Å få blod på tannen

10 декабря 2016 Интуицией Матвей понимал, что всё не может быть так хорошо и здорово. Ругал себя за суеверность, отгонял эти мысли, словно назойливых мух, но в итоге оказался прав. А имя напасти, которая поставила под угрозу всё, к чему он стремился — вторая часть доклада Макларена. Теперь уже никто не поверит, что весь свой прогресс он выгрыз зубами на летних тренировках, секунду за секундой. Даже результаты анализов и видеоподтверждения не помогут. Нет, улучшить его показатели мог только коварный русский допинг. Самым обидным было то, что крылья ему подрезали не когда он взлетел, а когда едва успел их расправить. Однако Матвей ни на секунду не забывал, что он не один. Список из тридцати одной зашифрованной фамилии российских биатлонистов под подозрением выглядел пугающе, а огласить его должны были только через две недели. Решили, что называется, отрезать тигру хвост по кусочкам. Иностранные соперники за редким исключением и так год от года относились к ним с возрастающей настороженностью. А сейчас и о крупицах взаимопонимания можно было смело забыть. Не то чтобы потеря доверия его расстраивала. Потеря честного имени беспокоила куда больше. Гонку преследования он бежал особенно отчаянно, потому что слухи о том, что чиновники из IBU не станут разбираться и просто-напросто всех отстранят, становились всё отчётливее. Матвей сломал две палки, стрелял никуда не целясь и всё-таки улучшил свой стартовый результат, хоть и в цветочную церемонию не попал. Под таким давлением сделать больше было сложно. После финиша Матвей быстро скрылся из виду в раздевалке. Он очень хотел побыть один, знал ведь, что его заставят объясняться, а сказать ему было нечего. Не потому что он был в чём-то виноват, а потому что ему в любом случае не поверят. Когда он застегнул под горло куртку с российской символикой, то услышал шорох открываемой двери и сразу понял, кто вошёл: — Я как будто бы тебя сюда не звал. — Не думаю, что мне нужно приглашение. Он не знал, что ему собирался сказать Йоханнес, но, наверное, им было не о чем говорить. По крайней мере, пока. А может быть, уже и совсем. Однако норвежец явно думал по-другому: — Не хочешь объясниться? — Не знаю, что бы ты хотел услышать, — усмехнулся Матвей. — Да и тебе ведь уже рассказали всё нужное ваши СМИ. — Я хочу узнать твою версию. — Боюсь, она тебе не понравится. Я могу сказать только то, что я и мои сокомандники ничего не употребляли. К тому же мы не взяли ни одной медали на последнем чемпионате мира. Что, по-твоему, мы принимали? Тормозную жидкость? — Тогда откуда взялся список из тридцати одного человека? Пойми, это слишком много. Если один или два случая ещё можно считать совпадением, то столько уже похоже на систему. Может быть, вы не знали, что вам дают? — Тогда я даже не знаю, что оскорбительнее, — хмыкнул Матвей. — То, что я — мошенник, оскорбляющий чистых спортсменов одним своим существованием или то, что я — идиот, который не в силах разобраться, что ест и пьёт? Он осознавал, что Йоханнес говорит ровно то, что сказал бы любой иностранец, и от этого становилось особенно грустно. Нет, он не надеялся, что норвежец может хотя бы попробовать встать на его сторону, тем более публично, но ему уже казалось, что они начали понимать друг друга. Видимо, это ему только казалось. — Я не считаю тебя ни тем, ни другим. И никого из ваших, пока нет веских доказательств. — Странно, а Тим Бёрк думает, что доказательства очень убедительные, а некто Мартен Фуркад грозится устроить бойкот и втянуть в него всех остальных, если нас не отстранят в ближайшее время. Интересно, где ваша хвалёная эмпатия западного человека? Йоханнес смотрел на него спокойно и невозмутимо. — Тебе больно. Это нормально. Тогда попытайся решить проблему. Сделай заявление о том, что ты чист, дистанцируйся от ситуации, докажи, что ты… — Йоханнес осёкся, но они оба поняли, что он не стал договаривать. — …хороший русский, — выплюнул Матвей с нескрываемым отвращением. — Нет, я не собираюсь открещиваться от своей сборной и делать вид, что я сам по себе. — Это ведь не предательство, — мягко возразил Йоханнес. — Тебе просто стоит откровенно всё рассказать. И мне бы не хотелось, чтобы исчезло то, что нас связывает. — И что же это, по-твоему? — Вот что, — Йоханнес осторожно приподнял его лицо пальцами за подбородок и… поцеловал. Ладони Матвея, сначала упершиеся ему в грудь, словно в попытке оттолкнуть, безвольно легли норвежцу на плечи. Йоханнес дёрнул вниз язычок молнии на его куртке, и его руки, ледяные на ощупь, притянули его ещё ближе. Возможно, он казался Матвею таким холодным, потому что собственное сердце пока напоминало огненный клокочущий комок гнева и муки. Оттого он так малодушно и почти с готовностью поддался напору Йоханнеса — очень хотелось хоть немного забыться. Голова кружилась, губы горели, руки спускались всё ниже, и ему давно не было так хорошо. Может быть, едва он, наконец, придёт в себя, то не захочет видеть Йоханнеса примерно никогда, но сейчас Матвей ему даже благодарен. Они оторвались друг от друга только, когда дверь раздевалки подозрительно скрипнула. — Не боишься, что русский допинг передаётся воздушно-капельным путём? — Тогда мне нужен ещё один раз для закрепления.