”Скайримский Алхимик”

С новыми познаниями в алхимии вырастить несколько крупных источников света оказалось проще, чем я ожидал. Грибы росли с поразительной скоростью, словно бамбук, прибавляя по полметра в сутки. Пока их ещё можно было переносить, мы принялись распределять их по ключевым участкам пещеры. Часть разместили в моём доме, часть — у рабов, которые были изрядно поражены таким подарком. Оставшиеся грибы ведьмы аккуратно раскладывали на своих рабочих местах. После тусклых «ламп», что едва разгоняли мрак, новые светящиеся грибы, становившиеся ярче с каждым днём, принесли всем небывалую радость. Я заметил, как обитатели пещеры оживились, стали бодрее и перестали так часто дремать. Было приятно создать нечто, казалось бы, бесполезное для меня, но жизненно важное для других. Тогда же я решил посвятить больше времени каджиту. Но даже когда освещение позволяло ему расслабиться, он всё равно оставался настороже, нервно вздымая хвост при каждой нашей встрече. Дар’Шадр, вероятно, был самым стойким существом, когда-либо ступавшим в эти пещеры. Он смотрел мне прямо в глаза без тени страха, готовый обсуждать любые темы, но с единственной целью — бросить вызов непроглядной тьме. — Твоя смелость — это следствие испытаний предельцев? — мне было любопытно, откуда в нём такая непревзойдённая отвага, которую невозможно не уважать. — Свет Азуры, маленькая слепая мышь. Я живу, чтобы вернуть его в этот мир, — мы нередко сидели и просто беседовали, но все разговоры неизбежно сводились к его вере и лунному сиянию. Сумеречные певцы черпали силы для своих песнопений в этом свете, обращаясь к Джоуде и Джоуну с мольбами о благословении и мощи. Осмысливая привязанность этих созданий к луне, я начал понимать, почему они позже присоединятся к Доминиону, благодаря их за причастность к возвращению лун. Удивительно, однако, что они не считали себя профессиональными музыкантами. Их тонкий слух позволял им осознавать, насколько искусно звучат их песни, но никто не стремился совершенствоваться с той же страстью, что я вкладывал в свои занятия. Тем не менее эти беседы помогали мне постигать суть тональной архитектуры, и я не сетовал на их равнодушие к мастерству. — А вот предположим, что у двемеров действительно есть разгадка этого вопроса, — после долгих разговоров мне пришла идея, как завоевать доверие каджита. — Как можно использовать их знания, чтобы вернуть объект на небо? Сомневаюсь, что у людей больше шансов узнать об этом, чем у нас. — Зачем тебе размышлять о концепциях, которые тебя не касаются? — усмехнулся Дар’Шадр. — Потому что я не хочу, чтобы Намира опустошила мою душу, — я едва сдержался, чтобы ответ не прозвучал слишком очевидно. — Вы, каджиты, думаете, что Госпожа Разложения охотится только за вами? Но мы все живём под её влиянием: ведьмы молятся ей, принося в жертву жизни. Меня такая судьба не устраивает. Пушистый собеседник задумался. Из этого каджита можно было вытянуть многое, но не тайны их магии, и этот диалог казался единственным безболезненным способом добиться своего. — Теоретически, — произнёс он, помедлив, — нужно найти устройство для чтения неба, активировать его и расшифровать полученные сведения. Проблема в том, что никто не знает, как с ними работать. Лишь самые отчаянные откликнулись на моё задание — не за золото, а за шанс стать героями. — Хм, в этой части пещеры есть лишь склады, жилые помещения и рабочие места. Для ваших замыслов придётся спускаться глубже… но нас оттуда вытеснили. По моим скромным предположениям, теперь там обитают вампиры. — Неприятная новость, — каджит нахмурился, погружаясь в размышления. Я же не отступал, продолжая убеждать. — Мы отчаянно хотим вернуть дом, что кормил нас и давал средства к существованию. Ведьмы говорят, там царило настоящее изобилие, и, потеряв его, мы вынуждены подниматься на поверхность. Но если бы кто-то помог одолеть врага, мы бы вновь получили доступ к тем местам — и к двемерским руинам, что там скрыты. Каджит всё понял. Он не был глупцом, но именно поэтому его терзали сомнения. Дар’Шадр разрывался, пытаясь принять верное решение, и я в очередной раз порадовался своему умению располагать к себе собеседников. Кивнув, он наконец произнёс: — Ты привёл убедительные доводы, как разумный, с которым можно иметь дело. Даже с предельцами я не добивался такого успеха. Я попробую тебе помочь. — Тогда я сейчас же освобожу тебе руки и хвост, — я довольно шагнул ближе и услышал удивлённый мявк. Каджит явно не ожидал, что вновь сможет размять запястья, а его драгоценный хвост — самая важная часть тела — снова будет свободно болтаться, как ему вздумается. — Но учти, мои когти лишь чуть уступают твоим, а с тональной архитектурой я без труда дам тебе отпор. Каджит сравнил наши когти и неохотно признал, что мои «уродливые», как он выразился, пальцы и правда годятся для разрывания плоти, представляя не меньшую угрозу, чем его собственные. — С чего начнём? — Каджит опустился на мягкую шкуру, расстеленную на каменном полу, и его чуткие уши уловили приглушённый рокот двемерских механизмов, доносящийся из глубин пещеры. — Хм, стоит раскрыть перед тобой основы. Есть три способа усилить свои слова. Первый — говорить на правильном языке. Мне хватает общения с Азурой, а драконы используют своё наречие, но это самый сложный путь из всех. Ещё можно выучить древний эльфийский язык, чьи слова несут в себе суть магии. Второй — использовать тональные вибрации по строгой математике, как делают двемеры. Я, как уже говорил, пою не лучшим образом. И последний — укрепить магические способности через усиление души, для чего и нужны испытания Даэдра. Попробуй повторить за мной, и не переживай, если выйдет плохо — ты пока не так подготовлен, как я. Я сосредоточился, напряжённо вслушиваясь, как каджит прокашлялся, настраивая голосовые связки. — Тени в ночь зовут покой, — его слова прозвучали так же чарующе и умиротворяюще, как при нашей первой встрече. Тогда их воздействие едва не усыпило меня, заставив потерять сознание… но теперь они не обрели прежней силы. — Это слова успокоения, столь мощные, что погружают в сон. Некоторые особо одаренные уже в детстве могут петь эту песню, и у кого–то получается случайно погрузить в сон десятки людей. Чтобы их произнести, ты сам должен излучать полное спокойствие, ведь таумвокалисты черпают силу из своих эмоций. Произнести их в нужной тональности, однако, оказалось не так уж сложно. Только теперь я заметил, что каджит сильно искажает вибрации голоса, сбиваясь с верного тона. Если каждое слово требует своего оттенка, то он, похоже, половину букв в каждом слове произносит неверно. — Но есть ещё кое-что, что должен понимать таумвокалист, — каджит прервал мой настрой, и я невольно нахмурился. В тот же миг он полоснул по воздуху острыми когтями, и я еле успел увернуться. Каджит ехидно ухмыльнулся, заметив моё раздражение. — Каждый может настроиться на нужные эмоции в тишине. Но истинный таумвокалист должен пройти через огонь испытаний и боевой опыт, чтобы сохранить контроль над чувствами, когда его пытаются убить. Иначе не ты выбираешь, какую песнь исполнить, а твои эмоции решают за тебя. — Хочешь сказать, что напал на меня из добрых побуждений? — я скептически выставил когти. — А как ещё ввести тебя в нужное состояние? — парировал он. — Я сражался с тобой даже после того, как ты ворвался в мой дом и на моих глазах убил того, кто выполнял для меня жизненно важное задание. — Я не собираюсь извиняться за тот случай, — во мне закипело раздражение, и всё спокойствие улетучилось. — Мы не друзья, — каджит равнодушно пожал плечами. — Дар’Шадру не нужны твои извинения. Но и вампирам, с которыми ты хочешь скрестить клинки, плевать на твои чувства, слепая мышь. Внезапно он рванулся вперёд. Пригнувшись, каджит метнулся влево, полоснув когтями по моему плечу. Не успел я отступить, как он крутнулся на пятках, хлестнул хвостом, целясь обхватить мою ногу, и тут же прыгнул снова, нацелив когти в грудь. Я отшатнулся, уклоняясь. Он уже кувыркнулся назад, приземлился на руки и, оттолкнувшись, бросился ко мне, вытянув лапу, чтобы схватить за запястье. Его движения были молниеносными: каждый выпад, поворот и прыжок сливались в непрерывный танец, словно он был не магом, а прирождённым ассасином. Чтобы угомонить эту коварную кошку, нужна была не мята, а песнь. Кашлянув, я попытался точнее воспроизвести мелодию, пусть даже язык был неподходящим, а сила моей души оставляла желать лучшего. «Спокойствие… злокрысы не раз прыгали на меня в желании сожрать, нужно слышать каждый его шаг». Поворот ступней, свист когтей, рассекающих воздух, — только глубокое понимание противника начало меня уравновешивать. И лишь когда я вложил питающие меня чувства в слова, пространство задрожало от резонанса, в который я вошёл с окружающим миром. Это заставило каджита замедлиться. Он качнулся в сторону, будто поддаваясь чарам Морфея, но быстро встряхнулся, возвращая ясность взгляду. — Пора-зительно, — промурлыкал он, зевая. — Ты учишься быстрее наших котят, хотя сила твоей песни пока слабовата. Душонка, знаешь ли, мелковата. В чём же крылась разница с моим прежним подходом? Мычание простых тонов не позволяло передать суть эмоций, а значит, высвободить мощь души. Это как маг, что скупится вложить больше маны в заклинание: сойдёт, если не нужна сокрушительная сила, но всегда хочется большего. — Ну что, продолжим? — он облизнул когти, и я медленно кивнул. Другого пути, похоже, не было. Но эта стычка показала, что в бою я не всегда мыслю трезво. При виде угрозы сердце бешено колотилось, а в голове пульсировала лишь одна мысль — поскорее устранить врага. Лишь недавнее происшествие со злокрысами научило меня сохранять хладнокровие, когда это кажется невозможным. И всё же, несмотря на тренировки с каджитом, он переоценивал свою угрозу. Чтобы по-настоящему испытать себя и научиться переключать эмоции, я присоединился к отряду Череполома, отправившись охотиться на двемерские машины. Во время этих вылазок я столкнулся с чувствами, которые едва удавалось обуздать под натиском стальных конструкций. Непоколебимость, необходимая для тональной магии, рушилась перед безжалостным напором механизмов: их гул и лязг подавляли, заставляя сомневаться в собственной стойкости. Череполому же это было нипочём. Он поднимал меч, принимая на себя любой удар, и не отступал ни перед чем. Гнев позволял обрушить на врага ударную волну, но его трудно было дозировать: он либо захлёстывал, мешая думать, либо угасал слишком быстро. Череполом же погружался в него, и это лишь подстёгивало его бить сильнее. В такие моменты практики магии я, должно быть, выглядел со стороны нелепо. Охотники, давно работавшие с Череполомом, начали странно поглядывать на меня, явно предпочитая воина. Это вряд ли укрепило мою репутацию среди них, но для оттачивания мастерства такие испытания были необходимы. «Даже Дар’Шадр не мог вечно переключаться между этими состояниями и в бою нередко прибегал к обычной магии, швыряя огненные шары. Я же, лишённый такой роскоши, вынужден укрощать хаос эмоций. Если не найду способ справляться быстрее, потеряю всё влияние, не успев и ”глазом” моргнуть». Так я и стал бродить по своему укромному уголку, строя разные мины, в попытке родить из своего сердца разный спектр ощущений, от гнева до печали или успокоения. И это оказалось поразительно непросто. «Каким же это психопатом нужно быть, чтобы взять и словно по тумблеру резко разозлиться? Здесь либо должно быть не в порядке с головой, либо пережить такой опыт, что лишь вспоминая его, тебя будет захлестывать градом негативных эмоций. В бою такое, бесспорно, легче, но нельзя же вести всю битву, полагаясь только на свои чувства». Да, выпутываться из ситуации исходя из своих текущих переживаний, может и звучало как–то поэтично для книжек, что читают принцессы, но на практике такие персонажи были отбитыми... оттого страшно, что другого выхода у меня не было. — Учишься управлять эмоциями? — прищурился бард Милебо, с которым я решил передохнуть после изнурительного дня, выжавшего из меня все чувства. Люди теперь собирались под светящимися грибами, листая редкие книги — их у нас, увы, было преступно мало. — Наш норд в отряде пил настой из мухомора и жира тролля, чтобы врываться в бой в управляемой ярости и раскрывать весь свой потенциал. — Имеешь ввиду того человека, что никак не мог перестать рубить машины, незадолго до встречи с нами? — Да... — Милебо ощутил неуют от больно уж явных подробностях того, что они делали перед тем, как были схвачены. — Страшно это, смотреть, как твой союзник нажирается и кидается в атаку, с трудом себя контролируя. Думаешь, как бы не убил тебя самого. — Раскрывать эмоции зельями? — но я удивлённо навострил уши. Это звучало как нечто почти неуправляемое. Зелье могло надолго заковать в одно состояние, лишая гибкости, что так ценна в тональной магии. И всё же для новичка вроде меня в этом был какой-то прок. Слова каджита всё же казались мне слегка лукавыми, когда он утверждал, что подстраивать эмоции невероятно сложно. Самому управлять ими и правда безумно трудно, но… он же маг! Что мешает ему навести на себя чары успокоения, ярости или чего-то ещё? Один взмах руки — и вот уже новое состояние. Пусть их разнообразие будет ограниченным, но это не повод опускать руки — продолжай учиться владеть собой. С таумвокализмом дела обстояли сложнее. Я попытался спеть слова успокоения, чтобы усилить это чувство и удержать его подольше, но едва не потерял сознание. Сила заклинания оказалась так велика, что мои мышцы обмякли, и, как ни старался я дозировать эффект, заставить расслабленное тело попросту продлжить эффект спокойствия либо невозможно, либо слишком сложно. Потому единственной альтернативой этому ненадёжному способу оставались… зелья. Из слов Милебо я понял, что норд, скорее всего, пил зелье бешенства. Жир тролля можно заменить люто-грибом, а вместо маслянистого растворителя взять обычную воду. После недавних алхимических опытов наши грядки бурно поросли грибами, и споры витали в воздухе круглые сутки. Чтобы не утонуть в безумии, я тщательно перегнал смесь через куб. Так получилось слабое зелье бешенства, которое припас для следующей вылазки в двемерские пещеры. Я снарядил отряд с Череполомом. Хотя воины и охотники, ещё недавно рвавшиеся ко мне для набегов на поверхность, теперь вились вокруг него, перенимая его мастерство. Мы двинулись в глубины пещер, где кишели двемерские машины. Закалённые вылазками, люди Череполома действовали слаженно: его приказы исполнялись мгновенно, а в паузах звучали тихие разговоры о его тактике. Меня не обходили вниманием и не выказывали неуважения, но их доверие принадлежало Череполому. Мои слова воспринимались как довесок к его командам. «Череполом вёл отряды задолго до меня, его авторитет не переплюнуть. Я сам видел, как он голыми руками вырвал ядро из паука-автоматона». Но меня это не тревожило — пока. Мы вошли в опасную зону, где двемерские транспортные трубы не были ещё забиты камнями. Машины бродили свободно, и вскоре лязг металла разорвал тишину. Из боковых проходов выскочили пауки-автоматоны, цокая лапами по камню, а следом с визгом шестерён выкатились сферы, раскрыв клинки. — Прижмитесь к стенам, не дайте им окружить вас! — рявкнул Череполом. — Бейте щитами, как только они замахнутся! Без корусов мы в ловушке, так что держитесь! — Воины, сжимая щиты, что едва защищали от болтов, заперли себя в теснине, отражая волны врагов. Слушая, как яростно они бросаются в бой, слаженно отбивая атаки, я вытащил флакон с зельем бешенства и одним глотком осушил его. Жидкость обожгла горло, жар волной хлынул по венам. Сердце заколотилось, мышцы напряглись. Словно адреналин разлился по венам. Я слышал каждый скрежет металла — не из-за чуткого слуха, а потому что всё остальное перестало существовать. — Рвите их в клочья! — проревел я, с трудом сдерживая ярость, и пропел: — Я — буря, что рвёт тишину пополам, моё сердце гремит, как в ночи ураган! Эмоции, подстёгнутые зельем, вырвались наружу. Двемерские пауки, сновавшие между фалмерами, застыли, их броня затрещала, а из суставов посыпались искры. Охотники, услышав этот хруст, замерли в изумлении. Не останавливаясь, я пронзил сочленения пауков стрелами и повторил песнь на сферах. Их корпуса деформировались, балки лопались, и машины валились, не в силах двигаться. Некоторые выдерживали магию и продолжали атаковать, но я всё ещё плохо регулировал силу. — Разнесите их в щепки! — я взревел в нужных тонах, и воздух сотрясся от таумвокализма. Воины, ощутив мою ярость, дрогнули скорее от меня, чем от машин, которых корежило под напором магии. Охотники, прежде следовавшие за Череполомом, начали подстраиваться под мой ритм. Их удары молотов и мечей легли в такт моим словам, разбивая машины, на которые моё споровое оружие не действовало. Когда вокруг остались лишь обломки — тут же разобранные на камни душ и масло, — я шагнул вперёд. — Будем сражаться, пока мышцы не запылают в агонии! — мои тона, ужасающе притягательные, обрушивались на уши слушателей. А потом стала видна ещё одна проблема зелья. Его недолговечность.