Десять световых лет

как же нам теперь собрать

весь этот бардак?

мою кофту надень, может,

проще будет засыпать по ночам.

в толпе я натыкаюсь на твои черты, каждый раз, как дурак, опускаю щиты,

каждый раз — как падение с высоты.

drug flash & saypink! — вороны

Дазай непонятный, как Тессеракт. За его гранями скрыты все тайны вселенной — неизвестные сигналы, остывшие планеты, чёрные дыры — в алфавитном порядке. Первая неделя схлопывается в вакууме, растворяется за линией горизонта событий, и Чуя ощущает себя небесным телом, сгорающим в атмосфере. Вторая неделя похожа на падение в пропасть — и искренняя любовь продаётся за бесценок, а душа оказывается ярко-рыжего цвета. Последняя неделя июня, первая неделя июля — драка с пришельцами и колдунами за камень времени, ради которого не жалко разнести в щепки весь Нью-Йорк. С Дазаем настолько легко и комфортно, что Чую с непривычки кроет страхом, ведь в человеческой природе заложено бояться непонятных вещей и явлений — это корень инстинкта самосохранения. Дазай не советская двенадцатитомная энциклопедия, но вполне тянет на сборник судоку, — Чую от цифр мутит, но он скрупулёзно расставляет их в пустые клеточки, стараясь не ошибиться. У Чуи плохо с фантазией, поэтому, когда они обмениваются контактами, он подписывает Дазая в телеграме как «неадекват» и чувствует, что в этом есть здравое зерно. Чуя действительно учит его курить — это похоже на потуги объяснить первокласснику квантовую физику. С каждым «ты творишь какую-то еболу, у тебя что, палочки для еды вместо пальцев?» или «не стряхивай пепел на одежду, блять, на мою в том числе» количество недокуренных сигарет в банке из-под консервированной кукурузы неумолимо растёт, а Дазай искристо смеётся и кашляет, как в последний раз. Из-за него Чуя вспоминает о существовании кофеен и втыкает в телефон, пока Дазай заказывает себе раф с охуительным сиропом или латте на ебанутом молоке, а сам пьёт бесплатную воду с химозным привкусом лимона, потому что в меню пиздец, а не цены. Из-за него Чуя впервые включает звук уведомлений, потому что Дазай звонит ему каждое утро и будит на работу, а перед сном присылает кружочки из ванной, на которых кривляется в зеркало с зубной щёткой во рту, — и ему к лицу даже нелепый пушистый ободок с заячьими ушами. Из-за него Чуя почти с нуля воскрешает свои навыки адекватной готовки, потому что на пельменях и завитках с творогом далеко не уедешь, каждый раз запариваясь так, будто подаёт фирменное блюдо лично Гордону Рамзи на кастинге в «Мастершеф». Из-за него Чуя лечит простуду, а не кашляет до кровавых соплей, потому что Дазай без спроса приносит пакет из аптеки ему на работу — оказывается, болезнь реально проходит быстрее, если пить таблетки и сбивать температуру. Из-за него даже отравленная человечеством планета проживёт на пару миллионов лет дольше — с пустотой в остывшем ядре и сожалением, что её не разорвало на куски извержением стратовулкана. Верёвка над пропастью дрожит от натяжения, когда Чуя впервые думает: не уходи. У клетки одиночества толстые крепкие прутья, в бороздках на земляном полу темнеют крупицы засохшей крови, а на дверце нет ни замочной скважины, ни засова — она распахнута настежь, но Чуя не может набраться смелости переступить порог. Не страшно сделать шаг с края крыши — страшно умереть, не разбившись, или быть ещё живым, пока над изломанным телом кружатся вороны. Чуя предлагает Дазаю остаться у него в пятницу, когда карта осадков окрашена в тёмно-синий, утыкана жёлтыми зигзагами молний — на город надвигается гроза. Они затариваются фастфудным комбо из «КФС» — у Чуи в этом уравнении обязательным условием идёт как минимум одна бутылка сидра, — как взрослые самодостаточные люди, которые могут ни в чём себе не отказывать, пока сумма чека не превысит две тысячи. Чуя раскрывает Дазаю свою беспроигрышную стратегию просмотра стримов, и тот приходит в восторг, мгновенно вникая в суть «Амонг ас». — Обожаю игры, где нужно искать убийцу, — Дазай хрустит картошкой фри с сырным соусом, пока на экране орёт Хесус. — Когда тот, кто рядом, может оказаться предателем. Чуя переводит взгляд на его спокойное лицо, и в горле почему-то перемыкает. — Когда я играл с рандомами, мне больше нравилось бегать за мирного, — язык слегка заплетается, потому что половина бутылки сидра и выкуренная сигарета долбят в голову. — Но зачастую меня убивали одним из первых, и я до конца игры летал призраком по карте. Либо выживал, но на голосовании кто-то начинал за меня топить, и остальные верили. — Нужно уметь втираться в доверие и очень убедительно лгать, — хмыкает Дазай. — И ещё до начала игры выбирать, какую сторону займёшь: жертвы или охотника. Иногда Чуя ловит хаотичную ломаную линию на прерывистом отрезке реальности — будто стоит на узкой тропинке посреди топкого болота, и нет ничего правильнее, чем продолжать идти вперёд, но ноги вязнут в мутной жиже по щиколотку. И сгустки яркого света среди частокола деревьев — это миражи, ловушки, обманки. Лешие, гномы, водяные — вся лесная пиздобратия поджидает наперевес с вилами. — Хотел бы я посмотреть на твою игру, — говорит Чуя, безуспешно сглатывая ком в горле. Дазай хмыкает и откидывает голову назад так, что кадык остро натягивает кожу. — Ты можешь представить, — он зажимает в пальцах длинную картофелину, как сигарету. — Оказываешься с кем-нибудь в запертой комнате, и этот кто-то сначала трахает тебя, а потом убивает, перерезая горло. Экран на секунду тухнет — появляются два предателя с красными никами и надпись «поражение». Всех возвращает в лобби. Чуя молча моргает секунд пять, переваривая непозволительно яркую сцену в голове. Короткие монотонные гудки, за которыми следует «абонент вне зоны доступа». В этой ситуации больше уместно «абонент в ахуе». В окна резко, будто на небе кто-то повернул триггер, с дробным стуком и белым шумом врезается ливень, опередивший прогноз на несколько часов. Небо под собственным весом опускается на крыши многоэтажек, густой полумрак в комнате пахнет озоном. — Интересные у тебя фантазии, — Чуя смотрит строго в экран, не моргая, и Дазай громко фыркает. — Я комикс вспомнил по этой игре. Его улыбка притягивает взгляд, как чёрная дыра. Он сам становится центром вселенной, главной звездой системы, — все планеты покорно выстраиваются в ряд, на его орбите сгорают в пепел и слова, и мысли. Система Чуи сверкает в окуляры телескопов крупицами давно умерших звёзд, — у неё нет названия, но кажется, что она создана из одноцветного стекла. — Охуеть комиксы, — Чуя одёргивает на себе футболку с текстом монолога идущего к реке, потому что его вдруг душит ворот, растянутый до ключиц. Во время бури всегда наступает покой — дзен, медитация, умиротворение. Хочется закрыть глаза и слушать, пока не сотрутся границы, а мир не растворит сам себя. Чуя любит грозы — Дазай ощущается, как удар молнии. Почти болезненная сила сжатия его пальцев на колене — как приближающийся грозовой фронт. — Я хочу тебя укусить, — без прелюдий заявляет Дазай, и Чуя думает о запертой комнате. Думает о ножницах в ящике кухонного стола — даже затупившееся лезвие справляется с задачей при должном усилии. Думает о десятках шрамов, скрытых под длинными пижамными штанами и широкой футболкой. Думает о списке причин самоубийства, отложенного на неопределённый срок. Думает: только один раз. Заплатить высокую цену, а затем истекать кровью в ванне по скидкам и акциям, как на «чёрную пятницу». Экран телевизора мигает тревожным красным, потому что в игре кто-то активировал саботаж, а у Чуи пересыхает во рту. — Допустим, — дыхание шумное, прерывистое, тревога режет живот. — Но один раз. Дазай кивает и выпрямляется, перекрывая собой поле зрения и доступ кислорода. Кисло-сладкий привкус на корне языка — страх и предвкушение, и Чуя впустую сглатывает, пока мир сбавляет скорость до тошнотворного слоу-мо. При восхождении на Эверест большинство альпинистов умирают не от травм, красочно сорвавшись в клыкастую ледяную расщелину, а по вине горной болезни. Человеческий мозг не выдерживает нагрузки в условиях разряженного воздуха, все процессы дают сбой, но люди продолжают упрямо карабкаться на вершину, не зная, какой шаг окажется последним. Им банально не хватает сил себя спасти. Дазай такой красивый, что за него можно сдохнуть. Замёрзнуть насмерть в бессознательном сне, впасть в тяжёлое кислородное голодание до обморока и комы. Гипервентиляция лёгких, мышечный тремор, сбой терморегуляции тела — Чуя ловит всё разом, когда Дазай кусает его в шею. Мокро и горячо вмазывается в изгиб плеча, — Чуя никогда не верил в существование эрогенных зон, но от ощущения смыкания чужих зубов на мягком участке кожи ломает ярче и жёстче, чем в любых комиксах. Он сжимает челюсть так, что сводит скулы, но хриплый отрывистый стон всё равно вырывается из горла, когда Дазай ведёт языком по шее к выемке под ухом. Чуя сдавленно матерится сквозь зубы, не фиксируя собственные речевые обороты, и ощущение, что тело режут ножом — аккурат вдоль мышечных волокон, поддевая острым кончиком сухожилия и нервы, — реалистичное до паралича. Не сонного, но демон цепко сжимает холодными пальцами плечи. Лезвие скользит по горлу, едва зубы Дазая цепляют тонкую кожу под кадыком. Чуе кажется, что у него не шея, а блядское минное поле. Молекулы, атомы, нейронные связи — вся жалкая человеческая структура сгорает в огне, и Чуя пытается вдохнуть, но получается только глотать запах крепкого кофе и табачный шлейф Мальборо с двумя кнопками. Первая со словом «возразить», вторая со словом «забыть», как в серии «Доктора Кто» с Мэттом Смитом про последнего во вселенной, самого доброго звёздного кита, которого заставляют двигаться вперёд ударами тока в мозг. Вспышка похожа на глубоководный взрыв, на детонацию светошумовой гранаты, на ударную волну после ядерного взрыва. Мысль настолько громкая, что лопаются барабанные перепонки. Кажется, я влюбился в тебя. Дазай упирается коленом в диван между его ног, не замечая, как мгновенно напрягается чужое тело, сплошной линией ожога скользит ладонями вниз до изгиба поясницы, за бёдра тянет Чую на себя. И мне страшно. Любовь — отрезок, а не луч. — Стой, — испуганно выдыхает Чуя, цепляясь за предплечья Дазая ледяными пальцами. — Эй, стой… Его протест глохнет у Дазая во рту. Распахнуто, сразу вглубь, потому что Дазай ловит его на судорожном вдохе, и Чуя глухо мычит в первый между ними поцелуй — такой, что хочется разрыдаться. Стой, подожди, не надо. Память — вечно голодная избитая неблагодарная собака. Ты ей — свежее мясо с рынка, тарелку из сервиза в качестве миски, старое пуховое одеяло, время привыкнуть, пока наконец не почувствуешь, что можно попробовать потрепать по холке, а она всё равно прокусывает руку до крови и убегает в лес. Из одичавшей дворняги превращается в волка. Её лай — это собственное «не трогай меня», её вой — чужое «не дёргайся и потерпи, тебе чё, жалко?» Всаженный по касательной кулак под рёбра, удар по лицу раскрытой ладонью в ответ — унизительный и сильный, до рассечённой в кровь о нижний ряд зубов губы. Не помогает никакое прорабатывание, рефлексия и сублимация — проще отрубить себе голову. Мне говорили, что это любовь, хотя после неё хочется изуродовать себя так, что не узнает зеркало. В животе вместо бабочек — вороньи стаи. Давят размахом крыльев на рёбра и терзают клювами сердце. — Дазай, блять, стой! — получается так громко, что по грязному стеклу реальности расползается паутинка трещин. Отвращение к себе оглушительнее взрыва Кракатау в тысяча восемьсот восемьдесят третьем, — а тогда, говорят, пиздануло так, что ударная волна четыре раза облетела земной шар. Дазай застывает, тяжело дыша ему в губы. Фиксирует барабанный ритм пульса, стеклянную хватку пальцев на своих предплечьях, мелкую дрожь запястий. — Прости, — отстраняется, позволяя воздуху хлынуть в лёгкие. — Я думал, что… Обрывает себя на полуслове, и Чуя его не узнаёт. — Что ты думал? — спрашивает на грани слышимости. Понимает, что в квартире не только полумрак, но и тишина — ливень закончился, молнии вспыхивают бесшумно, видео зависло на статичной картинке с бесконечным кружочком загрузки. Дазай разбито хмыкает, смотрит мимо. — Что ты чувствуешь то же, что чувствую я. Я чувствую, что люблю тебя так же сильно, как себя ненавижу — есть шанс, что в этом мы совпадаем. Вина, усталость, тревога, страх, опустошение — настолько отвратительный коктейль, что блевать тянет ещё до первых признаков алкогольной интоксикации. Собака памяти лает до пены из клыкастой пасти: «Ты используешь свои травмы как оправдание», и хочется свернуть ей шею, но животных нельзя обижать, потому что они добрее людей. Если бы в теле Чуи жил древний бог, он бы съел его сердце на ужин, не подавившись, но отплёвываясь от скорлупы. Иногда молчание — не золото, а свинец, из которого отливают пули. Чуя молчит, чувствуя на губах ягодный вкус ментола. Нужно что-то ответить, жизненно необходимо, как укол адреналина под язык, отвечай, тупица, соединяй буквы в слова, блять, ты его потеряешь, скажи что-нибудь. Кажется, что честное признание «если ты сейчас уйдёшь, то я всё-таки шагну в окно, на самом деле это легко, если вытащить табуретку на балкон» совсем не поможет разрядить обстановку. Его жизнь — интерактивное кино с бесконечным количеством эпизодов, и в правом верхнем углу экрана постоянно мигает надпись «это действие будет иметь последствия». — Мы договаривались только на укус, — максимально ровным голосом отвечает Чуя, с нажимом проводя ногтями от внутреннего сгиба локтя до запястья. Безумно хочется сорваться покурить и вместо сигареты поджечь себе язык. В электрическом свете экрана лицо Дазая мертвенно бледное, и через разрез улыбки будто вытекают остатки крови. — Мой косяк, — он встаёт с дивана, даже не морщась от громкого щелчка в колене, трёт ладонями лицо. — В следующий раз составим договор в письменной форме, и ты не против, если я в ванной ко сну переоденусь? Укол болезненный, прямо в вену — было бы славно, окажись в шприце сто миллиграмм хлорида калия, но сердце продолжает бестолково биться, и Чуя коротко кивает. Как в халтурной пантомиме, Дазай кивает тоже и уходит в коридор, по дороге включая напольную лампу, шуршит сумкой, запирает дверь в ванную. Стены душат, пыльный свет режет глаза — пара минут наедине с собой дарят мнимую передышку, имитацию покоя, фальшиво блестящую золотом, как поталь. Чуя закрывает глаза, обнимает себя под футболкой, нащупывая кончиками пальцев шрамы на рёбрах — пунктирные, как удобная линия отреза. Ему говорили, что жертвовать собой ради другого человека — это любовь. Чуя отчаянно верит, что Дазай любит иначе. Очередной пункт в бесконечном списке причин самоубийства звучит как «подобные мне вообще не заслуживают жить».