”Скайримский Алхимик”

Изучение двемерского замка показало, что похищенные фалмеры содержались скопом где-то на нижних ярусах — запертые в клетках и избитые до такой степени, что им с трудом удавалось хоть как-то взаимодействовать с реальностью. Они одновременно радовались, услышав живые голоса сородичей, и скорбели, узнав о погибших. Точнее — о тех, кто был принесён в жертву на вечные муки Молаг Балу. Как выяснилось, эти жертвоприношения совершал сам верховный вампир Вингальмо. В обмен на это из Обливиона ему доставляли чёрные камни душ — пусть и в скудном количестве. Тогда же в замке появился тот самый странный обливионский саблезубый тигр. Каждый раз, возвращаясь из очередного похода, Вингальмо, с трудом сдерживая ярость из-за каких–то вечных неудач, приносил новых пленников в жертву. К счастью, в последний раз он вернулся совсем недавно — буквально перед нашим нападением. Благодаря этому Череполом оказался в числе ещё живых. — Как ты себя чувствуешь, могучий воин? — с удовлетворённым видом спросил я, выводя его из клетки и усаживая у стены. Стыньвода тут же закрутилась рядом, подавая припарки для восстановления сил. — Не лучшим образом. Некоторые из этих отрыжек вонзили в нас свои клыки. Сказали, что мы — лучшие образцы своих видов, и питались нами, — покачав головой, Череполом заставил меня напрячься. «Не факт, что он станет вампиром после этого, но в случае заражения будет сложно сдерживать его поведение и жажду. Хотя, по идее, прошло ещё совсем немного времени — можно провести некоторые эксперименты. К тому же, вампиры мне бы не помешали… скажем, в научных целях». Отправив Череполома отдыхать и велев Стыньводе внимательнейшим образом следить за его состоянием, я наконец занялся собственным здоровьем. Не то чтобы я чувствовал себя плохо — скорее, размышлял, насколько поедание сердец местных вампиров может усилить меня. Сердце Вингальмо, например, подействовало даже сильнее, чем плоть великана, хотя того я попробовал ещё до своего полноценного превращения в вампира. Остальные же оказались значительно слабее. Все — за исключением того странного саблезуба. Мне крайне сильно хотелось попробовать его сердце... но я боялся. Вместо этого существо было расчленено, а кровь собрана в особые ёмкости для изучения. Когда Дар'Шадр смог осмотреть её вместе со мной, каджит вынес однозначный вердикт: — Кровь этого бедняги заменила лазурная плазма с плана Молаг Бала. Это концентрированная креация — из неё создаются даэдра, подвластные Балу, и всё, что окружает его сущность. — Разве для уже обращённого вампира это плохо? В чём проблема, если в его кровь попадёт... вот это? Не станет ли он по-настоящему бессмертным, как сами даэдра? — Ты должен понять: даэдрическая акреция несёт в себе саму суть конкретного принца. Мне трудно представить, какую ярость… а может, и боль испытывало это создание. И назвать его окончательно бессмертным сложно — не всё его тело сформировано из этой плазмы. Если не хочешь страдать, даже не думай о подобных экспериментах на себе. Я кивнул. «Я же не идиот, чтобы сразу пробовать это на себе. Фалмеров вокруг хватает — особенно тех, кто ещё не прочь бросить мне вызов за верховенство. Вот на них и можно будет показать, чем такое заканчивается». Главное, что образцы были собраны — а как их использовать, это уже касается только меня. Мы ещё какое-то время исследовали окрестности — как внутри замка, так и за его пределами, чтобы убедиться в безопасности. Затем отправили Жвалокрыса в наш старый лагерь: перевезти рабов и Слизекорень в новое место обитания. Но наиболее важным оказалось исследование самих глубин двемерских руин — ведь именно ради этого рабы и сопровождали нас в пещеры. Чтобы охватить как можно больше и хотя бы зафиксировать наличие интересных локаций, я разослал разведчиков на саблезубах по разным направлениям. Признаться, кое-что мне самому хотелось бы изучить лично… но, похоже, не прошло и суток, как прибыли две по-настоящему завораживающие новости. Первая касалась самого места, которое мы захватили: двемерская крепость, как оказалось, была настоящей библиотекой. Или, по крайней мере, когда-то ею являлась — все книги здесь истлели. Похоже, раньше тут действовали тональности, не позволяющие им разрушаться, но механизмы, производящие их, давно пришли в негодность Колсельмо отказывался принимать это за истину: — Не верю, что двемеры могли не предусмотреть такого. Они возводили свою империю с расчётом на бесконечно далёкое будущее — просто неразумно было бы хранить все знания в обычных бумажных книгах. Нет, точно нет. Должно быть что–то ещё… — Хм, почему здесь на каждой полке выбито «Сольфеджио»? — неожиданно заговорил бард Милебо. — Что это такое? — наклонил голову Колсельмо. — Если коротко, то название ноты. В коллегии бардов сначала учат петь не мелодии, а пропевать обозначения самих нот. Я изучал систему двемерских нот, чтобы, так сказать, основательно подойти к исследованию их музыкальных инструментов. Но мне в голову не приходит, зачем именовать полки «Сольфеджио». — Понятно… нам надо выяснить ещё что–то, — кивнул Колсельмо. И именно это «что-то» начали искать наши фалмеры, ведь все проходы, ведущие глубже, оказались завалены камнями. А вторая находка связана с определёнными руинами, расположенными на отдалении от замка и лагеря. Они находились у одной из трёх развилок, ведущих из нашей части пещеры, где располагалась двемерская библиотека. Первая развилка привела нас когда-то в тот самый каменный лабиринт, где мы нашли саблезубов. Оставшиеся два прохода изучались медленнее — из-за обилия двемерских построек и множества обвалов, случившихся за последнее время. Но теперь, когда ничто, кроме самих механизмов, не мешало продвижению, мы обнаружили гигантскую, частично расплавленную крепость. Внутри — исполинские обломки какого-то переплавленного устройства, очевидно, бывшего охранным. А в самом центре зияла огромная дыра, внутри которого была клетка. — Это невероятно, — Колсельмо, осматривавший руины вместе со мной, протирал глаза, не веря увиденному. Изучив каждую деталь вокруг, он наконец сказал: — Должно быть, здесь был заключён дракон. А сторожил его двемерский механизм, который с помощью своих поистине гениальных устройств одновременно сдерживал и изучал его. «А я уже и забыл, что в Чёрном Пределе есть секретный дракон». В игре он не появлялся напрямую — его можно было лишь призвать, своего рода приманить. «Как же я надеялся, что до этого не дойдёт. Мне совсем не хотелось выбираться на поверхность из-за той дичи, что там творится, из-за драконов, которые скоро вернутся в Тамриэль. Вот только оказалось, что один из них уже здесь». Мы остановились перед двемерским устройством и начали его изучать. Под центральным панцирем обнаружилось несколько расплавленных двемерских сфер. В нужных местах находились потайные люки, из которых они могли выскакивать и слаженно сражаться с противником. Механизм оказался на удивление сложным — даже по двемерским меркам. — Думаю, именно это устройство описывал один старый исследователь — Рейнор Ванос, гений, живший ещё во Вторую Эру, — Колсельмо серьёзно задумался. — Он предполагал, что это так называемый двемерский строитель, который, в отличие от прочих служебных машин, был создан исключительно для военных нужд. Колсельмо изучил окружающие надписи и строения, после чего выдвинул предположение: — Полагаю, его спрятали либо в самый разгар, либо ближе к концу войны нордов с драконами — когда в Тамриэле уже почти не осталось живых детей Акатоша. Хм… Похоже, его звали Вультурйол. Судя по всему, на его основе двемеры исследовали тональную архитектуру, а полученные знания переносили в находящуюся неподалёку библиотеку. Бродя вдоль стен, он водил руками по выбитым сводам правил, предостережениям и сухим сводкам информации. Каменные эльфы, как всегда, любили высекать свои инструкции безопасности прямо в камне — почти как постеры. — Скажи, как знаток… насколько могущественной, теоретически, могла быть та гигантская машина, сторожившая дракона? Я ощутил невроз. Не думаю, что тактика «закидать врага мясом» сработает против огромной, огнедышащей твари. А значит, у нас проблемы. Альтернатива, по сути, только одна — глубокое изучение тональной архитектуры. — Судя по внутреннему устройству, это, пожалуй, самый технологически продвинутый механизм из всех, что мне доводилось видеть. Он превосходит паровых центурионов на несколько голов. Нет, их даже нельзя сравнивать, — эта падла продолжала сыпать пугающими фактами, будто издеваясь… И всё же, видимо, было глупо считать, что самым опасным врагом в Пределе окажутся великаны. Само присутствие столь грозного противника вновь заставило меня задуматься об экспериментах с лазурной плазмой. По пути в библиотеку, куда мы теперь переносили наш лагерь — ведь, будем честны, жить без защиты толстых каменных стен, пока в округе кружит дракон, было бы чистым безумием, — мы обнаружили несколько любопытных алхимических растений во время переправы через широкую реку. Точнее сказать, они привлекли моё, без преувеличения, великолепное чувство слуха, издавая едва уловимые, буквально тональные звуки. «Неужели это…» Я нырнул, бросив отряд и вплавь добрался до места, откуда исходил звук, и оказался на небольшом островке посреди реки. Там рос издающий тональный гул корень Нирна — точнее, его подземная разновидность, которая, в теории, должна обладать алым окрасом. — Это оно! — мне казалось, что я уже не найду его. Ни в ходе исследования пещер, ни после всех сборов, проведённых руками покорённых фалмеров, этот ингредиент так и не попадался. Но самым поразительным было то, что он издавал все пятнадцать тональностей по нарастающей — от самой низкой до высочайшей. Фактически можно сказать, что корешок говорил голосом самого Нирна. (https://www.youtube.com/watch?v=3sScGQ6aAjk) — Пение корня Нирна. «Поразительно, как он может так точно воспроизводить каждую тональность… Интересно, а его отдельные кусочки тоже способны петь?» Я аккуратно оторвал самый край листвы и приложил к уху, а затем прожевал. Как оказалось, корень — точнее, пережёванные частицы — действительно продолжали петь, вибрируя даже на зубах. Правда, эффект быстро угасал. Как человек, неплохо разбирающийся в алхимии «Свитков», я прекрасно помнил, что хотя алый и обычный корни Нирна обладают схожими свойствами, у подземной разновидности все вредоносные эффекты — урон здоровью и выносливости — были примерно втрое сильнее. Из него получались одни из самых мощных ядов. Ну, за исключением корня Джаррина, который можно было получить только по сюжету Тёмного Братства. Крайне обрадованный находкой, я постарался как можно дольше сохранить свойства корня, пересадив его с той же землёй, из которой он вырос. После этого я поспешил обратно в наш новый дом. К тому моменту ловкие тональные архитекторы, которых я обучил правильно обрабатывать камень, уже успели прорыть один из проходов в нижние ярусы библиотеки. Фалмеры снарядили отряды, ожидая лишь моего прибытия. И правильно — на деле мы ещё не столкнулись и с малой долей всех разновидностей местных машин, изучать что–то без меня было смертельной опасностью. — Учитывая гигантского автоматона, охранявшего дракона, — здесь могут обитать совершенно новые, ранее не встречавшиеся типы двемерских созданий, — напрягся я, вслушиваясь в гул и эхо, разносившиеся из расчищенной части комплекса. Разумеется, я уже начинал догадываться, что именно нас ждёт. Всё это место представляло из себя двемерскую библиотеку из онлайновых Свитков, так что я примерно представлял, что нас ждет внутри. Или как минимум хотел в это время, ибо в реальном мире библиотека была в разы больше, чем её игровой аналог. Удалось разглядеть лишь странные статуи, выстроившиеся вдоль стен. Они не были похожи ни на один из известных мне образцов. Но я был почти уверен: перед нами — действующие машины на этерии. В Скайриме, где доступ ко всему Чёрному Пределу был попросту невозможен, этерий можно было добыть лишь в единственном экземпляре. Этот редчайший материал позволял создавать поистине уникальные артефакты — от тонального посоха, призывающего двемерского паука, до короны, связанной с самим Этериусом и его созвездиями, дарующей возможность выбрать второй небесный аспект. Однако двемеры извлекали этерий в куда больших объёмах и использовали его, в том числе, при создании своих механизмов. — Поскорее бы отправиться туда! Мне не терпится узнать, получится ли выяснить хоть что-то о пропаже лун! — Колсельмо буквально кипел от нетерпения, забыв даже о принципах безопасности. — Что ж, каджит тоже желает это увидеть, — согласился Дар’Шадр, хотя я почти не позволял ему встречаться, а уж тем более говорить с альтмером. Увы, с тех пор как мы вошли в Предел и наши подконтрольные земли сократились, мне больше не удавалось держать своих рабов поодаль друг от друга. А ведь я не хотел, чтобы каджит обрёл союзников и разболтал остальным о судьбе той "освобожденной" данмерки. Именно поэтому всех их сопровождали ведьмы-наблюдатели, не допускавшие ни взаимодействия между людьми, ни несанкционированного использования магии. — Ладно, посмотрим, что там. Вдруг всё не так опасно, как кажется со стороны, — согласился, снарядив отряд фалмеров и жуков, надеясь, что нам не потребуется неуемная сила Череполома. Но трудности поджидали нас уже через пару десятков шагов и несколько извилистых коридоров. Вдоль стен стояли стражи — их тела не шумели от пара, не издавали привычного щелканья, имитируя работу механизмов, а лишь... тихо гудели, нарастая в тональности — как тот самый корень Нирна. «Готов голову поставить на отсечение, что это те самые этериевые машины». Бесспорно, приятно осознавать, что под рукой у тебя — один из самых редких, но при этом невероятно могущественных материалов. Вот только омрачает это чувство один досадный факт: он находится в теле твоего врага, а ни извлечь, ни обработать его у тебя нет ни малейшей возможности. Кузня для подобного находится фиг пойми где. И все же пробраться через них нам было нужно, так что невзирая на странные тональности, я сразу натравил на них прочных корусов и пауков с неразрывной паутиной. Подобно остальным механизмам, эти анимункулы не прекратили функционировать даже спустя тысячелетия. Однако, заметив приближение врага и вступив с нами в бой, они удивили моих жуков вовсе не живучестью. — ВУМ–вУм–вум... — ровная и спокойная тональность, что исходила от них, внезапно изменилась. Затем стражи подняли странные устройства, закреплённые на левой руке, напоминающие дульную часть пушек, и извергли мощный поток огня. Пламя заполнило коридор, подобно дыханию дракона, и заставило меня стиснуть зубы. «Они используют тональную архитектуру, чтобы делать свои атаки сильнее!» — Стужа студит, цепь сковала, металл хрустит в объятиях льда... — мои слова тянулись дольше, но, в отличие от двемеров, я пользовался магическим языком. Именно поэтому в спину обугленных до пепла корусов, мимо которых проносились потоки пламени, ударила ледянная буря, способная дать отпор даже такому пламени. Стоящие на перипетии наших атак корусы мгновенно погибли, но пришлось списать это на сопутствующие потери. Со стороны тут же вмешалась Стыньвода: она воззвала к тёмной магии, чтобы собрать над рукой кристаллы, с жадностью впитывающие ману. И, как часто бывает в этом мире, стремительно высвобожденная энергия наносила немалый урон. После броска раздался взрыв, но даже напитанные огромными резервами ведьмы кристаллы лишь немного оттеснил эти машины. — Они используют тональности для укрепления, это практически бесполезно — нахмурился я, слыша, как враги "поют", чтобы усиливаться, наносить удары или ускоряться, уклоняясь от атак. — Возможно, я спятил, но клянусь — это двемерские архитоны, — откликнулся стоящий позади нас Колсельмо, тщетно пытаясь осветить поле боя магическим фонарём, чтобы разглядеть врага получше. — Упомянутый мной Рейнор Ванос утверждал, существуют механизмы, которые не нужно питать гигантскими объемами энергии, и они способны использовать любые тона. «Видимо, вот к чему привело их изучение дракона» Я не вступал в бой сразу — лишь прислушивался, учился и повторял тона той же силы, но противоположного смысла. Стужей пытался подавить огонь. Броню противника пытался потрескать или осыпать. Но они были готовы практически ко всему. Увидев приближающихся жуков, машины подняли печи и произнесли тон, который буквально перестроил клинок: он стал острее, как будто перекован в тот же миг. Новый меч рассек хитиновый панцирь так легко, словно перед ним была плоть — как это делали саблезубые вампиры. «Тональная архитектура позволяет менять саму реальность и материю, подстраивая её под себя...» Я услышал, как призрачные луки ведьм бессильно звенели о бронированные корпуса машин. Тогда я натянул взрывную стрелу на свой лук, тихо произнеся те же самые тона остроты и укрепления, что использовали машины, и выстрелил. В обычной ситуации стрела лишь беспомощно взорвалась бы о броню, не оставив ни вмятины. Но теперь она пробила прочный двемерский металл и сдетонировала прямо внутри его корпуса. Тела архитонов начали разваливаться. — Что... — удивлённо выдохнул стоящий неподалёку каджит, пытавшийся ослабить броню врага и направлять наших тональных архитекторов на защиту корусов. Я выпустил ещё несколько стрел — и враг пал. — Кажется, я знаю, где смогу научиться новым видам тонов, — произнёс я. До сих пор лишь обучение у каджита позволяло мне понимать, какие тона вызывают магический эффект. Приходилось либо заучивать его паттерны и корректировать неверные тональности, либо импровизировать с нуля, стараясь создать нечто своё. Вот только самих тонов было всего пятнадцать, и для проявления эффекта их следовало произносить в строго определённой последовательности — а это больше триллиона возможных комбинаций! У меня не оставалось иного выбора, кроме как внимать звучанию механизмов — или самому каджиту, которому в выборе тонов помогала богиня. А теперь были настоящие машины, которые их воспроизводились. Поэтому, спускаясь всё ниже, я старался запомнить как можно больше. И так мы добрались до одного из нижних ярусов. Перед нами оказалась всего одна дверь — за ней чувствовалась огромная комната. — Готовы? — я обернулся к своим, и они, кивнув, позволили мне открыть дверь. За ней нам предстала огромная и сложная двемерская машина, возвышавшаяся в центре зала, издавая ритмичный гул шестерёнок. Она дёргалась, внутри слышались щелчки других механизмов, а за ней — ещё одна дверь. — Это оно, — прошептал Колсельмо с заметной дрожью в голосе. Я и сам уловил знакомые образы. — Двемерский строитель, — добавил он почти благоговейно. Одна из сильнейших боевых машин, которую, по мнению её создателей, можно было противопоставить самому дракону… Я не раздумывая захлопнул ворота, и Колсельмо молча помог мне. К счастью, машина не напала. Колсельмо, обливаясь потом, просто вытер лоб, не скрывая облегчения. — Что случилось? Осталось совсем немного, — с недовольством произнёс Дар’Шадр, ведь ответы, которых он так жаждал, находились всего в нескольких шагах от нас. — Дар’Шадр, если ты желаешь проверить свои навыки скрытности и активировать устройство, которое вполне может решить, что все мы — враги, вторгшиеся в библиотеку, — вперёд. Даю тебе своё благословение. Но если в тебе осталась хоть капля здравого смысла, не суйся к гигантскому двемерскому стражу без подготовки. — …Как бы мне ни хотелось разгадать все тайны этого места, слова Ядоклыка имеют смысл, — альтмер покачал головой. — Это буквально самоубийство. Остальные не выказывали ни явного недовольства, ни особого энтузиазма. Они попросту не осознавали масштаб угрозы — им хотелось продемонстрировать свою силу. Но мне пришлось остановить всех и отдать приказ на возвращение. Однако, вернувшись в наш новый лагерь, я оказался свидетелем дурных вестей. — Череполому становится только хуже, — сообщила Стыньвода, осматривая заражённых. По её словам, тела уже почти не проявляли признаков жизнедеятельности, но при этом сохраняли способность мыслить. Процесс протекал куда тяжелее, чем у меня когда-то. Возможно, дар Намиры делал меня устойчивее к различным формам истощения, но трансформация Череполома напоминала настоящую агонию. Он судорожно дёргался и пытался схватить кого угодно своими мощными руками — словно стремясь навредить хоть кому-то. — Я думаю они хотят крови... Не зная, поможет ли это, я приказал выловить нескольких хорворов и дать заражённым попробовать их крови. После этого они немного успокоились и перестали проявлять агрессию. «Если вампир долго не пьёт кровь, он может одичать… Возможно, она особенно необходима тем, кто только что “родился”». Проблемы наваливались одна за другой: гигантская машина смерти, предназначенная для сдерживания дракона, страдающие от вампиризма последователи… И в какой-то момент в голове промелькнула тёмная мысль: «А что если поставить над ними эксперимент? У меня осталось достаточно лазурной плазмы после убийства того саблезуба… Если это поможет быстрее продвинуться вглубь библиотеки, то Череполом окажет мне этим огромную услугу. Что же до получения от него разрешения… от подобных мыслей я отказался давно. Его мнение меня не интересовало». Чтобы хоть немного разобраться в природе их вампиризма, я начал брать у заражённых образцы крови через определённые интервалы и исследовать её влияние на посторонние элементы — такие как склонность к замерзанию, уязвимость к огню и реакция живых существ. Так мне стало ясно: с каждым часом в их телах происходили ощутимые мутационные скачки. Но затем, движимый интересом, я добавил в образец немного лазурной плазмы. Синтез оказался столь бурным, что кровь моментально вскипела и сожгла саму себя. Сказать, что я перепугался — значит не сказать ничего. Я трижды поблагодарил себя за то, что не стал по глупости есть сердце саблезуба или пить его кровь "ради эксперимента". Тем не менее, опыты продолжились. Стало ясно, что обычная кровь попросту не способна выдерживать силу лазурной плазмы. Однако когда я попробовал укрепить её тональностями, синтез прошёл спокойно, без видимых осложнений. Получившаяся кровь по-прежнему плохо противостояла огню, но уже заметно лучше — холоду. Это открытие казалось исключительно интересным. Но возникла новая проблема: если заражённые обычным штаммом вампиризма были просто агрессивны, то животные, которым я переливал обработанную плазму, становились практически неуправляемыми. Даже в процессе трансформации — а опыты я ставил на мелких существах вроде летучих мышей, поскольку они обращались быстрее — они проявляли крайнюю агрессию и бросались даже на значительно более крупных противников. И тут возникло сразу две проблемы. Во-первых, попавший в живой организм штамм начинал буквально плавить ткани, разрушая тело изнутри. Чтобы существо выжило, приходилось непрерывно напевать тональности укрепления, поддерживая организм — процесс затратный и утомительный, но всё же возможный. Только после завершения полной трансформации организм адаптировался к новой крови. Вторая проблема — вампирское бешенство. Сдержать его можно было, по сути, двумя методами: Применение даэдрических символов, которыми, по словам каджита, был исписан обливионский саблезуб. Они скорее всего давили либо эмоции, либо сознание, но после стольких опытов над животными и наблюдения за их страданиями стало ясно: это не способ лечения, а самая настоящая пытка, вполне соответствующая ипостаси Молаг Бала. Или Подбор точной дозировки лазурной плазмы. В этом случае состав приходилось рассчитывать индивидуально под массу каждого тела. Итоговый штамм вампиризма получался заметно слабее, зато у заражённого оставался шанс не сойти с ума. Я выбрал второй вариант. Подсчитав, что для каждой введённой дозы вампирской крови требовалось примерно десятая часть лазурной плазмы, я приступил к работе. После этого заражённые животные становились спокойнее и удовлетворялись меньшим количеством крови. Однако в состоянии голода их ярость обострялась до почти бессознательной агрессии. Подобрав дозу для каждого фалмера, заражённого вампиризмом, передо мной встал следующий вопрос: как на протяжении нескольких дней, без перерыва, поддерживать их тела в состоянии, необходимом для выживания и завершения трансформации? Тогда я вспомнил о корне нирна. — Это растение звенит без остановки, как те двемерские механизмы. Возможно, корень не столь живучий, как они, но я не против использовать природные таланты... осталось только заставить его петь иначе. Я вспомнил, как в моём прошлом мире говорили, что общение с цветами заставляет их цвести. Что ж, это ложь. Для этого необходим тональный архитектор. Присев перед цветком, я начал напевать тональности. Почти сразу заметил, что он пытался повторять за мной. Любая ошибочная нота, любое искажение — и он возвращался в исходное "состояние по умолчанию". Это означало, что никто, кроме меня, не должен произносить ни звука. Когда настройка удавалась, растение начинало воспроизводить заданную тональность — она становилась его новой нормой. И что самое важное — эти звуковые колебания воздействовали на всё вокруг в радиусе слышимости. — Это перевернёт наши технологии, — пробормотал я, потрясённый открытием и тут же решил опробовать его на практике. Нашептав корню тональности укрепления, я начал вводить лазурную плазму в организм двух фалмеров из экспериментальной группы. После короткого периода наблюдений стало ясно: бешенную жажду крови у них можно подавлять так же эффективно, как и у животных. Тогда я ввёл плазму остальным. В том числе и Череполому. — Что ж… это необходимая жертва, чтобы вы смогли помочь всем остальным.