Десять световых лет

мои будни, будто короб

без дверей, пали заборы:

частокол из той свободы,

что ты сыщешь на беду.

loqiemean — прорубь

Чуя не знает, как нужно себя вести, чтобы быть героем в глазах окружающих людей. Чтобы — ох, вау, ого. Чтобы — памятники, эпосы, легенды, сказания, вечная память. Наверное, на лице всегда должна быть искренняя светлая улыбка, а на губах — уверенное обещание, что всё будет хорошо, страшное время пройдёт, солнце обязательно воссияет. Нужно быть для всех каменной стеной, непробиваемым щитом и разящим мечом — ещё, желательно, добрым, честным, благородным, высоким и идеально красивым. Если так, то он со свистом проебался по всем фронтам. Иногда подвиг — это поднять себя с кровати, но миру требуется, чтобы ты небрежным взмахом руки останавливал летящий на землю метеорит. Улыбался и кланялся толпе, повернувшись спиной к зареву пылающего неба, потому что крутые парни не смотрят на взрыв. Герои не задают лишних вопросов, не перекладывают груз на чужие плечи, не прячутся в коробке четырёх стен, не закрывают глаза и уши, не бегут от проблем. Герои существуют только в красочных сценариях тех, кто свято верит, что мир ещё можно спасти, и тот щедро за это отблагодарит. Тысячезубая пасть реальности жадно пожирает всех, затягивая в перемалывающие жернова бездонного желудка — если однажды ты пожертвовал собой, прорвавшись в первый ряд с намерением встать костью поперёк горла, то позже от тебя потребуют сделать это снова. И опять, и вновь, и ещё разок — тебе чё, жалко? В реальности мир пускает героев по кругу. — Сука, — шепчет Чуя, глядя на объявление о повышении арендной платы — второй раз за год в обход условий договора. — Гондоны. Оплата коробки, именуемой квартирой, отнимает семьдесят процентов его зарплаты, хотя он живёт не в пентхаусе в центре города — вряд ли в этом провинциальном пятне карты вообще существуют пентхаусы, — а на окраине района, куда тяжело добраться на общественном транспорте после девяти часов вечера. В мыслях — бесполезная риторика о том, как выжить в мире, если у тебя нет собственного жилья, прибыльного бизнеса, купленных в десятом году биткоинов или ежемесячных зачислений миллиона на карту. Если твой единственный талант — быть пятым колесом, бельмом на глазу и комом в горле. Только бежать как белка, пока не сдохнешь от истощения, так и не узнав, что перекладины бесконечной лестницы — это прутья колеса. Частокол из той свободы, что ты сыщешь на беду, — Локимин зрил в корень, и прорубь каждого нового дня невыносимо холодная, а течение утягивает под толстый слой непробиваемого грязного льда. Работа — уникальное цирковое представление, где Чуя настолько в первых рядах, что практически на манеже. Стоит ему появиться в курилке, взгляды всех присутствующих — там тусуется, как назло, будто всё здание — притягиваются к нему, как гвозди к промышленному магниту. Сверлят с бестактным любопытством красноречивый кровоподтёк на изгибе его шеи, заметный из-под ворота худи — на контрасте с бледной кожей яркий, как вспышка сигнальной ракеты. Типография настолько в шоке, что забывает поспешно спрятать в карман одноразку. Шутка из колонки сборника дачных анекдотов: окружающим людям Чуя может рассказать только двадцать процентов информации о себе, и пятьдесят процентов от этих жалких двадцати будут ложью. В разговорах про семью, прошлое, менталку и отношения приходится филигранно обходить острые углы, чтобы те не вспороли тело. На заинтересованный свист «у тебя что, девушка появилась?» отвечать ёмким и беспроигрышным «ты каждый раз забываешь, что тебя это ебать не должно», ведь за правду общество его казнит. Плюнет в лицо, как минимум. Из каждого утюга слышно, мол, в его возрасте — спасибо, что не Христа, блять, Чуя даже не собирается до него доживать — многие женятся, создают семью, планируют детей, и после этих наставлений невероятно сильно хочется уточнить: а эти многие с нами в одной комнате? Мысль о том, что Дазай подошёл к нему на детской площадке без малейших сомнений и страха получить кулаком в челюсть, будто заранее всё про него знал — мягкая, рваная по краям, полная крошечных острых частиц, будто кусок стекловаты. Проскальзывает по краю сознания и рассеивается в воздухе, как глицериновое облачко пара с ароматом дыни из чужой одноразки. Хочется снять с себя кожу и натянуть новую, свежую и чистую, будто выглаженный парадный костюм — переодеть личность, постирать воспоминания, оторвать торчащие нитки болевых точек. С акта эмоциональной мясорубки в стенах квартиры-коробки прошла неделя, и все эти дни Чуя ощущает, как всё рушится по кирпичикам, — земля под ногами размягчается и пластом сдвигается вниз по склону. Дазай не сделал ему ничего плохого, тревожность идентифицируют как болезнь, а интуиция — не магическое чутьё, а всего лишь сопоставление мелких деталей и анализ фактов на уровне подсознания. Объективность, помноженная на сто, возведённая в абсолютную степень. Субъективность тащит его в пасть аутоагрессии. Страх — в метафорическую петлю. Тошнотворная неопределённость — в открытую переписку с контактом «неадекват». Многоголосый трёп в курилке мешает собрать мысли в кучу, поэтому Чуя уходит к будке охранника, под ступеньками которой живёт рыжий котёнок, которого он снял с дерева, чуть не вывихнув в процессе лодыжку. Приблудыша в десять рук кормят и грузчики, и водители — не забывая называть рыжим долбоёбом, когда тот самоубийственно суетится под колёсами Газелей. Прокручивая телефон в пальцах, Чуя думает, что рыжий долбоёб — это он. Котёнка назвали Мандарином, чаще всего используя нецензурный сокращённый вариант. Чуя любит кошек — преследуют его только собаки. Мандарин с урчанием лезет ему на колени, пока Чуя пролистывает сообщения в диалоге вверх-вниз. Последнее — пересланный пост из канала с мемными гороскопами, благодаря которому Чуя узнаёт, что Дазай — близнецы по знаку зодиака. Предпоследнее — пост оттуда же, но с предсказанием для тельцов. «Многие позавидуют вашей проницательности, благодаря ей вы быстро решите серьёзные вопросы». Откуда он знает, когда у меня день рождения? Мы встретились позже, а я не упоминал. Смахивает диалог, лезет в настройки конфиденциальности. Дата рождения: никто. «К концу дня станет непросто держать себя в руках: накопится усталость, обстоятельства будут складываться не так, как хотелось бы». Чуя пишет, что им нужно пересечься и поговорить, — последний раз они виделись как раз неделю назад, а Дазай перестал присылать кружочки из ванной. Чуя не догадывался, что можно так сильно скучать по чужому отражению в зеркале. Он перепечатывает короткое сообщение несколько раз, потому что подрагивающие пальцы мажут по буквам. «Справиться с эмоциями поможет поддержка любимого человека». Блять. Мандарин кусает его за мизинец, изворачиваясь под ладонью, и мысли простреливает в упор: ещё в начале июня, Дазай притащил ему лекарства на работу, хотя Чуя не говорил адрес. Видимо, температура тридцать восемь расплавила ему мозг и помешала почуять неладное ещё тогда. неадекват: это «серьёзно поговорить» звучит страшно неадекват: как в мело(мыло)драмах неадекват: мне писать завещание? Лучше пиши явку с повинной — срок дадут меньше. Тревога ощущается как ледяное вязкое озеро на уровне диафрагмы. Они договариваются встретиться в кофейне — снова лимонная вода, боже, бля — на центральной улице, и оставшиеся часы рабочего дня Чуя не находит себе места, бесконтрольно тряся ногой под столом с такой амплитудой, что подрагивает монитор. Вдох, выдох. И мы опять играем в любимых. Дожди любят его так, как волны цунами любят прибрежные города, — Чуя бы не удивился, свети повсюду солнце, но останься переполненная водой пасмурная туча над его головой. Капюшон бежевого худи вымокает насквозь, пока Чуя перебежками по лужам и подземным переходам добирается до кофейни. Заходит в тепло, пропитанное запахом орехового сиропа, и все радары-сонары мгновенно выхватывают Дазая за одним из столиков. К нему тянет, тащит, влечёт. Он поднимает голову на звук дверного колокольчика, и темнота в его глазах сгущается мягкостью, ломающей кости и ставящей на колени. Чуя падает на стул напротив и чувствует себя под точечными лучами лазерных прицелов. — Снова ты в дождь без зонта, — вздыхает Дазай, когда на стол с волос Чуи срывается капля. — Простудишься. — У меня нет зонта, — отмахивается Чуя, натягивая рукава до середины ладоней. Дазай коротко хмурится и протягивает ему свой зонт-трость. — Теперь есть. Чуя часто моргает и смотрит на зонт как на дробовик. Голова раскалывается по нарастающей от фонового шума — вой сирен, перезвон колоколов, треск мыслей. Альянс непонимания, коалиция растерянности, и почему-то невыносимо хочется попросить за себя прощения, будто силой воображения нарисовал и спровоцировал апокалипсис. Падения городов, миллионы жертв. Герои, нужные миру, без сомнений должны прыгать в огонь. — Это мой опоздавший подарок на день рождения? — рвано улыбается Чуя, глядя Дазаю в лицо. За годы жизни он неплохо научился сканировать людей. Анализировать эмоции и настроение, фиксировать малейшие изменения мимики, считывать бессознательные реакции, — поэтому Чуя замечает, как чуть крепче сжимаются пальцы Дазая на изогнутой ручке, пока он прислоняет зонт к краю стола, как напрягается линия его челюсти, как едва уловимо дёргается кадык. — Что? — и уголки его красивых губ острее, чем обычно. — Мой день рождения, — громче повторяет Чуя, заталкивая дрожь глубоко в горло. — Ты ведь знаешь, когда он. Слом реальности неаккуратный и рассыпчатый, как печенье курабье. Хочется зашить себе рот проволокой или грубыми нитками, спустить жизнь на тормозах, уйти в оправдания и неуместные шутки, мол, я тебя разыгрываю, как тот прикол с кольцом на безымянном пальце, объектив камеры в твоей чашке с кофе. — Сигареты, кстати, тоже? — Чуя хрустит запястьями. — Ты знал, какие покупать. Знал адрес моей работы, знал мои маршруты по будням и выходным, знал моё имя. Ориентацию решил на удачу прощупать? Мир размывается спектром кислотных оттенков, пронизывает голову механическими колебаниями ультразвука — объёмы окружающих предметов сжимаются, образуются пустоты. — В конце у меня только один вопрос, — Чуя закусывает губу, чувствуя сейсмический разлом под рёбрами. — Ты сталкер Тарковского или зоны отчуждения? Реальность давит его монолитом. Улыбка Дазая печальная, неживая, словно примёрзшая — самое сокрушительное, что Чуе хочется податься вперёд и коснуться её губами, чтобы растопить. Выдохнуть ему в рот: что ты сделал? Ты понимаешь, что ты натворил? Всё идёт по плану, как у Летова? Дазай сжимает чашку с остывшим кофе до побелевших кончиков пальцев. «Нужно уметь втираться в доверие и очень убедительно лгать». Наверное, этот талант пизже, чем невидимость. Ведь он лгал мне с самого начала, даже про ебучую Ключевскую сопку. — Я не злюсь, — Чуя смотрит на свои разодранные в хлам пальцы, на пятнышко крови у основания ногтя на указательном. — Я хочу тебя понять. Злости действительно нет — слишком энергозатратный процесс, и уже давно все его эмоции, чувства и впечатления сводятся к одному: я устал. Я трачу все силы и чуточку больше, чтобы прожить день с утра до ночи, и меня больше ни на что не хватает. — Первый раз я увидел тебя зимой, — Дазай стучит пальцем по керамическому краю чашки. — Пожалуй, это можно вписать в сюжет романтической комедии: ты поскользнулся, упал спиной на лёд, но вместо того, чтобы как можно быстрее подняться, ты рассмеялся и остался просто лежать посреди тротуара — уже беззвучно и смиренно, будто у тебя не было ни сил, ни желания вставать. Чуя кивает, потому что это правда, и Дазай поднимает на него взгляд. — Я не смог к тебе подойти, — бессильно пожимая плечами. — Ты выглядел как человек, которому ничего не нужно, которому уже всё равно. Сильным, но разбитым и несчастным. И ты испугался, что это заразно. «Несчастным» бьётся округлыми углами о стенки черепа, как заблудившийся в замкнутом пространстве бумеранг. Это больно в какой-то неизлечимой стадии — уже не ломает и не обжигает, не имеет источника, не перешагивает болевой порог, а топчется перед распахнутой дверью. Изо дня в день лгать окружающим людям, пока не прилетит в ответ. Отталкивать мир, пока однажды он не перестанет принимать. Быть грустным, чтобы все плакали. Насмерть передавить верёвкой трахею и гортань, даже не вытолкнув из-под ног табуретку, потому что у него не шея, а минное поле. — Почему ты решил со мной сблизиться? — Чуя спокоен, как мёртвое море — метафорически, и интересно, кто его убил. — Совесть загрызла? Совесть сожрала Дазая с потрохами, и тогда он начал оставлять очевидные намёки — игра за предателя, пакет с таблетками, гороскоп для тельцов, — потому что Чуя скорее поверит в инопланетян, чем в такую наивную недальновидность с его стороны. Дазай прикусывает губу, знакомым жестом клонит голову вбок — он красивый, словно с картинки. Как кумир на бэкстейдже в последние секунды перед выходом на сцену, пока ещё можно не притворяться лучшей версией себя, как генерация нейросети по запросу «совершенство». Недосягаемый неидеал. — Я почувствовал, что если не дотронусь до тебя, ты исчезнешь, — выдыхает Дазай, опуская чайную ложку в молочную пенку на дне чашки. «Ты чувствуешь то же, что чувствую я». Чуя кое-что знает о чувстве вины, отрицании и принятии, он слышал о клиниках, в которых ветеринарные врачи лечат птиц, где волонтёры выхаживают воронят со сломанными крыльями. Думает о двух пачках Чапмана, об оплаченной корзине в «Бургер Кинг», о серебряном кольце, о чужом мерном дыхании во сне. Чуя комкает в кулаке бумажную салфетку, чтобы заземлиться, пока реальность уплывает в сторону. — Мне нужен ты, а не твоя жалость, — если бы слова умели тонуть, позавидовала бы Атлантида. Отрывистый вороний крик похож на смех: ты слишком легко прощаешь людей. Гораздо проще ненавидеть себя, а не окружающих. Дазай смотрит на него частично с удивлением, частично с ожиданием, что Чуя всё-таки передумает и разобьёт чашку ему об голову. Нечитаемо, кусает ли его сердце «жалость», разгоняет ли до сверхзвуковой скорости перед бетонной стеной «мне нужен ты», но самое первое «не уходи» по-прежнему оглушительно громкое. Он тянется через стол, мягко обхватывает запястье Чуи пальцами, и это ощущается как колышко цепи, вбитое напрямую в кость. — Я не лгал, когда говорил, что ты красивый, — говорит Дазай, и мир расслаивается, стены падают друг на друга, как фишки домино, а в глубине живота, будто на карусели, закручивается тошнота. Катастрофы не случается, не начинается апокалипсис — нет смысла геройствовать, миру он давно не нужен. Чуе очень хочется уснуть и согреться. Я тебе не верю.