Выбор, которого нет

      Альберт резко осадил коня на краю деревни. Его вороной жеребец, почувствовав напряжение хозяина, беспокойно забил копытом, вспенив землю. Ветер, пропитанный запахом свежескошенной травы и речной прохлады, безжалостно трепал тяжёлый плащ кронпринца, но Альберт не замечал холода — его мысли пылали, словно угли в кузнечном горне. — Ваша светлость, мельница в полном порядке, запасы зерна достаточны, — доложил управляющий, низко склонившись в поклоне. Его голос дрожал от почтения и тревоги, но Альберт едва ли слышал его слова.       Пальцы принца судорожно сжали кожаные поводья, оставляя на них влажные следы пота. Перед глазами, словно наваждение, всплывали воспоминания о вчерашней ночи: как его руки скользили по изгибам тела Мэлори, как она задыхалась от страсти в его объятиях… — Ваша светлость? — голос управляющего дрогнул.       Альберт резко встряхнулся, словно пытаясь сбросить с себя наваждение. — Продолжайте, — произнёс он сквозь зубы, но его взгляд оставался где-то далеко отсюда.       Механически кивая в такт словам управляющего о налогах и урожае, он не слышал ни единого слова. В голове билась только одна мысль: она сейчас с ним. С Кристофером.       Воспоминание о свадьбе жгло, словно открытая рана. То, как Кристофер целовал её — страстно, демонстративно, перед всеми гостями. Да, это был спектакль, договорённость, но вид его губ на её губах до сих пор вызывал в Альберте первобытную ярость. — Достаточно, — прорычал он, резко разворачивая коня. — Следующая деревня.       Свита, удивившаяся такой вспышке вечно холодного Герцога, поспешила следом, стараясь не отставать.       Кристофер знал правила игры. Брак — всего лишь ширма, маска для общества. Но если он посмеет переступить невидимую черту…       Жеребец вздыбился, почуяв ярость хозяина, но Альберт железной хваткой заставил его подчиниться, вжимая каблуки в конские бока. — Ваша светлость, всё в порядке? — капитан стражи нахмурил брови, обеспокоенно наблюдая за принцем. — Идеально, — оскалился Альберт, и в его голосе прозвучала такая угроза, что даже закалённые в боях воины невольно переглянулись.       Они мчались вдоль извилистой реки, чьи воды отражали последние лучи заходящего солнца. Альберт закрыл глаза, представляя, как Мэлори просыпается в их постели — нет, в его постели. В их общей супружеской постели. Чёрт!       Он резко осадил коня у старого дуба, чьи могучие ветви помнили их детские игры. Здесь они вдвоём — он и Кристофер — проводили множество дней, строя планы и мечтая о будущем. — Мы возвращаемся, — бросил Альберт, разворачивая жеребца.       Солнце уже окрашивало небо в багряные тона, медленно клонясь к закату. Скоро вечер. Скоро она придёт. И пусть весь мир считает Мэлори виконтессой Флеминг — он-то знает правду. Она принадлежит ему.       И если Кристофер забудет об этом…       Альберт машинально тронул рукоять кинжала, прохлада металла отрезвляла. Его пальцы сжались вокруг эфеса, словно уже готовясь к схватке.       Дружба дружбой, но некоторые границы созданы для того, чтобы их охранять ценой собственной жизни.       Тяжелые кованые ворота дворца с протяжным скрипом распахнули стражники перед черным жеребцом Альберта. Влажный вечерний воздух пропитался ароматом цветущих лип и свежестью недавнего дождя. Всадник резким движением сбросил плащ на вытянутые руки подоспевшего слуги, его лицо оставалось непроницаемым, лишь в глубине глаз тлела едва заметная тревога.       Каменные ступени влажно поблескивали в свете факелов. Сапоги Альберта выбивали четкий, тревожный ритм, эхом отражающийся от высоких сводов. Каждый шаг приближал его к покоям, где, как он надеялся, ждала она. — Приготовьте ванну. И вина, — бросил он через плечо, не замедляя шага. Его голос звучал отрывисто, почти грубо.       Дверь кабинета с оглушительным грохотом врезалась в стену. Перья в чернильнице испуганно задрожали, словно живые. Альберт резким движением сорвал перчатки, швырнув их на стол с такой силой, что они разлетелись в разные стороны.       Мысли роились в его голове, словно растревоженный улей. Она должна быть уже там. Должна…       Его пальцы отбивали нервную дробь по полированной поверхности стола, звук эхом отражался от стен. А если нет? Если сегодня она решит остаться с ним? Если…       Резко развернувшись, он подошел к окну. Внутренний двор лежал перед ним как на ладони. Тусклый свет фонарей очерчивал контуры зданий, бросая длинные тени. Окна супружеских покоев поблескивали в сумерках, словно манящие глаза.       Где-то там сейчас Кристофер… Возможно, уже наливает ей вино, шепчет какие-то глупости, касается её руки… — Чёрт! — прорычал Альберт, с силой ударив кулаком по подоконнику. «Я не ревнивец. Я не имею права ревновать…»       Тихий стук в дверь прервал его мучительные размышления. — Войдите.       Слуга появился на пороге, склонив голову в почтительном поклоне. — Ваша светлость, ванна готова. И… виконт Флеминг просил передать, что задерживается на ужине у графа Лоренца.       Альберт медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы. Значит, она свободна… — Скажите повару — ужин в моих покоях. На двоих.       Когда слуга исчез за дверью, Альберт подошел к зеркалу. Его отражение встретило его непроницаемым взглядом. Пальцы машинально поправили выбившиеся пряди волос, еще хранящие аромат дождя.       Скоро она придет. И пусть весь мир думает, что она просто жена его друга. Он-то знает правду…       Мэлори была его душой, его дыханием, его жизнью. Той единственной, ради которой он был готов нарушить все правила приличия и морали. А души, как известно, не продаются и не покупаются — они просто существуют, наполняя смыслом каждый прожитый миг.       Альберт стоял у окна, наблюдая, как последние лучи заходящего солнца играли на позолоченных шпилях дворца, отбрасывая длинные тени на брусчатую площадь внизу. Его пальцы сжимали хрустальный бокал с бордовым вином так крепко, что костяшки побелели, а стекло, казалось, вот-вот не выдержит этого напряжения и рассыплется на тысячи сверкающих осколков.       Где-то в бесконечных коридорах замка должны были раздаться её шаги. Он знал их звук до мельчайших деталей — лёгкие, но твёрдые, с той самой едва уловимой неуверенностью, которая появлялась только перед их встречами. Каждый раз, когда она приближалась, её поступь становилась чуть медленнее, будто она сама не могла решить, хочет ли войти или повернуть назад. — Чёртов Лоренц и его бесконечные ужины, — проворчал он, делая глоток терпкого вина, которое обожгло горло и разлилось теплом по венам.       Кристофер намеренно задерживался, играя свою роль до конца. Это была их очередная игра — дать ему время сомневаться, ревновать, кипеть от ярости и желания одновременно. Альберт чувствовал, как внутри него разгорается пламя, готовое вырваться наружу в любой момент.       Альберт резко поставил бокал на столик, когда за дверью наконец раздался знакомый шорох её платья — звук, который он мог узнать из тысячи других. Он не повернулся, когда тяжёлая дубовая дверь открылась, впуская в комнату аромат её духов и прохладу вечернего воздуха. — Вы заставили себя ждать, — его голос прозвучал холодно, но в нём дрожала та самая нотка, которую знала только она — нотка отчаяния и страсти, смешанная с яростью.       Мэлори закрыла дверь, её пальцы задержались на резной ручке дольше необходимого, словно она пыталась собрать все свои силы перед встречей. — Ваш посыльный сказал, что ужин на двоих, — её голос был спокоен, но Альберт видел в зеркале, как дрожит её нижняя губа, как предательски краснеют её щёки.       Он медленно обернулся, не отрывая взгляда от её отражения.       Она стояла в платье того самого оттенка синего, который сводил его с ума — глубокого, почти ночного цвета, с россыпью крошечных бриллиантов на корсаже. Её волосы были убраны в сложную причёску, но несколько прядей нарочито выбивались — она знала, как он любит запускать в них пальцы, как любит чувствовать их шёлковую тяжесть. — Подойди, — приказал он, и в его голосе прозвучала сталь, которую она так любила.       Мэлори сделала шаг, потом ещё один, её каблуки тихо постукивали по полированному паркету. Альберт не выдержал — в три стремительных шага преодолел расстояние между ними, схватив её за талию с такой силой, что она едва не задохнулась. — Ты пахнешь им, — прошипел он, прижимаясь губами к её шее, вдыхая аромат её кожи, смешанный с запахом чужих духов. — Это только духи, — она задрожала, когда его зубы слегка сжали нежную кожу, оставляя едва заметный след. — Врешь, — его голос стал хриплым от ярости и желания.       Его руки скользнули под платье, вспоминая каждый изгиб её тела, каждую родинку, каждый шрам, который он знал наизусть. Его пальцы скользили по её коже, словно пытаясь запечатлеть в памяти каждый её вздох, каждое движение.       Где-то в замке, в большом зале, наполненном смехом и звоном бокалов, Кристофер смеялся, поднимая бокал за здоровье скучающего графа Лоренца, не подозревая о том, что происходит в этих стенах.       А здесь, в этих покоях, украшенных гобеленами и старинным оружием, Альберт срывал с неё одежду, доказывая — пусть весь мир думает что угодно. Она была его.       И ни один брачный контракт, ни одна дружба, ни один королевский указ не могли этого изменить. В этом замке, в этой комнате, в этот момент существовала только их страсть, только их любовь, только их боль и их наслаждение.

***

      Пламя в камине танцевало причудливые узоры на стенах, отбрасывая длинные тени, которые словно живые извивались в полумраке комнаты. Альберт сидел в массивном кресле, его обнажённая грудь лоснилась от пота, а каждая мышца была напряжена до предела. Хрустальный бокал с остатками вина дрожал в его пальцах, а костяшки побелели от смертельной хватки.       Дверь захлопнулась с глухим стуком, эхом отразившимся от каменных стен. Звук её удаляющихся шагов становился всё тише и тише, пока окончательно не растворился в лабиринтах королевского дворца. Он закусил губу до крови, чувствуя металлический привкус во рту. Эти бесконечные циклы — страсть, переходящая в ярость, ярость, переходящая в отчаяние… и неизбежность её ухода. Каждый раз одно и то же, как проклятие, от которого невозможно избавиться. — Чёрт! — прорычал он, и бокал разлетелся на тысячи осколков, ударившись о древнюю каменную кладку. Осколки стекла засверкали в отблесках огня, словно маленькие звёзды, упавшие с небес.       Альберт вскочил, его движения были резкими и порывистыми. Пергаменты с королевскими отчётами разлетелись по столу. Его взгляд упал на смятую простыню, которая всё ещё хранила тепло её тела, её неповторимый аромат. Ткань казалась почти светящейся в полумраке комнаты.       Он резко отвернулся, с ненавистью натягивая тяжёлый шёлковый халат. Королевский сын не имеет права на слабости, особенно на такие болезненные. Но боги, как же он ненавидел эти ночные уходы, эти расставания, которые резали его сердце, словно острым ножом.       Где-то в другом крыле замка Кристофер, его лучший друг, наверняка уже ждал её. Альберт мог представить эту картину слишком ясно: расслабленная поза, самодовольная улыбка, небрежно откинутое одеяло… Всё то, что вызывало в нём такую жгучую ярость.       Его кулаки сжались с такой силой, что ногти впились в ладони.       Однажды… Нет, однажды ничего не изменится. Судьба уже расписала их роли: он — наследник престола, она — жена его лучшего друга. Железные цепи долга и обязательств сковывали их крепче любых оков.       Резким движением он дёрнул шнур колокольчика, и тот зазвенел, нарушая тишину комнаты. — Убрать постель! И принести бутыль бренди! — его голос звучал твёрдо, почти холодно, но внутри бушевала настоящая буря.       Когда последний слуга покинул комнату, закрыв за собой тяжёлую дверь, Альберт подошёл к окну. За ним простиралась ночь, тёмные силуэты башен терялись в звёздном небе. Где-то там, в одной из этих башен, она сейчас ложится в постель, которая должна была быть их.       Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором всплыли воспоминания: её тело, дрожащее под его руками, её дыхание, её шёпот… Всего час назад они были вместе, а теперь между ними — целая вечность.       Завтра он снова наденет маску невозмутимого принца, снова будет играть свою роль в этом бесконечном спектакле под названием «долг». Но сегодня… Сегодня он позволит себе быть слабым. Позволит себе чувствовать эту боль, эту тоску, эту отчаянную любовь.       Одинокий глоток бренди обжёг горло, но не смог заглушить боль в сердце. Так же, как не могла заглушить мысль о том, что теперь она всегда будет просыпаться не в его постели, не в его объятиях, никогда не будет принадлежать только ему.