Десять световых лет

во все стороны,

где бы ни был я — я с тобою,

мысли — вороны, руки — шарады.

заколдую:

прячься темноты, бойся черноты —

я укрою.

luverance — шарады

Чуя приходит к выводу, что его с самого начала воспитали неправильно — было бы ещё, кому воспитывать. Это — догма, не паралогизм. Запрещено признаваться в собственной усталости, потому что подобное свидетельствует о слабости. Запрещено просить помощи, потому что это летит домыслом в ту же копилку. Запрещено демонстрировать непосредственно саму слабость, потому что миру глубоко насрать на твоё бессилие. Он чувствует себя маленьким ребёнком, которому очень нужно, чтобы его услышали, а не хлестнули по лицу за слёзы, потому что он балансирует на грани. Не выдерживает нагрузки, — но девочка из твоего класса и учится отлично, и на олимпиады ездит, — не справляется с повседневными задачами, — но соседский мальчик летом на подработку устроился, и за младшей сестрой ухаживает, и спортсмен, — не оправдывает чужие ожидания. Учись, молчи, терпи, разбирайся с этим сам. Всё болит — можешь поплакать, нету сил — можешь поплакать, ну чё поплакал? а надо было делать, блять! — и «ебашь» дальше по припеву. Любовь — комета, которую можно ухватить за пыльный хвост, но до костей обжечь пальцы. Принятие себя — многоуровневый рогалик, непроходимый квест на сложности «мучительно». Все молчат, что усталость может довести до гробовой доски, но одним из первых чекпоинтов становится равнодушие, зубодробительно перетекающее в полную апатию. Джокер больше не хохочет — шут, дурак и повешенный. Плевать на концерты, ярмарки, выходные и праздники. Плевать на апдейты, реконнект, форматирование и буферизацию. Плевать на мемы, видео, селфи и чаты. Плевать на ютюб, твиттер, твич и тикток. Плевать на алкоголь, зож, фастфуд и холестерин. Плевать на самокаты, трамваи, авиалайнеры и паромы. Плевать на синяки, царапины, выпавшие волосы и дефицит массы тела. Плевать на время, расстояние, пространство и давление. Разве что брать пачку сигарет с многообещающим предупреждением «импотенция» — всё-таки перебор. Лучше бесплодие или мучительная смерть. Апатия насильственно ебёт в рот даже зависимости и вредные привычки, поэтому Чуя не курит неделю, хотя исправно таскает пачку в рюкзаке. Если курение — метафора на тягу к жизни, то назрела забавная проблема. Жить совсем-совсем не хочется. Даже по старой привычке, даже по графику или за компанию. Дазай меняет фото в профиле — селфи в неоновом зеркальном коридоре, — и лопата последнего айфона закрывает его лицо, но в кадре отчётливо видны длинные пальцы и жилистое крепкое запястье. Глядя на них даже в кругляшке миниатюры, Чуе хочется ощутить руку Дазая на своём горле, а затем нажать на паузу и примерно минуту смотреть в камеру с каменным лицом. Красота — понятие сугубо субъективное, не претендующее на внеземное неоспоримое совершенство, но Чуя видит Дазая растрёпанным, уставшим, смеющимся, с мятым заспанным лицом, с пятном горчичного соуса на щеке — и не находит изъянов. Смотрит в упор и не обнаруживает недостатков, словно у него минус десять на оба глаза — бесполезны микроскопы, бинокли, лазерные коррекции. Чуя хранит в галерее скрин тошнотворных сообщений, жонглируя им в шаге от «корзины», и не понимает, имеет ли правда хоть какой-то смысл. В порядковом счёте от одного до десяти, где единица — «я люблю тебя», а десять — «не пей больше, ладно?» и прерванный звонок. Перегорает весь эмоциональный спектр из разноцветных лампочек, как в новогодней гирлянде, и остаётся только одна — мерцающая и тусклая, проводок к которой замотан то ли фольгой, то ли изолентой. Дотронешься — пизданёт током. Разгорающийся огонёк злости, тлеющий кончик брошенной сигареты, от которого вспыхивают и сарай, и хата, и баня, и огород. Срабатывает неадекватный защитный механизм, как у загнанного в угол зверя, в чьём распоряжении только два варианта: сложить лапки или рвать до крови. Вскрывать чужое горло языком. Выше на октаву, босиком по льду. Проебать всё, когда нечего терять — тоже талант. Поэтому Чуя делает фото в зеркале, вытягивая перед собой средний палец с серебряным кольцом, отправляет Дазаю с подписью «приходи и возьми», даже фоном не расшифровывая подтекст, и швыряет телефон на диван экраном вниз, примерно двадцать минут занимаясь ерундой в побеге от реальности, а затем вновь открывает диалог и вместо внятного ответа видит отметку реакции на сообщение. Стоковый белый человечек с сердечком в руках. Ебучий телеграм премиум. Пригласить бы Алана Тьюринга с его вычислительной машиной, чтобы они на пару разобрали загадочные алгоритмы у Дазая в голове, составили бы толковый словарь, намутили бы переводчик — что угодно, лишь бы его, придурка, понять человеческим разумом. Как мне это, блять, трактовать? — на повторе крутится в голове, как виниловая пластинка на старом проигрывателе, с мягкими шероховатыми помехами и волнистыми линиями царапин от иглы. Оставляю «как», «это» и добавляю «меня всё заебало», — беспощадно зажёванной плёнкой, пока Чуя на маниакальном подъёме приводит в порядок двадцать квадратных метров квартиры, и внешний порядок абсолютно не нивелирует внутренний хаос. В аптеку он, сука, решил заскочить, — открытым огнём рядом с тоннами легковоспламеняющейся селитры, когда Чуя бегло читает новое сообщение и сжимает зубы жестом мольбы о терпении так, что рискует раскрошить эмаль. Вытягивает рамку вытяжки над плитой, зажигая единственную лампу на крошечной кухне, потому что замыленный горизонт с потрохами сожрал солнце, а свет уличных фонарей дотягивается только до шестого этажа. Интересно, Дазай что, такси вызвал, чтобы к нему доехать? Стоп, и в какую, блять, аптеку? Гематогенку с ёжиком купить? Никотиновый пластырь? Стук в дверь отзывается барабанной дробью по мозгам, и Чуя нарочно замирает в коридоре секунды на три, чтобы продышаться и дать самому себе фору. Нужно было заварить ромашковый чай. — Привет, — Дазай улыбается, и Чуя хочет натянуть ему на голову мусорный мешок. — Хуй в ответ, — испытывая странное чувство дежавю. — Резкий виток отношений, — хмыкает Дазай, и Чуя буквально втаскивает его через порог, захлопывая следом входную дверь. Дазай скидывает кроссовки, даже не расшнуровывая, бросает на низкую полку пакет с логотипом аптеки и мгновенно скрывается в ванной — воистину чудеса на виражах. Чуя подвисает в моменте, коротко хмурится, а затем — вдох-выдох на три-четыре — заходит следом, запирая ещё одну дверь, будто санитар в психдиспансере. Засовы, щеколды, кодовые замки — лишь бы больные не ломанулись к выходу. — У тебя тяга к тесным замкнутым пространствам? — спрашивает Дазай у его отражения в зеркале над раковиной, смывая с ладоней жидкое мыло. Почему ты делаешь вид, что ничего не произошло? Зачем ты здесь? Нахуя ты такой красивый? Мембрана сердца вибрирует на низких частотах, как диффузор разрываемой басами колонки, когда Чуя стаскивает с пальца кольцо. Швыряет прямо в раковину, и серебряный ободок с громким звоном рикошетит в слив, — только защитная решётка не даёт ему смыться в канализацию вместе с мыльной пеной. Дазай насмешливо вздёргивает бровь, но его глаза в отражении непроницаемые и бездонные, как у доппельгангера из криповых страшилок. — Это, кажется, твоё, — кивает Чуя, скрещивая руки на груди. — Ты же примчался его взять? Удивительно, что дом не шатается, не смещаются магнитные полюса Земли — настолько мощно треморит на уровне диафрагмы. Дазай выключает воду, без спешки тщательно вытирает руки вафельным полотенцем на крючке в форме лимона, — у прошлых арендаторов либо были дети, либо не было вкуса — плавно оборачивается, и под его острым взглядом Чуя вдруг слишком ярко чувствует беззащитность собственной шеи. Словно та переломится по щелчку пальцев. — Нет, — отвечает спокойным тоном. — Тебя. И вновь — резко, как статика на двадцать пятом кадре — улыбается так, что хочется дать ему по зубам. Разбить собственные костяшки о трещинки на его губах, чтобы алая кровь струйками потекла по белоснежным стенкам раковины, скопилась на границе слива, запузырилась от контакта с серебром и разоблачила демона под личиной человека. Как умело боль прячется под маскарадной маской ненависти. В несокрушимой парадигме его мира любить — это больно. Такое вот невезение. — Чего, — без интонации выдаёт Чуя, чувствуя себя деревянным болванчиком. «Энигмой», в которую забили неправильные вводные данные, и все роторы пошли по пизде. — Мы с тобой похожи настолько, насколько отличаемся, — Дазай раскладывает каждое слово на чаши весов слепой Фемиды. — Ты не умеешь жить без боли, я не умею верить на слово. Ты — катастрофа, я — первопричина. Ты — порча, я — способность её обнулить. Отлепляется от раковины, и пространство ванной настолько маленькое, что Чуе даже не нужно отступать на шаг — дверная ручка уже вдавливается в поясницу. Дазай закусывает клыком нижнюю губу, проводя по ней кончиком языка, и Чуя вшивает это движение себе в подсознание, в воображение, во вкладку «инкогнито». — Чтобы поверить и убедиться, мне нужно ощутить, — Дазай касается его плеча, сминая пальцами край ворота футболки. — До срыва, до катарсиса. Наклоняется, словно намереваясь впиться зубами в мякоть шеи и перегрызть сонную артерию. — Наше столкновение неминуемо приведёт к разрушению, поэтому нам лучше держаться подальше друг от друга, — шёпотом в волосы, мажущим прикосновением губ к ушному хрящику, волной кипятка по линии позвоночника. — Но когда у тебя сбивается дыхание от моих прикосновений, я думаю только о том, как громко ты будешь стонать, ощущая меня внутри. По современным меркам Чуя поздно подверг себя вредным зависимостям, только после двадцати, и ограничился лишь алкоголем и никотином, поэтому не ощущал на собственном опыте, как чувствуют себя наркоманы, подсевшие накрепко с первой же дозы. Когда разрыв сердечной мышцы — под двести ударов в минуту, а выкручивающая суставы ломка — сотня микрозивертов в час. Уже не Чернобыль, ещё не Фукусима. — Так чего же ты, блять, ждёшь? — хрипит Чуя, вскидывая подбородок. Режется о россыпь заточенных лезвий в изгибе чужой улыбки. Тебе не нужно моё разрешение, ты знаешь, что я поддамся. Глупо незрячему бояться темноты. Столкновение губ ощущается как сход с орбиты, как наводнение в обескровленном сердце, как растворение плоти в чане с кислотой, как расплавление активной зоны реактора, — чтобы устранить последствия этой аварии, понадобится пара тысячелетий. Дазай целует без пауз и знаков препинания, сплошной глубокой горячей линией, больно кусает за нижнюю губу, сразу собирая языком кровавые ноты из раскрывшейся сухой трещины, и тяжело дышит Чуе в приоткрытый рот. Скопившаяся с годами боль испаряется чёрным токсичным дымом из лёгких — на полном и слишком откровенном выдохе, когда Дазай впутывает пальцы Чуе в волосы и вновь скользит языком вглубь его рта. Мокро, грубо, тесно, — но всё ещё легче, чем просыпаться. Либо сюжет единственного приятного сна в бардаке мучительной парасомнии, либо самый достоверный и жестокий кошмар. Дверная ручка поддаётся с первого раза, потому что перед Дазаем весь мир должен вставать на колени, но Чуе суждено оказаться впереди всей планеты. Дазай прикладывает палец к его губам, дистанцируется на шестьдесят четыре чёрно-белых клетки, отталкивает на три шага назад. С улыбкой на лице, но без капли веселья в ненормальных глазах. — Ты такой красивый, — как вулканический огонь, испепеляющий землю. — Заткнись, — как глыба атлантического льда, вспарывающая корабельный металл, — это мои слова. По следам, отметинам и засечкам — спиной на растерзанную постель, укусом в белую шею, пальцами в волосы на затылке, бёдрами в бёдра, пулей в сердце. Рукава рубашки Дазая закатаны по-разному — чуть выше локтя на левой руке, покрывая косточку запястья на правой, — с очаровательной асимметрией и экспериментальным беспорядком, как само его существование, как его прикосновения к напряжённому телу, как сброшенная на пол одежда. — Насколько нужно быть самоуверенным уёбком, чтобы перед приходом домой к человеку купить смазку и презервативы? — морщится Чуя, когда первым выстрелом слышит щелчок крышки, а вторым — шелест разрываемой упаковки. Дазай нависает сверху, толкает его колено в сторону и опасно ведёт ладонью к внутренней стороне бедра. Контуры реальности размываются, будто фантомы в ионизирующих лучах. — Ты меня таким любишь, — Дазай усмехается, рывком притягивая его за бёдра. Чуя чувствует, как на его горле медленно затягивается кожаный ремень. — А ты? Это вдруг становится самым правильным, закономерным и привычным, как молитвенная боль, которой нет конца и края, как красота без лирики и полемики, ставящая на колени, укладывающая на лопатки, синонимичная слову «подчинять». — А я тебе верю, — усмехается Дазай, и коса находит на камень. Чуя закрывает глаза, вжимаясь затылком в подушку, глубоко дышит грудью, а не животом, и в нём не остаётся никакой рукописной трагедии — только пальцы Дазая, липкие и холодные от смазки. Ощутимо длинные на ином уровне контакта вне контекста, и одной теории поверх практики хватает для сердечно-сосудистой истерии. Пульс долбит в ушах громче хора тысячи безымянных голосов, перебивая тревогу, отвращение, стыд, страх, — и впустить Дазая в своё тело оказывается гораздо проще, чем изгнать за пределы сердца. Потерять связь с реальностью, оставаясь в сознании, не чувствовать собственное тело, не фиксировать разум, потеряться в слоях и сломах. Свет слепит и сжигает, а не греет. Выключи меня. Дазай перекручивает химические соединения в тканях мозга, как антидепрессант: без него было плохо, после начала приёма становится совсем ебано, но принимать нужно ежедневно, и дико ломает от мучительного синдрома отмены, а из возможных выходов — лишь ждать, стиснув зубы до ноющей боли в дёснах, пока наконец станет легче, хотя чудес никто не обещал. Становится только больнее, теснее, жарче, глубже. Мысли — вороны, руки — шарады. Чуя матерится сбито и шёпотом, но стонет громко, срывая вытравленное никотином горло на пару с лёгкими, и сиплое рычание перетекает в короткий скулёж, едва Дазай меняет угол и снова входит до упора. Горячо дышит ему в рот, пробует на вкус растянутые гласные собственного имени. — Что мне сделать? — хриплым шёпотом под линию челюсти. Что угодно, что-нибудь, что пожелаешь, пожалуйста. — Нахуй пойти, — шипит Чуя, кусая губы. — Тут ты меня опередил, — фыркает Дазай, царапая кожу ладоней о контуры шрамов-шпаргалок на его теле. — Тогда не… — со всхлипом, который необходимо по контуру трафарета вырезать из памяти. — Не останавливайся. Дазай улыбается так, словно только что опрокинул ферзя на шахматную доску, перед этим поставив всех защитников и воинов на колени. — Немыслимая ситуация, в которой ты просишь меня не останавливаться, — рваным выдохом, длинным поступательным. — Напоминаю. Из-за прутьев рёбер рвутся вороны, расправляя испачканные в мазуте крылья, ломая клювы и роняя перья. — Ненавижу тебя, — выстанывает Чуя ужасающе близко к реальности. — Ненавижу, блять, веришь? Дазай зажимает ему рот ладонью, заглушая тяжёлое дыхание. — Слишком громкие слова, — говорит тягуче и мягко, с послевкусием жжёной карамели. — Стонать у тебя получается убедительнее. Переносит руку Чуе на горло и давит, давит сильно, ускоряет темп, пока мокрые хрипы не затухают на пике, — и все буквы в словах становятся несогласными. Уравнение с двумя неизвестными, где ноль принимают за переменную любви, а единицу — за переменную ненависти. Любовь к Дазаю — это бессмысленное математическое действие с заранее известным фиксированным результатом. Любовь к Дазаю — это деление на ноль.