Coming undone

От наследника императора может многое зависеть.

Это не было чем-то необычным, но всё же предварялось назойливым дискомфортом — как забившийся в туфлю камушек, как затянутый чуть более необходимого корсет: терпимо, но раздражающе. Тисс повела плечами, прогоняя скованность в шее, — засиделась сегодня за свитками до рези в глазах. Длинные тени напоминали о времени, и чародейка придвинула к себе пудреницу, чтобы хоть как-то скрыть следы прошедшего дня с лица. Готовилась.  Осознание заставило её замереть. Тисс оборвала движение, вдавив пуховку в щёку. Снова заскрёбся внутри злобный, загнанный стыд. Нет, и всё же — когда она привыкнет? Возможно ли вообще привыкнуть к этому? Чародейка захлопнула пудреницу. Был черёд помады. Хотя какой в ней толк — половина всё равно останется на кубке с пряным вином, а остальное сотрут его губы. Бесполезно. Но докипевшее раздражение толкнуло руку Тисс к хрустальной баночке. Внутри алела почти нетронутая помада — уж слишком красная. Густая, насыщенная. Таким же было вино в ту ночь, когда все слова закончились раньше, чем терпение. Такого же цвета была пропитанная вековой войной земля у горных перевалов.  Тисс взялась за кисть. Пусть этот цвет ляжет на его тело — на бледную шею, на грудь с тонкой полоской шрама, на подтянутый живот и… ниже. Туда, где она захочет его оставить.  Волосы она распустила. Собранные в высокую причёску пряди рассыпались, вытягиваясь тугими волнами. У него всегда хватало терпения, чтобы вытащить все шпилечки, пересчитать заколки, расплести косы — пожалуй, в этом он даже находил удовольствие — но сегодня Тисс сомневалась в собственной выдержке. И платье она выбрала лёгкое, без корсажа: пара завязок — и скользнёт к её ногам, не оставив ничего. А с корсетами он тоже справлялся умело. Ловко распутывал узлы, ослаблял ленты, каждый раз вымеряя скорость: то сразу и резко, чтобы она захлебнулась внезапной свободой, то нарочито медленно, дюйм за дюймом обнажая её лопатки и грудь. Второго варианта сегодня точно не будет.  В последнем взгляде в зеркало её ждали злые глаза и губы, зиявшие алым в вечернем свете, словно не её. В такие моменты она всегда была будто не она: магичка, несостоявшаяся фрейлина, эсшайка. Тисс эя Вэдтри спешила бы так только на пир в кругу эсшайских воинов, восполнив прежде магию, ведь весь её запас ушёл бы на то, чтобы выжечь имперцам глаза и вспороть глотки. Тисс эя Вэдтри наряжалась бы так, чтобы отмечать славные победы своего народа. Тисс эя Вэдтри никогда не рисовала бы себе губы красным, чтобы улизнуть в покои имперца под покровом размытых сумерек.  Сегодня те коридоры, по которым проплывал её силуэт, были чисты — редкие посты стражи и никаких слуг. Лишь в его крыле всё было неизменно: те же учтивые поклоны, те же спрятанные в пол взгляды. Его слуги видели всё: как она входит с высоко поднятой головой, как возвращается с растрёпанными волосами. И никогда — никогда! — не поднимали глаз выше её подбородка, будто приказ не только связывал им языки, но и отворачивал головы. Похвальное послушание. Не находите, леди? Она остановилась перед дверью. Луна, что в прошлую их встречу висела надломленным серпом, теперь разлилась полным диском, но спряталась за облаками, тусклая и безликая, будто не в силах ни смотреть на наземный мир, ни отвернуться от него. Порой Тисс тоже хотела не смотреть, не видеть, и тоже, как луна, прятала лицо. Но у неё не было холодной чистой дымки облаков — Тисс доставались простыни: шёлковые, уже сбившиеся, пропитавшиеся запахами. Зачастую белые — в черёд таких она закрывала глаза, и тогда в черноте зажмуренных век ей виделись алые и золотые вспышки, загоравшиеся в ритм толчков. Пока луна укрывалась облаками, Тисс оставалось кусать уже небелые простыни, глуша в них собственные стоны. Короткий стук, тихое позволение войти. Тисс стояла, замерев в поклоне, пока за ней бесшумно закрывалась дверь.  — Ваше Высочество. — Вообще-то у неё был — приказ ли, просьба ли — не упоминать его титула здесь. Он, мол, только мешал — последний форпост её стыда, смятения и злости, ведь покуда Его Высочество приказывал ей, а слуги и небо прятали глаза, у неё оставалось это право — злиться, смущаться, ненавидеть. Но дверь захлопнулась с едва слышным щелчком, оставив снаружи стыдливую луну, и перед ней остался просто он.  — Тисс.  Его голос был глубоким, обволакивающим, как разогретое масло. Лишь в этих покоях он звучал так, и её имя, обычно короткое и колючее, которого хватало на один выдох, размягчалось на его губах, обрастая новыми смыслами. Тисс разгадывала их против воли. Сегодня в нём зрело обещание — тяжёлое и сладкое, как налившийся плод. Он поднялся ей навстречу, помогая устроиться. Как всегда задержал руку на резной спинке стула над её плечом — кожа моментально уловила жар его тела.  — Вина? Собравшись духом, Тисс приподняла голову, заглядывая ему в глаза. В чёрных зрачках, как в зеркальной глади ночного озера, плавало её искажённое отражение — слишком яркие губы, слишком бледная кожа.  — Нет, спасибо. — Его взгляд скользнул по её рту почти осязаемо. — Лучше травяного отвара.  Наполняя кубок, он задержал движение — тонкий звон растянулся на долгие секунды — и, отставив кувшин, не ушёл обратно. Осмотрел Тисс и, чуть наклонив голову, вкрадчиво поинтересовался: — Что ты будешь есть?  Следя за тем, как он следил за ней, Тисс не уловила смысла вопроса. Прокрутила перстень на указательном пальце — в последнее время приходилось носить на нём, чтобы не спадал.  — Что?.. Тай положил свою ладонь поверх её, прерывая движение. Тисс рассеянно посмотрела сначала на их сложенные руки, а потом на него.  — Ты совсем не ела, Тисс, — проговорил он спокойно, словно объясняя. — Что ты будешь на ужин? Тисс действительно почти не притрагивалась к еде с утра. Но если она вспоминала об этом с трудом, перебирая в голове часы, то он говорил так уверенно, будто речь шла о погоде за окном. Острота уже подбежала к языку, но чародейка сглотнула её и ответила:  — Салат. — Первое, что попалось на глаза. — И… сыра, пожалуй.  Тай молча поставил перед ней тарелку, сам к еде не притронулся. Вернувшись на место и откинувшись в кресле, он лишь изредка подносил к губам кубок — вино ли там было или тот же травяной отвар? — и бросал взгляды на Тисс. Ждал, пока она поест? Тисс вяло поводила вилкой по тарелке, отщипнула крошечный кусочек сыра: аппетит исчез где-то между утренними отчётами и тягучим вечерним напряжением. Так странно, но лишь сейчас на неё накатила усталость, достигая разума, давая знать о себе сознанию, — пока Тисс отрешенно наблюдала за отблесками свечей на его перстнях. С тех пор, как Его Величество подтвердил её дипломатический статус, работать приходилось много.  — Утомилась? Неуместная гордость выглядела бы сейчас глупо, поэтому Тисс ответила:  — Да. От прошений нет отбоя. — Чародейке припомнился лорд эя Гуджан — не последний человек в купеческой гильдии Ро’од и ко всему прочему жутко надоедливый и нудный старик. — И очень много бессмысленных встреч.  Тисс запила ворчливость отваром. Всё же общение с людьми на неё дурно влияло.  — Данность рутины министерств.  — Я привыкла.  Его сощуренные глаза и улыбку легко можно было списать на мерцание свечей.  — Я не сомневался, Тисс. Как тебе купцы? — Цепкие, как репейник. Эя Джаил особенно упорный, любит спорить.  Тай вскользь отметил: — В молодости они с эя Гуджаном соперничали за одну невесту. Она выбрала не его.  Ах, вот оно что. Заметка упала в память, как камень в воду.  — В следующем месяце будет устроен приём по случаю закладки тракта. — Тисс впервые слышала об этом. И должно быть, одной из первых.  В груди сжался отголосок скорби — траур по принцессе Фенуэль подходил к концу. Императорский дом избегал пышных выездов и празднеств, даже мир между странами остался практически не отмеченным — лишь сдержанный вечер для узкого круга лиц. В какой-то мере полезно и показательно, да и Тисс не спешила разделять радость с шумной кучкой имперцев. Нельзя было не признать, что жесты Ро’од были неукоснительны: пристойно, благородно, уважительно. И невыносимо лицемерно, ведь тайна гибели принцессы так и осталась на том роковом перевале и ро’одцы не спешили ускорять расследование. Словно позабыли о нём за навалившимися хлопотами. Зачем им справедливость, когда в казну поплывёт выгода? Тисс всё ещё ненавидела имперцев — их слишком тёплые залы и слишком удобные компромиссы. Однако что-то алчное и честолюбивое нашёптывало изнутри: это и её заслуга. Она высиживала в посольстве до красных глаз, цедила приправленный улыбками яд перед эя Нэссом и его подчинёнными, не морщась проглатывала их снисхождение и — порой — пренебрежение. В том, чтобы между Эсшаем и империей состоялся договор о создании торгового пути, призванного опоясать обжитые земли обоих государств, была и её — Тисс эя Вэдтри — заслуга.  Гордыня совсем глаза залила — для стыда места не осталось. Да, Тисс? — Кто будет со стороны Эсшая? — Всё посольство. Лорды из приближённых домов. — Пауза. — И Его Высочество Миарлас. Тисс не успела перехватить удивление: Король отправлял к бывшему врагу второго ребёнка. И пусть их принц выполнял представительскую функцию, а не был залогом мира, как его сестра, но всё равно. Тисс ухватилась за виски. Или ответный жест?.. Тай эя Эйни сопровождал в последний путь Фэнуэль лоно Эрлитар лично, со смехотворным сопровождением в лице  консула эя Нэсса и небольшого отряда воинов под предводительством лорда со Гэнеша. Что мешало Эсшаю отплатить древней мерой и обескровить правящую династию Ро’од? Разве что «гостившие» в империи сестра королевы и бывшие фрейлины — ро’одцы забрали в королевство лишь посла эя Квинтарго, живых эсшаек оставив у себя. Тисс злилась, боясь вдохнуть, — казалось, что к горлу постоянно был приставлен кинжал — и от этого злилась ещё больше. Она испытала абсолютно неуместное, сокрушительное, выбивающее землю из-под ног облегчение, увидев Тая у Восточных башень. Одни Боги знали, о чём они говорили с Его Величеством Аирдалем, но наследный принц вернулся с подписанным миром.  С той поры всё изменилось, хотя даже листья не успели опасть. За один месяц Тисс из боевого мага стала фрейлиной, из фрейлины — пленницей, из пленницы — помощницей посла. Боги перебрасывали её, как мячик, и Тисс покорно принимала их волю: она была полезна Эсшаю, полезна Королю, и пусть лишь потому что удобно подвернулась под руку — способная, неглупая. А потом Боги толкнули Тисс к нему.  — Мне не доставало тебя.  Тисс откинулась на спинку стула, давя в себе всплеск радости, который тут же перехлестнулся едким жжением в груди. Полмесяца он провёл в разъездах, а ещё полмесяца после возвращения всё, что у них было, — лишь украдкой сорванные поцелуи за дверьми его кабинета. К ней, как это было по обыкновению, не приходила служанка из его крыла, чтобы шепнуть, что Его Высочество желает видеть её вечером. А явиться в покои Тисс он, естественно, не мог.  — Ты не звал.  Она получала записки, которые сворачивались пеплом вскоре после прочтения. И пока Тисс наблюдала, как выведенные его рукою строчки тают в огне, сердце её тяжёло стучало, щёки горели. А она уже ждала следующую. — Ты вольна приходить, когда захочешь.  То есть полмесяца она… ждала, а он говорил, что Тисс могла прийти сама. Как она должна была узнать об этом? Догадаться? Тисс бросила на него злобный взгляд. Тай выдержал его, ответив упрямым, опасным блеском в глазах. Выжидал. Одним словом — имперец. Внутри снова завыли затихшие было стыд и злоба. Чародейка протяжно выдохнула, сжимая губы, — нельзя, нельзя было сейчас давать волю вспыхнувшим чувствам. Но внутри уже клубилось, тяжело набухало.  Сама, сама, сама.  Она должна была — она могла — сама приходить к нему. Подставляться. Давать. Давиться гордостью, забывать об убитых родителях, не вспоминать навечно застывшего лица Фенуэль под серым покрывалом. Позволять раздевать себя, раздевать его, впускать его язык в свой рот.  Раздвигать перед ним ноги, принимать его — податливо и влажно. Хрипнуть от стонов, плавиться и сгорать в его руках — на нём. Тонуть в горячей, липкой, сладкой, грязной похоти. И просить ещё.  Для Тая она тоже была — своеобразно способной, удобно подвернувшейся: недурна собой, магичка, эсшайка. Его чисто мужское желание распробовать экзотику, пометить её собой Тисс понимала. И из этого она могла извлечь много пользы — для себя, для Эсшая. Но Тисс воротило от того, как её тело шло к нему: жаждущее, напряжённое, как у самки в течке. Вся её выкристаллизовавшаяся ненависть растворялась в нескольких каплях постыдного вожделения. Тисс воротило от себя. Она отрывисто поднялась.  — Когда захочу? — Тень скользнула по столу, когда Тисс направилась к нему. Остановилась, потянувшись к завязкам на платье. Между ног затяжелело. — А если ты будешь занят? Она поставила одно колено на край стула, опёрлась руками о подлокотники, наблюдая за его лицом, нависая над ним. Тисс не различала границ зрачков и радужек в его глазах.  — А если ты не сможешь? — выдохнула прямо в губы. Чародейка осела на него одним движением. На её спину тут же опустились его ладони.  — Всегда смогу, Тисс. — Глухо и низко, с нажимом. По бёдрам прошлась дрожь.  Тисс видела отражение собственной похоти в его глазах, чувствовала, как дыхание сбивается в повисшей тишине, как он твердеет. Чародейка повела бёдрами — Тай крепче сжал её бока, но не двинулся навстречу. Она должна была быть первой. Тисс оскалилась. Если она измарает его белоснежный камзол, то будет лишь рада.  Она поцеловала его — сразу открыто и жадно. Быстро отстранилась. В глазах Тая пылали отблески свечей, на губах алела размазанная помада. В полумраке она казалась темнее — почти как кровь. И тогда он ответил: коснулся её губ и заскользил руками по телу — медленно, задерживаясь на каждом участке кожи. Она успевала прочувствовать силу каждого движения, давление его кожи о её. Тай оторвался от её рта, припадая к шее, — Тисс сама откинула голову назад, открываясь, и сжала бёдра. Подавлять желание двигать ими, прижиматься, тереться было больше невыносимо. Тисс снова качнулась навстречу — на этот раз сильнее.   Его резкий выдох, её стон. Тай сжал её руками, и мир уплыл куда-то вниз — он поднялся вместе с ней. Тисс обвила его ногами и, пока он нёс её, не прекращала целовать, цеплять зубами и тут же зализывать его кожу везде, до куда могла дотянуться. Там, где сжимались его пальцы, всё немело.  Тай опустил её на простыни. Стоило спине соприкоснуться с их чистой прохладой, как жадный запал словно потух. Тисс не сразу расцепила ноги и руки, когда он отстранился от неё, чтобы снять камзол. Чародейка наблюдала, как из-под холодно-белой ткани проступала его кожа — бледная, как лунный свет на мраморе. Потом исчезла нижняя рубашка. Штаны… Когда кровать прогнулась под ним, а сам он приник к Тисс с долгим поцелуем, простыни уже не были такими холодными.  Он целовал её мягко, невесомо, затирая следы от губ горячими пальцами, и кожа под ними вспыхивала. Она потянулась к нему, хотела, снова распаляясь, — больше, глубже, захлебнуться — но он не дал. Слегка надавил на плечи, вынуждая лечь. Спустился с лица на шею, с шеи на грудь. Один сосок, второй — её частые вздохи сорвались на стоны. Дальше плоский живот, трогательно выпирающая косточка, родинка — он говорил, что там у неё была родинка… Волна облегчения прошлась по её телу, когда Тай коснулся её там. Пальцы Тисс не могли дать ей и долю того, что творили его руки и язык. Торопливая, будто украденная ласка, которую она позволяла себе, пока на полу догорали пентакли, не могла стравить желание. Её желание теперь выходило только через него.   Занавеси над пологом кровати едва колыхались — от сквозняка ведь? — и Тисс терялась в них. Пространство поплыло, сдвинулось — осталось лишь влажное, жгучее, распростёртое удовольствие.  Её, конечно, не хватило надолго. Когда ласкавшая её грудь рука спустилась ниже, нажала над лоном, Тисс закончилась. Растворилась. Контуры её тела стёрлись: плывущее занавеси, влага на простынях, тёплый, напитавшийся ими воздух, он — теперь она ощущала всё это, будто сомкнувшуюся вокруг воду.  Она увидела — или почувствовала? — как он оказался совсем близко, поцеловал тягуче. Узнала собственный вкус на его губах.  Как же упоительно. Как же она отвратительна.  Тай подхватил её ногу — горячие губы скользнули по коленке. Он уже сжимал голень, готовясь закинуть её себе на плечо, когда Тисс вырвалась. Отрывисто мазнула ртом по его губам и перевернулась на непослушных, дрожащих руках. Простыни были ослепительно белыми. Тисс вжалась в них грудью, утопая в шёлке, выгибая спину в немом приглашении. Подставляясь. Веки сомкнулись так крепко, что в черноте вспыхнули багровые пятна.  Она хотела не смотреть, не видеть.  Мгновение, тягучее, как стекающий мёд, Тисс не чувствовала ничего. Внутри подало голосок ненасытное раздражение, но тут же рассыпалось, стоило его пальцам коснуться её снова. Он провёл ими вдоль складок — мимолётно, мало, мало. Даром что размякшая, загнанная, не отошедшая от пика, Тисс заскулила, подаваясь назад.  Ну же!.. Она бы просила, если бы у неё не заплетался язык.  Тай вошёл. Как из-под воды, до Тисс донёсся долгий двузвучный стон. Чувство обезоруживающей, вездесущей, потребной полноты хлынуло от места, где в ней начиналось его тело, затопило бёдра, живот — и дальше, просочилось в грудь — и дальше, сжало горло — и дальше, накрыло с головой. Он двигался часто, размашисто, мягкой хваткой ладоней на талии подтягивая её навстречу каждому толчку. Перед глазами пульсировало ало-золотое.  Плавный, мягкий, но странный переход смял форму пространства: Тисс не сразу поняла, что стояла на коленях, поддерживаемая его руками. Позади была опора его тела. Тай не останавливался. Голова запрокинулась сама, и в смутном проблеске сознания она успела заметить, как над ними всё ещё колыхались занавеси — белые, невесомые, будто пар. — Тисс… — Мягкое, светлое имя. Имя-выдох, слившееся со стоном. Ей, наверное, показалось.  Ладонь на щеке. Аккуратное, но настойчивое давление, поворот головы. Её встретил прямой, чёрный, сфокусированный на её лице взгляд.  — Тисс. — Ей не показалось: это он звал её.  Она цеплялась за его руку и за глаза темнее ночи — вопросы и мысли были неуловимы, утекали от неё быстрее, чем Тисс успевала осознать их. Она не понимала, задыхалась в ускорившемся ритме. Очередное движение пробрало её — до нутра, до упора, и губы разомкнулись в стоне. Тай припал к ним, замерев на пике глубины, впитывал её дрожь и голос, снова касаясь Тисс между ног. Несколько мгновений — и фрагменты сознания, потоки ощущений исчезли, алая пульсация взорвалась, затмевая чёрные глаза перед её собственными, а потом засияла белизной. Она пропала в ней. Тисс поняла, что лежит, накрытая одеялом. Перед глазами неровно и часто шевелилась тревожимая дыханием прядь волос, между бёдер чувствовалась влага. По простыням голым пятном растянулась пустота. Тисс приподнялась на локте, смаргивая пелену перед глазами, оглядываясь. Где?.. Тай возник из полумрака за ширмой. На нём уже были штаны и лёгкая рубашка, волосы чуть взлохмачены. В руках он держал что-то объёмное, зелёное — Тисс щурилась, рассеянно наблюдая за его приближением. Подойдя к кровати, Тай опустился перед ней. Пальцы, всё ещё пахнущие её кожей, смахнули со лба мешавшую прядку. Чародейка смотрела на его лицо, и острое, вырезанное в чувстве реальности опустошение заживало, затягивалось. Тай внимательно вгляделся в неё и, словно что-то решив, заговорил: — Утра я не дождусь, Тисс. — Его губы тронула лёгкая улыбка, но глаза оставались серьёзными. — Я хочу преподнести тебе подарок.  Лишь теперь Тисс увидела то, что он принёс с собой: с бархатной подушки на неё алмазной россыпью сверкнули звёзды — не те, что украшали флаги её родины, не фантазия ювелира. Комплект из серёг, колье, браслета и кольца — звёзды с герба его Дома.  Тай продолжил — мягко, но собранно: — Траур закончился. — В его обычно уверенном голосе промелькнула… заминка? — Я хотел бы объявить тебя своей фавориткой. Но решение за тобой.  Бархатная подушка опустилась на кровать, звёзды покачнулись.  — Они в любом случае твои.  Тисс закрыла глаза. Где-то на границе сознания уже выстраивались выбор, последствия, возможности, опасности, допущения — громоздились абстракцией, не затрагивая сердца. Тисс знала, что это лишь до поры: уже завтра придёт понимание. Завтра придётся выбирать. А сегодня — только пустота, выжженная усталостью, и язык, который всё равно не скажет того, что нужно. Не размыкая век, Тисс наощупь потянулась вперёд, обхватила его за плечи — как плющ, цепляющийся за скалу. Он позволил утянуть себя, опустился рядом, отодвинув подушку с драгоценностями. Тисс вытянулась вдоль его тела и прижалась к груди, пряча лицо, пока Тай поправлял одеяло. Вокруг сомкнулись тепло и темнота — густые, на миг поглотившие даже отсветы звёзд. Завтра Тисс будет выбирать — для своей родины? для себя? — а сейчас ей оставалось засыпать в кольце его рук.