Десять световых лет

тебе травиться никотином моим,

тебе кашлять моими смолами,

выдыхай скорей мой последний дым и закрывай окно, а то холодно.

выдыхай скорей мою душу наружу,

ей тесно — в твоих лёгких так мало места.

но, если честно, во всём виноват я сам.

noize mc — выдыхай

— Шерстяные носки. — Рубашки поло. — Сигареты с кнопкой. — Белое полусухое вино. — Яйца. — Апельсиновый сок. — Ты не любишь апельсиновый сок? — удивляется Чуя. — Ты не любишь яйца? — зеркалит Дазай. — Они мерзкие в любом виде, — морщится. — Апельсиновый сок тоже, — пожимает плечами, нашаривает пульт кондиционера и прибавляет пару градусов. Ложится обратно, устраивая голову у Чуи на бедре, а тот зябко передёргивает плечами. Дазай такой тёплый, что перед ним способна растаять даже вечная мерзлота. По-хорошему стоит допытаться, почему он проводит всё свободное время вместе с ним — уютно, без напряжения, — но в ответ Дазай вновь выстрелит ему в висок своим «мне с тобой нравится», и дальнейшая дискуссия утратит смысл. У Чуи нет сил и рвения раскапывать его мотивы — в самом деле, нет в жизни чувства более страшного и печального, чем равнодушие. «Жить сегодняшним днём» в геометрической прогрессии сокращается до «жить секунду, минуту, час». В четырёхмерной реальности нет линии времени, поэтому для человека не существует ни прошлого, ни будущего — только ужас от воспоминаний и ожиданий. Если жить лишь мимолётной секундой, то можно натренировать спектр эмоций полностью потерять цвет — оставить только деления температуры, степень освещения, уровень звука и ритм дыхания. — Ладно, — хитро щурится Дазай, запрокидывая голову. — Теперь давай перечислять то, что любим. Он слегка закусывает нижнюю губу при улыбке, и каждый раз, когда Чуя цепляется за эту крошечную деталь, ему кажется, будто сердце вот-вот рванёт с такой кинетической энергией, что не выдержит никакое бомбоубежище. Подорвётся, как энергоблок. Тебя. Телевизор на фоне вяло бубнит про Кыштымскую аварию — пришлось сделать непосильный выбор между этим видео и документалкой про извержение Везувия. Чуя знает почти все мировые катастрофы наизусть и боится погибнуть в своей собственной. Контуры в левом глазу по щелчку теряют резкость, по зрению проходит крупная рябь. Боль острая, словно вошедшая под веко игла, и Чуя шипит сквозь зубы, прижимая ладонь к лицу. — Что такое? — обеспокоенный голос Дазая забирается под кожу. — Эй, дай посмотрю. Усаживается напротив, аккуратно убирает волосы Чуи назад со лба, и он настолько близко, невыносимо рядом, что упасть можно практически безопасно, со страховкой и соблюдением всех правил. Ответная реплика «ничего страшного, просто больно» тонет в вязи абсурда. К непрекращающейся боли можно привыкнуть, но есть нюанс, почти как с пальцами — она притупится, но не исчезнет. От сжатия зубов сводит челюсть, боль перетекает в область надбровной дуги, едва Чуя с опаской открывает глаз. Дазай коротко присвистывает. — Сосуд лопнул, — вздыхает и без смущения гладит Чую по голове, путая пальцы в тепле его волос. — Ты прямо Терминатор. Чуя прикидывает, насколько реально затянуться им, как глотком никотиновой жижи из вейпа на максимальном напряжении, чтобы дало в мозг до полуобморока. Фыркает, боль в затылке долбит синхронно с сердечной. — Отсоси, Скайнет. Дазай вздёргивает бровь, без улыбки пробегает по Чуе взглядом. — Прямо сейчас? Испуг смешной и краткосрочный, как при прыжке с тарзанки в скалистый разлом, когда верёвка не отзывается тугим спасительным натяжением, а обрывается с тихим треском. Бесполезно и кричать, и барахтаться, и цепляться за воздух. Чуя верит миру, потому что бесконечно сомневается только в себе, — но ни капли в том, что Дазай опустится к его бёдрам, стоит кивнуть, и от этой картинки в воображении сознание рассыпается чёрно-белыми помехами. Неправильно всё, но неизвестно, что именно — загадка человечества, тайна разума. Неправильный только я. Он теряет связь с реальностью слишком часто, чтобы это считалось нормой. — Как легко отвлечь тебя от геноцида человечества, — отшучивается Чуя, пока притворство, ложь и избегание привычно горчат на языке. Врезаются в костную ткань, как колючки проволоки, едва Дазай приближается к его лицу, выдыхает в губы. — Если бы я решил уничтожить весь мир, я бы оставил только тебя. Сердцу становится больно, тоскливо и очень грустно. Мысль похожа на бумажный фонарик, вспыхнувший от искры пламени с собственного фитиля. Меня нужно уничтожить самым первым — как вирус, как язву, как раковую опухоль. Уже бессмысленно искать ответ, кто с ним это сделал. Разрезал от низа живота до ключиц, выпотрошил и запихал внутренности обратно в произвольном порядке, облил кислотой, поджёг заживо. Момент, когда всё можно было исправить, вылечить и починить, давным-давно прошёл. Выстрелы, ожоги, порезы — хронологически, вперемешку и одновременно, уже утратившие человеческие лица и заглавные буквы имён. Они не убили его — они научили, как правильно себя ненавидеть. Превосходное репетиторство, сто баллов из ста. Высшая оценка по дисциплине «самоуничтожение», череда провальных пересдач по восприятию человеческих чувств, прогулы всех лекций эмпатии, потому что впадлу приезжать на одну пару субботним утром. Работа над ошибками написана каллиграфическим почерком, и отчислиться на последнем курсе перед летней сессией — как два пальца. Синдром самозванца затягивает удавку на шее, комплекс отличника выламывает хребет, и почему не «пять»? Чуя хорошо уяснил, что во взрослой жизни высокие оценки не играют никакой роли, а пальцы Дазая по-прежнему в его волосах, и ладонь с лёгким давлением накрывает затылок. — Мы собирались спать часа два назад, — слова остроугольные, уродливые, с омерзительным привкусом плесени. Если бы хроническую усталость было возможно отсосать, как змеиный яд, кое-кому пришлось бы сильно потрудиться. От печальной понимающей улыбки Дазая Чуе хочется пустить себе либо морфий по вене, либо пулю в лоб — выбор между временным купированием боли и избавлением от неё навсегда. Дазай знает, что Чую ломает во сне — пока в теории, не на практике, потому что пятикратно превышенная доза бесполезного мелатонина со скрипом справляется с задачей, а годы тренировок искажают фальшивую улыбку до настоящей. Капсулы обезболивающих с утра, таблетки снотворного к наступлению ночи — но, как известно, на каждое слово «да» есть две тысячи слова «нет». Всё бывает в первый раз, и «реальность» разматывает «ожидание» в щепки. Чуя совсем не помнит, но откуда-то знает, что первые звоночки парасомнии прозвучали в детстве — приступами сомнамбулизма, когда он вылезал из постели и начинал биться лбом об стену. Выныривал в реальность от парализующего испуга и чужих криков, рывка за руку обратно под одеяло, и с годами кровать становилась теснее, а синяки и ссадины распространялись по телу. Потом — перевёрнутый с ног на голову режим, блядский авторитаризм в границах сознания, бессонные дни и ночи, бесконтрольный тремор мышц, хоровод чертей сонного паралича и шквалы панических атак. Выводок психиатров и неврологов в сознательном возрасте, корявые рецептурные выписки, пачки седативных — и нулевой выхлоп. «Скорее всего, это с вами навсегда» — как разукрашенная лошадка на детской карусели. Родился, потерпел и умер. Галлюцинации проламывают стеклянные стены рассудка, стоит сомкнуть глаза, затягивают в грязный водоворот, словно неудержимая волна цунами, ринувшаяся на беззащитную сушу. Вырванные с корнями деревья, обломки зданий, осколки стёкол — хаос крушения переламывает тело, забивает дыхательные пути, и Чуя барахтается, выбиваясь из сил, пока толчок течения не вышвыривает его на поверхность. Воздух, почти лишённый кислорода, воняет гарью, вода до горизонта покрыта сизым слоем пепла. Кровь в ушах, под почерневшими ногтями, во рту, в глазах, липкой плёнкой на коже. И у каждого разбухшего мёртвого тела знакомое лицо. Сломаны все двести с лишним костей, разорваны связки, перекручены нервы — но больно только на вдохе, ведь можно выжить, пока функционируют лёгкие, даже заполненные грязной водой. Ледяной горной, пресной речной, солёной морской, и я переплыл море, но утонул в луже. Дышать, дышать, дышать — забитым носом, через рот, до хрипов, в лихорадке и сквозь крупную дрожь. Вторая волна накрывает с головой, сквозным ударом в грудь, вышвыривает на берег, на нагретый солнцем песок и твёрдые камни, а в осиротевшем небе оглушительно кричат птицы. — Тш-ш, всё хорошо, — вороньи стаи в ветвях мягкого шёпота. — Это я, слышишь? Всё в порядке, ты здесь. Темнота в комнате тревожная и сюрреалистичная, как локация в хоррор-игре или лиминальное пространство — зона перехода между пограничными состояниями, в которой зависаешь намертво, бесконечно падая в пустоту, пока ход времени уничтожает вселенную на твоих глазах. Разинутая пасть чёрной дыры — это невзаимная любовь, и в вакууме не существует атомов, способных пропустить через себя звуковую волну, чтобы был шанс докричаться. Чуя мокро дышит Дазаю в шею, пока вертикаль стен меняется местами с горизонталью потолка. — Прости, — щёки мокрые, будто он действительно вынырнул из воды. — Прости, я тебя разбудил. Когда-то он засыпал и не хотел просыпаться — молился, чтобы жизнь подарила хотя бы крошечную радость от возвращения в реальность. Она подарила, интерпретировав это по-своему. — Всё хорошо, — повторяет Дазай, оглаживая ладонью его взмокший висок. — Это был просто кошмарный сон. Однажды ты станешь его частью. Чуя вмазывается пальцами в крепкое тело, горячее даже сквозь застиранную ткань футболки, прощупывает линии рёбер, чтобы заземлиться, и нижняя челюсть мелко дрожит. Приход — почти церковный, большое человеческое спасибо, что без судорог и панической атаки, ибо от них не спасают ни молитвы, ни обряды экзорцизма. Озноб крошит тело металлическими зубами, — Чуе холодно до такой степени, будто комната заполнена жидким азотом, поэтому он почти скулит, когда Дазай отодвигается на расстояние вытянутой руки, но будто бы на орбиту. Садится на постели, откидывая покрывало, и делает то, от чего сердце Чуи выкручивает ебанутый акробатический трюк на льду. Аксель, риттбергер, тройной лутц — жюри в шоке, не до аплодисментов. Дазай закусывает губу, коротко хмурясь, будто в сомнении, а затем резко выдыхает и стягивает футболку через голову. О, ладно, это действительно отрезвляет, как кубик льда за шиворот. За четыре неполных месяца Чуя впервые видит Дазая почти без одежды, и в знобящей туманной темноте почему-то кажется, что тот переступает невидимую стену, рушит один из личных бастионов. Это видно по напряжённой линии его сильных плеч, по часто вздымающейся груди, — если прижать к ней ладонь, то можно будет считать бешеную аритмию сердца. Дазай вновь ложится рядом и обнимает Чую обеими руками, погружая в тепло своего тела. Тает Арктика, рушатся громады айсбергов, повышается уровень мирового океана — пиздец Амстердаму и Венеции. — Ты в курсе, — ломаным голосом на грани хрипа произносит Чуя, чувствуя биение пульса запястьями, — что ведёшь себя, будто мы в нелепом фанфике? Не знает, куда себя деть в приливе жара — мир горит, горю и я, — пока озноб сдирает мясо с костей, и без сопротивления вжимается в чужую грудную клетку, плечи и бёдра. — Романтика, повседневность, слоубёрн? — усмехается Дазай ему в волосы. — Мои любимые жанры. Слоубёрн как «медленное сгорание» в переводе — иронично почти до истерики. Ангст, упоминания селфхарма, несчастливый финал. Каким жанром нужно быть мне, чтобы попасть в список твоих любимых? Чуя утыкается носом во впадину его ключицы, и в ушах шумит прибой. — Я однажды слышал про космическую методику избавления от тревоги, — тихо говорит Дазай. — Считать до десяти, где каждая цифра — световой год. Учитывая скорость света, то расстояние, которое он преодолевает за целый год, невероятно огромное, и именно на таком находится от тебя твой страх. Чуе хочется провести кончиком языка по линии его гортани, считая от нуля до ста. Его чувства — это парадокс Ферми, великое молчание вселенной. Невозможно поверить, что в бескрайнем пространстве нет признаков жизни, но никто не выходит на связь. Может, потому что контакт непременно приведёт к пожару, крушению и катастрофе. — Тогда я попробую посчитать, — едва слышно шепчет Чуя, касаясь шеи Дазая холодными губами. Один — тело тяжёлое и вязкое, будто из пластилина, но слой вечной мерзлоты сходит талой водой. Два — пальцы Дазая скользят под край футболки, касаются голой спины, и волна приятной дрожи растекается вдоль позвоночника. Три — ладонь замирает между лопаток с лёгким давлением, и Чуя рвано выдыхает, сбиваясь с привычной системы координат. Четыре — он не верит ни единому слову из уст других людей, потому что ложь вплелась липкой паутиной в текстильные нити его жизни, а голоса способны только распиливать пополам. Пять — столько же букв в слове «люблю», самом громком во вселенной, тревожном и неопознанном, как сигнал из угла космической тьмы, в которой демоны прячут глаза. Шесть — порядковый счёт сбоит в мыслях, отзывается пулемётной очередью, и интересно, сколько в общей сложности лет жизни человек проводит, стоя на месте. Семь — Чуя впервые подпускает кого-то так близко, до ужаса боясь смерти в реальности, потому что её нельзя сморгнуть, как кошмар, и переступить, как черту подоконника. Восемь — виток бесконечности, лента мёбиуса, и Чуя отрицает каждую версию вселенной, в которых, как пел Нойз, они либо уже не вместе, либо изначально прошли мимо друг друга. Девять — паранормальный холод застужает мышцы, пока синтетический жар плавит кости, и в тысяче копий реальности он уже погибал в шаге от вершины Эвереста, тонул в пепельных волнах далёкого моря, сгорал от сквозных радиационных лучей. Десять — вся пережитая боль-любовь лишь бездарно играет роль временной заглушки для червоточины пустоты. Тело послушно тянет себя вверх на изломах, и чужое дыхание сминается в поцелуе, как лист бумаги. Чуя целует Дазая сам, накрывая ледяными ладонями линию скул и мокро выдыхая в его приоткрытый рот. Импульсом дрожи по позвонкам чувствует, как коротко вздрагивают, а затем впиваются в спину чужие пальцы, и Дазай наверняка ощущает кожей все неровности его шрамов, прощённые каждому виновнику за сроком давности. Всем, кроме самого себя. Дазай вминает Чую в беспощадно продавленный диван — как безостановочная стихия, — сталкивается с ним бёдрами — как авария в тумане, — жадно зарывается пальцами в рыжие волосы — как прикосновение к солнцу августовским вечером, — и это не работа над ошибками, не сессия и даже не выпускной экзамен. Это — я тебя люблю, разложенное на простые числа в математическом хаосе, где единица делится исключительно на саму себя. Мелкая погрешность в системе исчисления, крошечная осечка на стартовой точке, но ракета ведь всё равно взлетит за пределы неба, а не взорвётся на весь полигон. Чуя задыхается, потому что пепельная морская пена до отказа заполняет лёгкие. Дазай касается кончиками пальцев его впалого живота, ведёт ладонью ниже, под тугую резинку пижамных штанов, случайно царапая кожу короткими ногтями, отчего Чуя сначала шипит ему в губы, а затем рвано стонет в рот — все соединения, реакции, молекулы и атомы сводятся к нулю, к точке отсчёта. К точке, в которой твёрдые движения чужих пальцев не сковывают никакие серебряные кольца. К точке, в которой Чуя хочет попросить Дазая никогда не называть его по имени. К точке с изогнутым нотным хвостиком, затерянной на краю сознания, где едва слышно звучит строчка из ещё одной песни Нойза. «Но, если честно, во всём виноват я сам».