожалуйста. Ваня сглотнул. Внутри все сжалось — холод забирался под куртку, но жар из-за этого взгляда будто компенсировал все. Жар от близости, которой так давно хотелось. Он не хотел молчать. Не хотел терять возможность получить то, чем заняты его мысли уже давно. — Можно я… — он замялся. — Сяду ближе? Женя чуть прищурился. — Мерзнешь? — Да. «Скажи нет. Скажи не надо», — набатом билось в голове у Бокова. — Садись. Ваня переместился на самый край пассажирского сидения. Между ними стало меньше пространства, чем разрешено для безопасного разговора. Плечи почти касались, дыхание смешивалось в полумраке. — Так лучше? — тихо спросил Женя. — Лучше, — Ваня кивнул. — Но ты все равно уставился в эту темноту. — А если я начну смотреть на тебя? — голос стал ниже, грубее, но не от злости. — Тогда, может, я совсем перестану мерзнуть. Пауза. Они смотрели друг на друга так, что воздух между ними стал плотным, ощутимым. Казалось, поднеси спичку — и все вспыхнет за секунду. — Знаешь, — сказал наконец Женя. — Иногда я думаю, что мы слишком быстро идем туда, куда нельзя. — Иногда лучше не думать, что можно, а что нельзя, — ответил Ваня, и в этот момент их взгляды совпали так, что уже невозможно было сказать, кто первый начал смотреть. — Ты сам мне это сказал… Помнишь? Холод стал плотнее. Он заполнял машину медленно, как вода заполняет сосуд — сначала не замечаешь, потом понимаешь, что уже дышишь иначе. Женя повернул голову к окну и больше не двигался. Руки скрещены, плечи расслаблены, но в этой внешней спокойности было что-то — будто он контролировал каждый вдох. «Ну же, сделай что-нибудь», — кричал внутри себя Злобин. — «Почему ты только молчишь?» — А ты когда-нибудь… — Ваня остановился, подбирая слова. — Переставал себя контролировать? — Это ты сейчас к чему? — он не повернул головы, но голос стал чуть более жестким. «Блять, малой, не провоцируй», — думал Женя. — «Остановись, пожалуйста.» — Просто… Ты всегда такой… — Ваня слегка замялся. — Равнодушный, что ли. На уроках, в машине. Даже когда злишься. — И это плохо? — Не знаю, — Ваня пожал плечами. — Иногда хочется увидеть, какой ты, когда… Перестаешь думать, что можно, а что нельзя. Женя усмехнулся — коротко, без веселья. «Да лучше бы тебе не знать, какой я — когда перестаю себя контролировать.» — Опасное желание. — А вы боитесь, что мне не понравится? — Я боюсь, что понравится слишком. Пауза. Ваня почувствовал, как внутри все дернулось от этой фразы. Низ живота тянуло. За стеклом темнота, в ней пляшут крошечные отблески воды под мостом. Они смотрели друг на друга так, что время перестало иметь значение. Холод в машине будто отступил — или просто стал неважен. Снаружи хлестнул сильный порыв ветра, и машина слегка качнулась. Ваня не отвел глаз. Женя, напротив, задержал дыхание — будто проверял, кто первый сломается. В машине стоял тот особый жар, который чувствуется не на коже, а где-то глубже — в груди, в дыхании. Стекла затянуло белой дымкой, и мир за ними превратился в размытое пятно. Оба не выдержали напряжения и почти одновременно отвели взгляд. Женя ничего не говорил, только иногда постукивал пальцами по рулю — глухо, размеренно. Каждый этот звук отдавался в Ванином животе, как будто задавал ритм всему, что сейчас происходило. И он решил, что плевать на все барьеры. — У тебя руки теплые? — спросил Ваня, почти шепотом. Женя слегка повернул голову. — Что? — Ну… Просто спросил. «Скажи нет» — фраза билась в черепной коробке у двоих. — Проверь, — Женя протянул ладонь, но не двинулся ближе. Ваня коснулся пальцев — осторожно, почти кончиком. Ладонь была действительно теплой, и это тепло сразу стало казаться чем-то более личным, чем просто температура кожи. — Теплые, — сказал он. Они остались в этом прикосновении чуть дольше, чем требовалось для проверки. Холод вокруг вообще перестал ощущаться, будто их маленький замкнутый круг тепла отрезал все остальное. Женя подумал, что все. Все, уже поздно. Им путь заказан, они уже перешли черту. Они уже послали все нахер и творят что-то запрещенное. — Сядь ближе, — сказал Боков. Это было не просьбой и не приказом — скорее, чем-то посередине. Ваня придвинулся. Теперь они сидели так, что локти упирались друг в друга, и каждое движение отзывалось в другом. Женя слегка развернулся, и его колено коснулось Ваниного — медленно, без спешки, как будто проверяя, не отодвинется ли тот. Не отодвинулся. Женя пошевелился, поднял правую руку, которая касалась руки Вани, держа ее над его головой. Ваня не совсем понял, что вообще, блять, происходит, но это выглядело как приглашение стать еще ближе. Предложение перешагнуть через все барьеры. И Ваня придвинулся, почти облокачиваясь головой на теплую грудь Бокова. Тот опустил руку Ване на шею, слегка, совсем невесомо притягивая к себе. — Так лучше? — спросил он. — Да, — ответил Злобин. Внутри стало странно спокойно. Словно холод, тьма, этот мост и отсутствие людей — все это было только декорацией, а главное происходило здесь, в этих двадцати сантиметрах пространства между ними, которое становилось все меньше. Женя смотрел не прямо, а куда-то вбок, в стекло, но Ваня видел отражение его глаз в мутной поверхности. Это отражение было ближе, чем сам взгляд. — Знаешь, что опасно в таких моментах? — спросил он. — Что? — Что иногда не хочется, чтобы они заканчивались. Даже если… — он замолчал, подбирая слова. — Даже если нельзя их продолжать. — А мы их продолжим? — Ваня поднял голову и чуть наклонился вперед. Женя медленно повернул голову к нему, чувствуя, как горячее дыхание уже касается лица. — Я не знаю. Ваня кивнул, но не отодвинулся. И в этот момент между ними уже было не просто тепло — воздух стал вязким, почти физическим, как будто каждое дыхание было общим. Их лица отделяло каких-то жалких сантиметров десять. Ваня сидел настолько близко, что чувствовал, как ткань Жениных штанов чуть шуршит при его дыхании. Колено касалось колена, и от этого простого касания холод в машине казался чем-то далеким, не имеющим значения. Женя не двигался. Его плечи были расслаблены, но в этой неподвижности читалась настороженность, будто он сам себе запрещал шаг вперед. — Ты ведь мог бы сказать, чтобы я сел подальше, — тихо сказал Ваня. — Мог бы, — так же тихо ответил Женя. — Но не сказал. — Почему? — Не хочу. «Еще чуть-чуть, и я не смогу остановиться. Даже если он начнет просить — я просто не смогу.» Лицо Жени было достаточно близко, чтобы различить, как на виске бьется тонкая жилка, как медленно поднимается и опускается грудь. Ваня не отводил взгляд. Между ними уже не было «ученик» и «учитель» — только двое, застрявших в холодной машине, в глухом месте, где никто их не увидит и не услышит. Снаружи ветер стучал по крыше мелкими сухими ветками, но внутри всё было замедленным. Даже их дыхание шло в такт — выдох за выдохом. — Ты же понимаешь, что если я сделаю шаг, — сказал Ваня тихо. — Ты тоже сделаешь. Женя смотрел прямо в глаза, даже не моргнув ни разу. — Понимаю. Тишина стала такой плотной, что казалось, можно протянуть руку и нащупать ее, как ткань. И именно эта тишина удерживала их обоих на месте, хотя казалось, что любое слово или движение разрушит все. Женя чуть опустил взгляд — на губы, на линию подбородка — и тут же поднял его обратно, будто это был опасный жест, который нельзя повторять. — Мы еще не перешли черту, — сказал он. — Но мы уже стоим на ней, — ответил Ваня. И в этот момент, в этой фразе, было всё: и холод, и тепло, и то самое чувство, что теперь уже ничего не будет прежним. Ваня чувствовал, как в этой тишине и близости даже короткое движение ресниц становится заметным. Женя начал тянуться к нему, смотря настолько глубоко, что даже в холодной машине бросило в жар с новой силой — и в этот момент в темноте за мостом вспыхнул свет. Дальний, белый, режущий глаза. Они оба одновременно моргнули, чуть отстранились, не сговариваясь. Сначала было непонятно — машина или фонарь, но свет стал ближе, и вместе с ним донесся низкий рокот двигателя. — Похоже, кто-то едет, — сказал Женя, глядя вперед. Голос был ровным, но чуть грубее, чем минуту назад. Ваня кивнул, не двигаясь. Казалось, что любое слово будет уже из другого разговора, не из того, что был. Фары ударили прямо в лобовое, заливая все пространство внутри машины жестким белым светом. Их лица стали четкими, и в этом свете казалось, что все, что только что было между ними, стало слишком заметным. Женя коротко выдохнул, будто что-то обрывая, и потянулся к дверце. — Пойду узнаю, есть ли у них провода. Дверь хлопнула, и холодный воздух ворвался в салон, быстро вытесняя остатки тепла. Снаружи голоса и шаги, звук открывающегося капота. Ваня смотрел в запотевшее боковое стекло, где все еще угадывалось смазанное отражение Жени — близкое, как несколько минут назад, но уже недосягаемое.***
Машина мягко тронулась, фары выхватили из темноты узкую ленту дороги. За мостом начиналась снова бетонка, и от вибрации в салоне дребезжала мелкая пластмасса. Женя сидел, чуть подавшись вперед, руки на руле — сжатые, как будто он вел в плохую погоду. Лицо было собранным, но слишком собранным, чтобы это было из-за непогоды или плохой дороги. Ваня смотрел в боковое окно. Темные поля тянулись до горизонта, редкие деревья мелькали. Холод еще чувствовался в коленях, но он был теперь каким-то другим, словно дрожь не только от температуры. Долго они ехали молча. Слова казались чем-то громким, чужим. Даже шум двигателя и шуршание шин по дороге были тише, чем тишина между ними. — Замерз? — вдруг спросил Женя, не глядя. — Нет, — Ваня повернулся к нему. — Уже нет. Он ожидал, что на этом разговор закончится, но Женя, чуть помедлив, добавил: — Я не люблю, когда остаются… Недосказанности. — А мы оставили? — Да, — он чуть кивнул. Ваня откинулся на спинку сиденья. — А ты бы хотел это закончить? — Не уверен, что смогу, — сказал Женя тихо. — Иногда лучше оставить что-то на полпути, чем идти дальше и потом пожалеть. — То есть, ты жалеешь? Женя впервые за эту дорогу посмотрел прямо на него, не пряча взгляд. — Я жалею, что нас прервали. Резко раздался звонок мобильного. Телефон Жени, который лежал в подстаканнике между ними загорелся ярким светом. На большом дисплее Ваня отчетливо прочитал буквы, которые сложились в единственное слово — «Любимая». До Вани не сразу дошло. Он пытался проморгаться, надеясь, что он просто плохо разглядел. Но когда мысли собрались в кучу — что-то тяжелое упало внутри. Да ну нахуй… Ваня поднял уже начавшие жечь глаза на Бокова. Тот смотрел на экран телефона не моргая. Медленно — слишком медленно — поднял взгляд на Ваню. В глазах — ничего, кроме страха и какой-то то ли вины, то ли мольбы. — Знаешь, наверное хорошо, что нас прервали, — сказал Ваня. Голос прозвучал ровно, но внутри что-то сжалось до боли. — Вань… — Довези меня до дома, пожалуйста. Теперь в салоне снова стало до ужаса холодно. Остаток дороги они ехали в молчании. Телефон в подстаканнике гас, звонил снова, замолкал — как будто кто-то снаружи настойчиво стучался в их замкнутый, натянутый до предела пузырь тишины, но Ваня больше ни разу не взглянул на дисплей. А Женя ни разу не взял трубку. Но и не убрал телефон. Он просто лежал между ними, светился короткими импульсами, как напоминание, что за пределами этой машины есть другой мир, в котором они оба чужие. Ваня смотрел в темное стекло, и собственное отражение казалось ему старше, чем утром. Будто за этот час он прожил что-то, что нельзя рассказать никому. Холод больше не кусал кожу, но в груди стало так пусто, что хотелось прижать ладонь к ребрам, чтобы эта пустота не вылилась наружу. Когда подъехали к его дому, Женя не заглушил двигатель. Фары вырезали из темноты подъезд, облупленный бетон, узкие ступени. — Спокойной ночи, — тихо сказал он, и в этих двух словах было всё: и просьба, и извинение, и что-то ещё, что он не смог или не решился произнести. Ваня кивнул, взялся за ручку, но задержался на секунду. Хотел что-то сказать — или, наоборот, ничего не говорить, просто остаться. Но пальцы сжали холодный металл, и он вышел, не обернувшись. Дверь захлопнулась, отрезав теплый свет приборной панели. Машина стояла еще мгновение, потом медленно тронулась, увозя с собой все, что между ними было сегодня — и все, чего так и не случилось. И, кажется, не случится.
