Формула привязанности

Гул моторов, привычный для Джорджа, сегодня звучал приглушëнно и тупо, словно через толщу воды. Стартовая решëтка, последние секунды перед стартом, обычно вызывающие прилив адреналина, казались далекими и нереальными. Он был здесь, но одновременно его не было нигде. Эту квалификацию Рассел кое-как доехал в числе первых, но скорее из-за массовых выходов и штрафов, чем из-за собственного профессионализма. Даже Макс оставался позади на решётке только благодаря старанию Кими, который заботливо сбил Ферстаппена с трассы. Первый поворот. Джордж чувствовал, как машины проносятся мимо, человека три он пропустил точно. По радио гневно задавали вопросы об отсутствии защиты, но британец не слышал никого. Он умудрился провалить старт, а затем, словно заколдованный, совершал ошибки, которые никогда не совершил бы в обычное время. Передние колеса уходили в занос, траектория терялась, а секундомеры неумолимо отсчитывали отставание. Он уже ехал где-то ближе к концу пелотона, чувствуя себя потерянным среди всех этих куда-то стремившихся людей. Рассел потерял хватку и, самое главное, потерял рвение к победе. Он не видел смысла улыбаться на камеры, не желал купаться в шампанском. Все эти образы победы в его голове ассоциировались с Кармен, точнее с её поцелуем после гонки, с еë тëплыми объятиями и словами. Правда в памяти оставались уже лишь смутные образы от этого всего, помутнëнные чувством вины и той самой фотографией, после которой Джордж вообще почти не трогал телефон. Ему уже не были важны подробности, даже воспоминания уже не были важны, бесконечная вина подрубила самое главное, что было у него - его веру в себя. Джордж всегда гордился собой, он пробил свой путь сюда сам, своими руками, сам создавал из себя идеал. И это был не идеал Макса, построенный на больном детстве или что там ещё у него, о чëм он так громко молчит. Это был образ, который Джордж желал получить сам и всегда был счастлив просто своему существованию так, как он этого хочет. Всë это стояло на его вере в себя. Она питала его, словно большое озеро ручеëк, но всë, что оставалось от этого, тлело в этой бесконечной апатии. "Как она всегда была рада за меня... Боже мой, какой я идиот, я абсолютно ничего не стою. Что они так кричат? Неужели кому-то уже не всë равно? " После пит-стопа, когда болид вернулся на трассу, Джордж впервые за гонку почувствовал чьё-то присутствие рядом, чей-то болид, пилот которого дышит в спину. Макс, это точно был он, Расселу даже не нужно было смотреть назад, он чувствовал это. Обычно британец всегда чувствовал спиной, даже ещё не успевая увидеть, как чужой болид подкрадывается сзади. Он сам не знал, как ему это удавалось, но всегда гордился своей чуйкой, поэтому его защита почти всегда была безупречной. Собственно поэтому по радио и сыпались вопросы, уж за что, а за защиту инженеры давно перестали волноваться. Ферстаппен смело пошёл на обгон, никто не сомневался, что ему удастся, но в момент, на долю секунды, он нажал на тормоза, словно желая чуть-чуть задержаться. Макс пытался что-то рассмотреть в болиде Джорджа, словно что-то должно было помочь найти ему ответы, но, разумеется, ничего не было. Это было так быстро, что никто не заметил этого. Только Ферстаппен знал, это не ошибка, он впервые был занят не только борьбой. Парень не успел повинить себя за беспокойство, поскольку эта забота впервые родилась быстрее, чем мог бы уследить Макс. Впервые что-то было быстрее него. Но Джордж не знал этого, не знал, что происходит вокруг, он боролся просто за то, чтобы не выйти из машины на полном ходу. Всë это: запах гари, масла, машин, адреналина, - всë становилось ненавистным и безумно глупым. Рассела тошнило. Обычно он не обращал внимания на запахи вокруг, привык к ним, но сейчас эти ароматы тошнотворным комом сидели в горле. Парень молился всем богам, лишь чтобы поскорее закончить всю эту глупую игру.

***

Британец снял шлем, положил на болид и вытер лицо руками. Он был не просто бледным, скорее даже зелëным, вены на его лице быстро пульсировали, словно собирая в себе кровь со всего тела. Губы синели, румянец исчез, а взгляд был направлен только куда-то вниз. - Господи, Джордж, что с тобой? Ты ни разу нам не ответил. Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Ты в порядке? - казалось каждый считал своим долгом что-то спросить, слова сплетались в какую-то единую кашу, в которой Рассел вяз и никак не мог выбраться. Люди обступали вокруг, свои, чужие, знакомые, незнакомые, миллионы и миллиарды одинаковых, злых на него лиц. - Я просто что-то очень плохо себя чувствую. Можно я пойду? Пожалуйста... - Джордж словно взмолился, уже не зная, с кем именно разговаривает. - Сейчас иди, но нам обязательно нужно обсудить, что вообще происходит? Ты понимаешь, что здесь незаменимых нет? Если ты будешь сдавать позиции, с тобой просто попрощаются! - чей-то тяжёлый свинцовый голос начал душить сзади. - Простите меня, конечно, я всë понимаю, мы обязательно поговорим, только прошу, не сейчас... - британец не просто говорил тихо, он словно громко думал. Парень выпил пару глотков воды, развернулся и пошëл в неизвестном направлении. - Простите, простите, я не знаю, что со мной... - продолжал он шептать себе под нос. Его ужасно тошнило и вело в сторону, наконец он разрешил себе сесть на какой-то бордюр и откашляться. Едкий запах масла никак не отпускал его, как и желание извиниться перед всеми, просто исчезнуть, лишь бы никто не видел, насколько он жалок. Рассел ударил себя по щеке, пытаясь взбодриться, может, наконец встать на ноги и идти дальше, но ничего не работало. Все тело тихо ныло, как будто его сжали прессом. Джордж попытался ударить себя ещё раз, но что-то его остановило. - Вот ты где! Я тебя везде ищу, - кто-то разгорячëнный и запыхавшийся, пышуший энергией, словно само солнце, плюхнулся на бордюр рядом. Джордж хотел было извиниться, сейчас он был готов взять вину за любое преступление, но его челюсти словно в чём-то залипли, не желая повиноваться. Нехотя, впервые за всë время после гонки, британец оторвал глаза от земли и посмотрел на собеседника. Из пустоты в голове прорезалась одна мысль. "Конечно, как я не узнал. Почему?" Макс поймал взгляд Рассела и заглянул ему в глаза: - Господи, что с тобой? Ты весь зелёный. У тебя ещë есть вода? Может к врачу? Ферстаппен сейчас совсем не думал, счастье от победы и общая напряженность перевели его на режим выполнения тех действий, о которых думает сердце, а не голова. Джордж медленно помотал головой, словно отвечая на все вопросы разом. Он ещë раз тяжело кашлянул и наконец смог что-то тихо ответить: - А почему ты не там? Ты же должен праздновать. Тебя, наверное, ищут, - парень снова опустил глаза. Ферстаппен махнул рукой. - Ты всех напугал. Ты болен? - Я думаю, ты не должен об этом волноваться. Или ты пришёл, чтобы позлорадствовать? - Нет, почему ты так ду... - голландец прервал себя на полуслове, конечно, он знал, почему британец так думает. Всë это вообще странно. Он постепенно начал отдавать себе отчëт в своих действиях, но решил всё-таки сделать то, за чем пришёл. - Не важно. Джордж, что с тобой? Ты сам не свой. С тобой даже не поругаться, ты просто как тень. Вроде есть рядом, но тебя одновременно и нет. Что-то случилось? Ты болен? Я не должен лезть, и я знаю, что я тебе неприятен, но оставь это, мы все люди. Здесь многие беспокоятся о тебе, а ты просто медленно исчезаешь. Что происходит? Рассел резко снова поднял взгляд в глаза Максу. Он ничего не говорил, его голубые сапфиры, полуприкрытые ресницами, рассказывали куда больше. Джордж молчал, но Макс видел, сколько боли он держит в себе. Глаза британца постепенно чуть намокли, но он не позволил себе ни одной слезы. - Господи, Джордж... Что с тобой? Просто скажи, одно слово и я помогу всем, чем смогу, - голландец снова забыл о любой дистанции, теперь казалось для него ничего не было важнее, чем помочь. Несмотря на всю агрессивность, он всегда был достаточно добрым к другим, но сейчас он забыл даже о собственной победе. Но Рассел не мог говорить, сам не зная почему. Он просто смотрел так, прямо, словно через его глаза можно было увидеть всю его душу, как далёкие горы в бинокль. - Пожалуйста... Я никому не расскажу, если ты волнуешься об этом, просто дай тебе помочь, - никто из парней сейчас не задавался вопросом о нормальности происходящего, оба словно сошли до инстинктов, до простых действий, как дети, которым ещё неизвестны моральные нормы. - Извини, - наконец выдавил из себя британец, - тебя уже ищут. Рассел встал, оторвал глаза от соперника, отвернулся и медленно пошёл дальше, опять не зная куда. Макс хотел было догнать его, но понял, что смысла не будет. Парень молча провожал глазами противника, который перестал быть опасным. Нет, это был уже далеко не враг, это был беззащитный ребёнок, утопающий в ожиданиях других людей, совершенно не знающих, что там у него на душе, и совершенно бесчувственных, на самом деле. Всё это - сплошная гонка за деньгами, в которой состояние самого британца особо никого не волновало. Всех волновало лишь то, сколько денег можно заработать на его жизни. В эту минуту Ферстаппен осознал, насколько порочен был этот круг, в котором он чувствовал себя как рыба в воде, и насколько сейчас этот высокий шатен был похож на него самого, маленького, ожидающего любви, а не очередного укора. "Я не имею права оставить его. Это мой долг даже перед самим собой. Мне никто не помог и я остался один, значит, помогать буду я. " Макс наполнился решимостью, рывком встал и побежал навстречу победным крикам.