”Скайримский Алхимик”

Хотя мои предположения о действиях двемеров оставались зыбкими, картина мира, связанная с ними, ещё не рухнула окончательно. Пытки фалмеров, затяжная война и прочие ужасы не могли исчезнуть по мановению руки, и, чтобы укрепить свои доводы, я обратился к собственным людям с вопросом: — Что такое тональная магия? Помню, вы говорили, что боитесь спускаться в руины, потому что всё здесь пропитано ею. Присев перед Колсельмо, я вновь предстал в образе всезнайки, чьи уши ловили каждый шорох. Ответа не последовало: вместо этого люди задумались, переглянулись и затеяли спор. — Я никогда не разбиралась в магии звуков, — начала Альмвас, что не переставала искать способов сбежать — Но если бы я могла творить заклинания голосом, а не руками, возможно, мы бы выбрались. — Без маны она чувствовала себя беспомощной, и её голос дрожал от отчаяния. — Ты ошибаешься, — возразила Милебо, покачав головой. — Таумвокализм, как по мне, не имеет ничего общего с тональной магией. Изменять мир песней, как бард, звучит заманчиво, но я в это не верю. — Имперец, а глуп, как норд, — фыркнула эльфийка. — Ту’ум ведь тоже меняет мир и произносится голосом. Чем это не тональная магия? — Ту’ум — это язык драконов, совсем другое, — Милебо прислонился к стене, скрестив руки. — Его так сложно освоить, что целые годы уходят на уединение и постижение этой силы. Тональная магия не даётся легко. — Всё это лишь разновидности, — вмешался Колсельмо, прерывая спор, словно учитель, разнимающий расшалившихся учеников. Его научный пыл перевешивал страхи, и я с интересом внимал. — Это разные способы применения, каждый с собственной глубиной воздействия на мир. Главное — использование звуков в определённом тоне при помощи искусственного инструмента или голоса. И дальше уже мелочи, которые могут изменить силу этой магии: язык, на котором ты это произносишь, способ проводить магию и знания Аурбиса, возможно и другие аспекты, которые в полной мере понимают именно Таумвокалисты. Тональная магия — слишком точна и не имеет шероховатостей. — Но ведь тот Ка… — Альмвас осеклась, замолчав от внезапного испуга. Даже Милебо, бард, дёрнулся, бросив на неё странный взгляд. Спор угас, и воцарилась тишина. Никто не стал пояснять, но мне хватило услышанного. С лёгкой неуверенностью я оставил им еды, велел отдыхать, а сам устроился среди двемерских руин, окружённый гудением механизмов. «Машины работают в строгом ритме: низкий гул на малых колебаниях сменяется резким всплеском уже на высоких, когда пар вырывается из клапанов. Это тональная последовательность, которую можно воспроизвести». Я глубоко вдохнул, ощущая, как сырой воздух пещеры наполняет лёгкие. Мой голос, грубый и хриплый, привыкший к фалмерским воплям, был далёк от мелодии. Сжав гортань, попытался издать низкий тон — нечто среднее между рыком и гудением. Звук вышел рваным, диссонирующим, больше похожим на хрип злокрыса, чем на гармоничную вибрацию. Пещера откликнулась эхом, но оно было хаотичным, лишённым резонанса, который исходил от машины. — Проклятье. «Если обобщить их слова: тоны должны быть идеальными, безупречными, чтобы войти в резонанс с Аурбисом. Мой голос не попадает даже близко». Я сосредоточился на следующем звуке — высоком свисте пара. Напрягая связки, пытался выдать чистый тон, но вместо этого раздался сиплый визг, от которого заложило уши. Можно было подумать, что магия вообще не для мужчин-фалмеров, но… Разжигатель войны, которого я одолел, ведь владел ею. Чем я хуже? — Намира, забери меня, — выдохнул я, чувствуя, как саднит горло. Я был близок, но без точной настройки голоса, без умения петь, мои попытки оставались тщетными. — А в чём, собственно, проблема? У меня же есть бард… Но сначала им нужно было дать отдых. Я поел, поспал и, пока рабы привыкали жить втроём, занялся обустройством загона для пауков. Расчистил пол от обломков, утрамбовал землю, чтобы арахниды не застревали лапами. В углах сложил кучи влажного мха, пропитанного грибным соком, — пауки любят такие гнёзда для кладок. Хитиновые прутья, собранные из отходов корусов, вкопал в стены, создав каркас для паутины. В центре установил плоский камень, на который поставил миску с водой и остатки злокрысов для корма. Трубы вдоль стен заткнул мхом, чтобы заглушить шум пара, раздражавший пауков. Закончив, я втер в кожу феромонную мазь и проверил, подчиняются ли твари. Они тут же подняли лапы, подтверждая мою власть. Загон был готов для дрессировки и новых вылазок. За этим умиротворяющим занятием меня застал Жвалокрыс. — Ты весь в паутине, — добродушно хмыкнул Жвалокрыс, пока я отдирал липкую гадость с хитина и кожи. Честно, ухаживать за пауками не так страшно, как избавляться от этой мерзости. — Хорошо, что в детстве я не возился с арахнидами, — буркнул я. — Меня бы уже раз десять придушило. — Напротив, ты мучаешься, потому что не учился, — возразил он. — Пойдём, проверим мой новый лук, заодно покажу, как избегать этой дряни. Я задумался. Обязанностей по охоте у меня больше не было, и я мог сосредоточиться на подготовке к вылазкам. Но раз учитель звал и обещал поделиться хитростью, отказываться не хотелось. Мы принялись искать паучьи кладки — в неизведанных уголках двемерских руин их было предостаточно. Там, между делом от проверки лука морозной стужи, Жвалокрыс открыл мне любопытную истину: — Паутина не зря не использовалась для ловли вражеских фалмеров в бою, — начал он, вспарывая подстреленного паука. — Они смазывали доспехи маслом, которое выделяют лапы этих тварей. Это хитрое вещество нейтрализует липкость нитей, но не портит их прочность. Такое же средство применяют рабочие на фермах, чтобы не прилипать каждую секунду. Смазав ступни, он уверенно прошёлся по паутине, не прилипая. Словами не передать, сколько возможностей открывало это знание. «А я всё гадал, как смастерить тетиву из паучьего шёлка или хотя бы верёвку, к которой не липнут руки». Охота стала поводом разговориться и обсудить дела племени: как оно живёт, какие трудности одолевают охотников и молодняк. В общем, всё то, что не касалось ведьм. — Несколько следопытов угодили в ловушки эльфийских руин, — поделился Жвалокрыс. — Кто-то лишился ног, кто-то погиб на месте. Различить их по звукам почти невозможно. — Его слова, как всегда, клонились к знакомой теме. Не понять намёка или не разделить его взглядов было трудно. Я и сам не раз сталкивался с подобным, собирая материалы, особенно грибы. Они часто выглядели одинаково, были схожи на ощупь, а пробовать всё на вкус означало впустую тратить ресурсы. Нам не хватало зрения. Составлять карты, вести отряд, сортировать ингредиенты, отделяя яды от зелий, разведывать поверхность — с глазами всё это было проще. Спорить с этим не имело смысла. О рабочей силе и говорить нечего. Их зрение позволяло решать задачи, недоступные нам: различать тонкости двемерских механизмов, ориентироваться в освещённых пространствах и, главное, читать письмена. Фалмеры давно научились справляться с этим, используя рабов. Вот только задача добывать невольников легла на мои плечи. А ради этого нужны были набеги на поселения. «Ещё с войны фалмеров я уяснил, что любые идеалы равенства и свободы — анахронизм, неуместный в этом мире. Население этого мира сокращается на треть при каждом удобном случае, так что выйти из этой системы, окружить себя учёными, поддерживать развитие хотя бы пару веков без потерь — почти невозможно. Потому рабочую силу заменяет рабство. Общества, отвергавшие его, проигрывали в ресурсах и выживаемости, уступая тем, кто принимал суровую реальность». Я вернулся с охоты, где Жвалокрыс опробовал свой новый лук, способный сковать любую цель льдом, и осмотрел фалмеров. «Все они могли готовиться к захвату территорий Чёрного Предела, учиться бою, но после вражеского набега не хватало даже рабочих рук». — Спасибо за ценный урок, — обратился я к учителю. — Возможно, я найду паукам более полезное применение. И все же найди выход с рабами. Попрощавшись, я вернулся в свои хоромы и зашёл в комнату рабов. Они казались отдохнувшими, но всё ещё подавленными. Впрочем, сейчас мне требовалось лишь одно. — Милебо, выходи и следуй за мной, — произнёс я. Впервые с их прибытия рабы куда-то перемещались, и они тут же напряглись, зашептались. Милебо сжался, словно жизнь покинула его, так что пришлось успокоить: — Мне нужна только твоя помощь. Я нетерпеливо махнул рукой. Когда Милебо вышел, он осторожно спросил: — Помощь… в чём? — Научи меня правильно говорить и издавать звуки… хочу петь, — выпалил я, стараясь звучать искренне. Милебо замер, будто его разум перезагрузился. Зная, что рабы неохотно делятся секретами, я не стал упоминать магию звуков — это могло их насторожить. Но солгать? Это я умел. — Я ищу самку, — пришлось понизить голос, чтобы звучать убедительней. — У нас принято привлекать их красивыми звуками, пением. Поможешь — станешь моим любимцем. Учитывая, что они видели во мне что-то вроде говорящего зверя, Милебо с лёгкостью проглотил эту чушь, особенно когда я упомянул «любимчика». Больше еды, меньше цепей — я мог обещать что угодно, а моё созвездие, похоже, смягчало их отвращение ко мне. — Хорошо, — кивнул он. Взволнованно оглядевшись, он указал на место поудобнее и попросил сесть напротив. — Хорошо, мой… э-э, ученик. Если хочешь завораживать звуками самок, предстоит серьёзная работа. Пение — целая искусство, которое мы, люди отточили до великолепия. А профессия барда требует контроля над телом, дыханием и душой, так что понимаю твои чувства и желание найти... Ладно, начнём с азов. Сядь прямо, расправь плечи, подбородок слегка приподними. Он сдался от впарывания чуши, заметив, что мне неинтересно, и сосредоточился. — Первое, что нужно усвоить, — начал Милебо, — это дыхание. Без правильной системы у тебя будет сильная отдышка. Дыши диафрагмой, не грудью. Вот сюда, — он указал на область ниже рёбер. — Положи руку на живот. Вдохни, чтобы живот надулся, а грудь почти не двигалась. Выдохни медленно, будто выпускаешь воздух через соломинку. Контролируй поток. Я сделал несколько вдохов, ощущая, как живот расширяется. Милебо кивнул, но тут же поправил: — Не напрягай шею! Ты не валун поднимаешь. Дыхание должно быть плавным, естественным. Он заставил отрабатывать упражнения, из-за которых вскоре закружилась голова. — Это воздух. Привыкнешь, у всех по началу такая реакция. Теперь добавим звук… Я никогда не учился пению, и, будучи тупорогим фалмером, понял, что это действительно сложно. До настоящего пения было далеко — мы не дошли даже до дикции, начав с работы горлом. На это ушло несколько дней. За это время другие рабы узнали, чем занимается Милебо. Среди людей, медленно теряющих рассудок без солнца, даже начали вспыхивать краткие конфликты. Альмвас злилась на барда, обвиняя его в предательстве за сотрудничество со мной и стремление стать «любимчиком». Но её слова звучали лицемерно: она сама выполняла мои приказы и читала мне книги. Правда постоянная утечка маны изнуряла Альмвас, и вскоре её одолели мигрени и хроническая усталость. Вид измождённой, больной дамы, бросающей на Милебо обвиняющие взгляды, заставил его почувствовать вину. Он отчаянно хотел выжить, но всё больше ощущал себя предателем из-за сотрудничества со мной. Стоит признать, все трое с каждым днём выглядели хуже. Они теряли вес, и если данмерка с имперцем молчали, скрывая жалобы, то привыкший к роскоши альтмер Колсельмо был совершенно подавлен. Бездействие угнетало его разум, и он нашёл отдушину в изучении фалмеров. Страх уступил место любопытству: Колсельмо стремился понять нашу разумность. На вторую неделю я показал ему ритуалы ведьм, и он, разбирая их, указывал на ошибки и предлагал улучшения, сосредоточившись на одном ключевом недостатке. — Их понимание даэдрического языка и алфавита крайне слабое, — заметил он. — Любой обряд, связанный с колдовством, целиком опирается на этот язык. — И много они теряют, не зная его? — Ну... Ведьмы выбираются из своей связи с Обливионом, так что они могут и не знать язык, но это значит не брать в учет треть всей силы Обливиона. — Сможешь обучить их? — спросил я. Он заколебался, опасаясь, что эти знания обернутся против людей и Маркарта. В затхлых, сырых пещерах, на второй неделе заточения, держать язык за зубами было нелегко. — Знаешь, скоро ты почувствуешь себя как Альмвас, — сказал я, мой голос, уже чёткий и понятный, заставил его сжаться. — Голова расколется, настроение угаснет. Я не хочу этого, давать тебе яд неприятно, хоть и вижу необходимость для выживания племени. Но что, если уменьшить дозу? Чтобы тебе стало легче? — …Правда? — выдохнул он. — Ты будешь учить ведьм, — продолжил я. — Они сумеют определить уровень твоей маны и обезопаситься, а так же накажут за любое нападение. Поднять восстание — худшее, что ты можешь сделать. Но если докажешь пользу перед шаманами, твоя жизнь станет проще. Взамен обещаю не вести отряды на Маркарт. Страх… именно в таких условиях проверяется верность королю или личный комфорт. Придворный маг, как и многие бы на его месте, выбрал последнее, согласившись обучать ведьм даэдрическому языку. Примерно через месяц пленники стали привыкать к рутине, пусть их психологическое состояние и ухудшалось из-за постоянного стресса, изоляции и давления со стороны фалмеров. Они делали всё, чтобы выжить, и проявляли ко мне всё больше лояльности. Я, в отличие от других фалмеров никогда не кричал, не угрожал, обещал лишь блага. Созвездие Любовника, похоже, усиливало их доверие. Я лишь к тому, что они делали все, чтобы помогать мне. За это время стало ясно: фалмеры обладают природным талантом к речевым навыкам — артикуляции, дикции, выразительности. Наш острый слух позволял точно улавливать нужное звучание, а Милебо даже поражался, как быстро я совершенствовал чёткость речи. Каждый звук, слог и интонация становились всё более отточенными. Укрепив мышцы гортани, языка и губ, мы перешли к главной цели — пению. Милебо учил расширять вокальный диапазон, чтобы уверенно брать высокие и низкие ноты, показывая простые мелодии. Это оказалось сложнее, чем я думал: нужно было не только попадать в ноты, но и управлять связками, удерживая стабильный тон без дрожи. Каждый звук требовал точной координации дыхания и напряжения, что было непривычно для моего грубого, привыкшего к воплям голоса. Ещё месяц ушёл на оттачивание мастерства. Я практиковался ежедневно, добиваясь плавных переходов между тонами и устойчивого звучания. Постепенно голос стал гибким, а тонаж — управляемым, без хрипов и срывов, в пределах, которые я мог контролировать. Это был лишь первый шаг к тональной магии, но я уже мог воспроизводить нужные тона. — Кажется, вот так, — устроившись на том же месте, где началось обучение, я выпил зелье для усиления слуха, приложил пальцы к горлу и попытался повторить тона механизмов. — А… а… А… а-а… А-а-А. Ритм, последовательность, точность — сами руины подсказывали, как добиться успеха. Я не был мастером таумвокализма и не вникал в суть, но прямолинейная магия сделала то, на что была расчитана. Кожа мгновенно огрубела, а попытавшись встать и что-то сделать, я понял, что прочность тела возросла. — Эта последовательность звуков укрепляет объект? — проверив это, ударившись об угол, приложив руку к горячей трубе и проведя кинжалом по ладони, я убедился: звуки, что издавали окружающие машины, усиливали двемерский комплекс. — Три минуты… и эффект пропал. Но теперь я знаю, какой силой могут овладеть фалмеры без колдовства. Это можно было сравнить разве что с блужданием во тьме, во время которого мне наконец подсветили фонариком правильное направление. Но без наставника, способного углубить эти знания и подтолкнуть к цели, освоение тональной магии могло растянуться на годы, века или даже тысячелетия. Кто его знает какие тонкости имела эта бурда, и нормально ли вообще использовать её вот таким образом? Я не стал медлить, опасаясь свернуть не туда. Встретившись с окончательно измождёнными невольниками, я задал им важный вопрос: — Кто из вас жаждет свободы? Я имею в виду — вернуться на поверхность. Альмвас, мучающаяся от головной боли, Милебо, теряющий рассудок от изоляции, и Колсельмо, цепляющийся за малейшую надежду, разом подняли на меня глаза. — Прошу… отпусти меня, — не прошло и секунды, как Альмвас рухнула на колени и подползла к моим ногам. — Я не вынесу этого места. Голова раскалывается от нехватки маны, мне кажется, я умираю… ха-ха-ха… — её смех дрожал от отчаяния. — А есть какие–то условия? — насторожился Милебо. — Я освобожу только одного, — постарался звучать искренне. — Остальные увидят солнце, если будут помогать. Человек, которого я выведу наружу, должен будет исполнить одну задачу — найти ближайшего таумвокалиста или любого знатока тональной магии. Они замерли, погрузившись в раздумья. Альмвас, потеряв искру надежды, опустила голову. Милебо и Колсельмо зашептались, их голоса дрожали от недоверия. — Я готов на всё, чтобы выбраться, но пойти на такое, — бросил Милебо, уже не боясь говорить при мне. — Я не до конца ему верю, но есть причина по которой я не могу принять это условие, — вздохнул Колсельмо. — Как маг, я не могу смотреть на муки Альмвас. Её боль мне слишком понятна. Из остатков этики я готов отпустить её. К тому же я не знаю, где искать мастеров тональной магии. — Каджит, — вдруг произнесла Альмвас. — Тот, кто нас нанял, — сумеречный певец, жрец, что силой голоса и звуков отгоняет тьму Обливиона. — Альмвас, он же в небольшом поселении, — встрепенулся Милебо. — Если фалмеры решат его забрать… — Мне плевать! — её голос, полный отчаяния, стал резким. — Наплевать на этих людей и их глупых детей! Я лично отведу тебя, фалмер. Он недалеко. Только дай мне увидеть свет! Я выпрямился, положив руку на плечо измученной данмерки, и кивнул. — Так и быть.