Десять световых лет

у каждой из них есть

свой собственный автор,

на меня свою тень отбросивший.

собираю их нервно по улицам,

клею быстро и неумело —

почти что начал сутулиться,

пытаясь покрыть ими всё своё тело.

да, у меня тоже, может, есть крылья,

но болит недостаточно сильно.

лампабикт — крылья

Всё теряет очертания — размывается, разрушается. Каркасные стальные тела башен-близнецов складываются под тяжестью верхних этажей, плавящихся в пожаре авиационного топлива. Сначала падает южная, через двадцать девять минут — северная. Черепная коробка — закрытый ящик из эксперимента Шрёдингера, в котором находятся кот, ёмкость с кислотой и радиоактивное вещество. Если произойдёт распад атома, то кот погибнет, если не произойдёт — останется жив. Кот жив и мёртв одновременно, пока ящик остаётся закрыт. Тридцать первого июля, во вторник, открывается ящик пандоры. Собачья тревога спит крепко, как на дозе седативных, не топчется по груди мягкими лапами, не отгибает когтями рёбра — радары предчувствий всегда молчат, когда нужно уклониться от ножа в спину. Мандарин дрыхнет под скамейкой в курилке, подставив мохнатое пузо солнцу, и Чуя завидует ему изо всех оставшихся человеческих сил — он чувствует себя зимним пуховиком, который простирали без щадящего режима, и весь синтепон сбился в крупные комки. Голова раскалывается, будто по затылку въебали молотом тора — магнитные бури, ретроградный меркурий, пожизненный недосып. Дверь во двор распахивается, ударяясь о железные перила, и Чуя по шаркающим шагам и палёным красным найкам узнаёт коллегу из типографии, который просиживает в курилке минимум половину рабочего времени. — Ты в норме? — перекладина лавки проминается под чужим весом, и одноразка, судя по цвету корпуса, в этот раз то ли виноградная, то ли вишнёвая. — Выглядишь так, будто сдох пару дней назад. Чуя вяло улыбается краем губ. Мой — парень? любовник? близкий, ха-ха, друг? — вчера почти трахнул меня, или, может, не почти — я не понимаю, я совсем ничего не понимаю, но хочу снова под ним стонать, хочу его в себе, хотя утром меня потянуло блевать от отражения в зеркале, кстати, как у тебя дела с толерантностью? — В норме, — закуривая сигарету. — Это просто моё лицо. Коллега пожимает плечами и начинает листать ютюб шортсы, через один поворачивая экран, полагая, что Чуе действительно интересно и смешно, а тот вбрасывает бессмысленные комментарии чисто из вежливости. Во время видео, на котором домашний лабрадор со всей прыти въёбывается в стеклянную дверь, — коллегу рвёт на атомы от смеха, — экран телефона Чуи тускло загорается иконкой сообщения в телеграме, и он на автомате тянет вниз шторку уведомлений. Застывает, в ушах начинает звенеть. Сердце стопорится, захлёбываясь глотком крови, и мгновенно разгоняется до двухсот ударов в минуту — гулко бух-бух-бух на дне пустой бочки. Незнакомый аккаунт — ни одной фотографии и скрытый номер телефона. Два дурацких крестика на голубом фоне вместо имени. В новом диалоге — единственное сообщение. ХХ: когда вернёшь мне провод зарядки от ноутбука?) Наверное, кто-то просто ошибся номером. Перепутал, обознался, но вверху живота становится невыносимо холодно, будто в пищевод залили жидкий азот, а запястья начинает жечь по тонкому невидимому контуру. Аккурат по глубокому контрастному следу, вспухшему гематомой, которую пришлось прятать под рукавами несколько дней. Буквы расплываются перед глазами, экран телефона идёт тревожной рябью. Чуя поздно осознаёт, что прочитал сообщение не через предпросмотр, а открыв диалог, и собеседник вновь набирает текст. ХХ: раньше ты был отзывчивее, неужели чему-то всё-таки научился? — Всё точно в норме? — голос слева, будто сквозь плотный слой ваты, а в шортсе канцелярским ножом режут мыло. — Ты побледнел пиздец. ХХ: я вот женился на той самой однокласснице, помнишь её? — Приём, ты на связи? Тебе сигарета сейчас пальцы спалит. ХХ: а ты по-прежнему хнычешь в подушку, когда тебя трахают? Чуя резко блокирует телефон, едва не отшвыривая прямо в переполненную окурками и стиками пепельницу. Сигарета сожрала себя до фильтра, нижняя челюсть мелко дрожит, а вороны в голове хлопают крыльями и кричат оглушительно громко, — их прицельно отстреливают по одному. Чуя встаёт с места, делает несколько дезориентированных шагов в сторону, пока мир крутится каруселью на тошнотворной скорости. Кажется, умудряется не промахнуться телефоном мимо кармана, кажется, бежит по коридору до двери туалета, кажется, со второго раза поворачивает хлипкую защёлку. Бьёт по крану, зачерпывает ледяную водопроводную воду ладонями, плотно прижимает их к лицу, и струйки стекают к локтям под рукавами. — Успокойся, — глухо, дрожащим голосом. — Успокойся, блять. Это случайность, ошибка, тупой розыгрыш, галлюцинация из-за переутомления. — Это не он, — до побеления сжимая пальцами скользкие края раковины. — Даже если и он, то нахуй. Это ничего не значит, это в прошлом, он тебя не тронет, он ничего тебе не сделает. Лёгкие съёживаются, как полиэтиленовые пакеты под воздействием огня — страшно, будто все кости вот-вот сломаются, лопнут органы, под ногами провалится пол, квадратики керамической плитки слетят со стен и вскроют ему вены шероховатыми углами. — Ты ни в чём не виноват, — Чуя зарывается мокрыми пальцами в волосы, пока вода продолжает долбить налёт на дне раковины. — Ты не виноват. Длинный белый провод, стянутые запястья, перекрутившаяся на рёбрах одежда, чужая ладонь на затылке. «Не забывай, что я могу всем рассказать, например, родителям в соседней комнате, которые через пару минут позовут нас ужинать, а ты так любезно помогал моей маме нарезать морковь, только представь её выражение лица». Стиснутые до челюстной боли зубы, медный привкус крови из прокушенной губы, трение простыни о голую кожу, пульсация боли внизу живота синхронно с резкими толчками. «Как думаешь, кому поверят: мальчику из любящей полной семьи, золотому медалисту, общительному, дружелюбному, вежливому — или тебе?» Внимание рассеивается, цепляется за бесполезные мелкие детали — мятные леденцы на тумбочке, загнутый край ковра, стопка предметных тетрадей — сознание тонет в статичном шуме, глохнет, слепнет, затухает, отключается. «Никто, кроме меня, не полюбит такого, как ты». У Дазая сильные руки, что непривычно ощущается как опора, а не угроза — и оказывается, очень приятно стонать ему в рот. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. — Сука, сука, сука, — смеётся Чуя, врезаясь спиной в стену рядом с пустым диспенсером для бумажных полотенец. — Сука, я тебя ненавижу. Лицензированные психологи из инстаграма говорят, что травма появляется, когда нападает человек, который должен был защищать — только за шелухой этой шаблонной проработки упускают, что никогда не было ни щитов, ни оборонных башен. Были кандалы, распятие, тюремная камера пизже, чем в лондонском Тауэре. Приговор за неумение любить — по рукописной инструкции, по чужим правилам, по контурам изображения на лицевой стороне коробки. Цельная картинка не может быть неправильной — это кусочки пазла потёртые, кривые и неровные, поэтому их приходится подрезать и заталкивать силой. Самый послушный заключённый — тот, кто полностью признаёт свою вину. Раскаивается перед присяжными, не подаёт апелляции на досрочное освобождение, не произносит последнее слово после приговора в зале суда. Великий пожар разрастается с незаметной искры на сухой соломинке, и в одном он оказался прав. Сопротивление — мажущий удар кулаком в косые мышцы живота, рассечённая о ряд зубов губа — похоронило Чую под плинтусом, в клумбе вялых бархатцев у подъезда, в перешёптывании толпы на торжественной линейке. Охапки воздушных шариков, букеты цветов, атласные ленты с тиснением «выпускник» через правое плечо, и глубокий синий чудовищно контрастирует с рыжими волосами. Корочка фиолетового аттестата — стройный ряд пятёрок уродует четвёрка по физкультуре, и золотого медалиста из него не вышло — режет пальцы, как одноразовый скальпель. Его аттестат красный, как главная московская площадь, не зря же любящие родители угрохали целое состояние на репетиторов — и верили, что за запертой дверью комнаты их сын помогает другу подтянуть математику перед экзаменом. Предмет сложный и муторный, поэтому лучше не беспокоить, не отвлекать и не стучать. Блять, господи. Как можно было быть таким умным и тупым одновременно? Пост из городского «Подслушано» пересылается по всем чатам, собирает коллекцию блюющих смайликов в ленте обсуждения. Комментарий: это не человек, а психически больная тварь, которую надо сначала от пидорства в дурке вылечить шоковой терапией. Ответ на комментарий: он вроде сирота? Не зря предки от него отказались, лол. Комментарий: это чувак из моей школы, мы мб из одного стакана в столовке пили. Ответ на комментарий: советую тебе проблеваться или рот с хлоркой помыть, бро. Комментарий: жаль того парня, которому эта мразь жизнь сломала, ему ж даже восемнадцати нет. Ответ на комментарий: говорят, его мамка от такой новости с нервным срывом в больничку загремела. В проблеме вагонетки большинство людей принимает решение дёрнуть за рычаг. Мысль бумерангом прилетает из прошлого в настоящее, описывая неправильный круг: это меня не убьёт. Это не оторванные взрывом конечности, не открытая форма туберкулёза, не ожог девяноста процентов тела — не смертельно, значит, совсем нет причин страдать, плакать и просить помощи. Сквозная дыра в груди, чьи мокрые от крови края почему-то никак не удаётся нащупать пальцами, тоже затянется, заживёт — разве что останется уродливый рубец. Кто из нас неправильно любил? Говорят, память намертво блокирует все травмирующие воспоминания, чтобы уберечь ошмётки психики, а по факту достаточно всего лишь лёгкого нажатия на красную кнопку — и всё снова здесь. Каждая деталь яркая и чёткая, будто в фоторедакторе резкость на пару с насыщенностью выкрутили на максимум. Недаром от английского «триггер» — это спусковой крючок. Хочется засунуть два пальца в рот, чтобы выблевать воспоминания, образы, голоса, запахи. Вот бы с желудочным соком можно было вырвать себя. Снаружи кто-то дёргает дверную ручку, и Чуя, врезаясь застывшим взглядом в разводы на прямоугольнике зеркала, вспоминает, где находится. Нужно восстановить дыхание, вернуться в кабинет, убедительно притвориться, что все внутренности не размазало ядеркой. Он вытирает лицо обрывком наждачной туалетной бумаги, делает пару шатких шагов, и колени почти не подкашиваются. Придерживает дверь девушке менеджеру, у которой в руках три кружки с кофейными разводами на стенках, поднимается по лестнице на свой этаж — ступени кажутся нереальными, будто в кошмаре, солнечный свет бьёт по глазам слишком ярко, принтер выплёвывает пропечатанные листы слишком громко. Кресло вязкое, стол мягкий, клавиатура острая, карандаш липкий. Тремор скручивает желудок, стоит дважды ткнуть на экран телефона — Чуя одним паническим действием, не глядя, делает скрин по-прежнему открытого диалога, а затем жмёт «заблокировать» в профиле. Время душит петлёй, рабочий день отпускает через полтора часа, и вместо привычного пути на остановку Чуя сворачивает в «Красное&Белое», берёт две бутылки, чуть не прикладывает паспорт к терминалу вместо банковской карты. Нельзя домой — там четыре стены, запертая дверь, высокий этаж. Мысли рассыпаются, как смесь бурого и дикого риса из порванного пакета, и тёмных зёрен гораздо больше, чем белых. Лучше бы ты сдох, надеюсь, у тебя всё хорошо, и ты гораздо счастливее меня — ведь именно так работает справедливость. Открывалка в рюкзаке — инструмент алкоголика, но выручает, как коробок спичек в глухой сибирской тайге. Чуя блуждает по скверу, увязая в глючных текстурах реальности и сталкиваясь с безликими прохожими — наверное, в менюшке можно обменять у них изумруды на пшеницу. Край скамейки больно врезается под колени, крышка деформируется и слетает с горлышка, которое тут же стукается о зубы, — глоток выходит крупным, дерущим напряжённое горло. Половина бутылки улетает почти мгновенно, будто его тело, как в той сцене с Барбоссой из первой части «Пиратов Карибского моря», в лунном свете состоит только из гнилых костей — ни плоти, ни внутренних органов, и жидкость льётся насквозь. Прикончить сигарету за минуту, снова запрокинуть бутылку, лишь бы быстрее заткнулись мысли. Стереть себя из матрицы реальности, удалить с жёсткого диска, как битый файл. Пустая бутылка с грохотом летит в урну, ладонь сжимается на второй, и Чуя слишком резко вгоняет зуб открывалки под жестяной край крышки, едва не срезая себе ноготь на большом пальце. Вспенившийся сидр выплёскивается на штаны, пропитывает плотную ткань — обидно до ебени матери, ведь джинсы, взятые из шкафа впервые с мая, стираны буквально на днях. Плёночная сепия воспоминаний: гнездо качели, две пачки Чапмана, «дай руку». Чуя с речитативом мата сквозь зубы вытаскивает из кармана телефон, потому что без защитного чехла ему стопроцентно пиздец, подклад выворачивается наружу, и что-то с тонким звоном падает на землю. Беглый взгляд режется о строку уведомлений без иконки телеграма, Чуя наклоняется, — размытый мир переворачивается и на сто восемьдесят, и на триста шестьдесят — и находит в траве серебряное кольцо. Дазай отдал, Чуя забыл вернуть. Бьёт и под дых, и в солнечное сплетение, и в кадык. Учителя всегда ругали тебя за плохую память, но главная проблема в том, что ты абсолютно необучаем: мои бесплатные уроки, наше долгое репетиторство, а любовь для тебя оказалась сложнее профильной математики. Чуя делает три-четыре крупных глотка, прижимает мокрый от конденсата бок бутылки ко лбу, пытается нашарить пачку сигарет, но натыкается на телефон. Давай, вывали ему правду, рискни, расскажи всё. Напечатать читаемое сообщение трясущимися пальцами, на прикосновения которых через раз реагирует сенсор — задачка со звёздочкой, поэтому Чуя смахивает диалог и открывает список контактов. Жмёт на кнопку вызова быстрее, чем успевает подумать. Сдыхает в монотонном звуке гудков, и горячая кровь пузырится по контуру неровного разлома в груди. Он тебе не поверит, как не поверил никто, хотя можешь заплакать для убедительности — у тебя всегда было такое смешное лицо. Выцепляет зубами сигарету из пачки, ссаживает подушечку пальца о ребристое колёсико зажигалки — от запаха дыма к горлу подкатывает тошнота. — Алло? — голос Дазая искажён связью, но Чуя всё равно улыбается, крупно содрогаясь всем телом. — Ты обычно не звонишь, что такое? Нечего ответить — только вслушиваться в его знакомое дыхание, прикрыв глаза. Умолять: почувствуй неладное, прочитай меня через расстояние, поверь мне. Как глупо умереть вот так — от внутреннего кровотечения, залепив бактерицидными пластырями сквозную рану, но у Чуи ещё есть шанс выйти на золотую медаль. Чтобы его фото висело на доске почёта напротив школьной раздевалки, чтобы директор с рукопожатием вручал красный аттестат, чтобы гордо улыбались родители. Ты так и не научился — даже на собственных ошибках. — Я люблю тебя, — без подготовки и анестезии, выдыхая душу из промёрзших лёгких. Непроницаемая тишина длится такой непозволительно долгий промежуток времени, что Чуя отодвигает телефон от уха и проверяет, проходит ли исходящий вызов. Дазай молчит девять секунд. На десятую: — Ты пьяный? Не получается вздохнуть, и Чуя ощупывает собственную шею, чтобы убедиться, не перерубило ли её лезвие гильотины, рухнувшее с неба. Облака — мыльная пена, на узком бортике ванны — бурые разводы. Он тебе не верит — неожиданно, да? Совсем как в школе, когда выводят к доске на расстрел, под оптические прицелы взглядов, — и ты правда зубрил параграф, выписывал формулы, но под влиянием стресса в голове образуется вакуум, и остаётся пристыженно пялиться в пол, пока шепотки по всему классу перерастают в смех, а оценка идёт ручкой в журнал. Чуя молча кивает и спохватывается, что Дазай его не видит, только когда слышит шум сквозь помехи связи. Дазай вздыхает — тяжело, подбито, и с этим смазанным звуком у Чуи заканчиваются все силы, вытекают из тела через коктейльную трубочку. Он перематывает кассетную плёнку, вставляя карандаш в центр накопителя, судорожно ищет фрагменты и сцены, где проявил любовь — правильную, очевидную, по сценарию и сюжету. Находит только неудачный дубль с поцелуем в солёной полутьме после ночного кошмара — всё, на что за четыре месяца его хватило. Должно было быть не так, совсем не так, подожди, послушай. О, теперь дошло, что я прав? Был прав тогда, прав сейчас. Ты ничего не способен дать — и если брать, то силой. Чуя надевает кольцо на безымянный палец — идеально по размеру, как обручальное на заказ — и удивляется, что кожа не начинает плавиться от контакта с серебром. — Не пей больше, ладно? — голос Дазая звучит, как финальная песня в титрах последней серии. — Хотя бы сегодня. И сбрасывает звонок. Мир глохнет до нуля, будто в секунду лопнули барабанные перепонки, сердце бьётся, как хрусталь — это больно-больно-больно, но всё ещё не лейкемия и не кровоизлияние в мозг. Чуя медленно опускает телефон экраном вниз, вымокшая джинсовая ткань неприятно липнет к бедру, у горлышка бутылки противный аммиачный привкус. Как же больно быть хорошим человеком. Как же тяжело притворяться для всех плохим. Вишнёвый Чапман — полное дерьмо. Может, попробовать Мальборо? И с одной кнопкой, и с двумя. Так провод-то вернёшь? Кажется, он всё ещё узлом на твоих запястьях.