Выбор, которого нет

      Рассвет едва окрасил небо в нежные розовые тона, когда Кристофер уже сидел в седле. Его лицо было бледным, а в глазах читалась такая решимость, что даже верный конь, почувствовав напряжение хозяина, нервно переступал с ноги на ногу. Не оставив ни записки, ни прощального слова, он лишь сухо приказал слуге передать, что у него срочные дела в поместье Флемингов. Его вороной жеребец летел по дороге так стремительно, будто за ним гнались не просто демоны, а сама судьба, жаждущая настигнуть его и вцепиться в горло своими ледяными когтями.       А может, так оно и было. Может, сам дьявол гнался за ним, хлеща огненным кнутом по спине коня, подгоняя их обоих к неизбежному.       В поместье он ворвался как буря — сметая всё на своём пути. Слуги, привыкшие к спокойному хозяину, в ужасе разбегались, увидев его лицо, искажённое мукой и яростью. Кристофер прошёл прямо в кабинет, хлопнув дверью с такой силой, что старинные стёкла задрожали, а картины на стенах жалобно задребезжали в рамах. — Вина! И чтобы никто, слышите, никто не смел беспокоить меня, — прорычал он дворецкому, и в его голосе звучала такая сталь, что старик невольно попятился.       Дворецкий, бледный как смерть, поспешно ретировался, словно тень, растворившись в полумраке коридора. Кристофер сбросил плащ с такой яростью, будто это была не одежда, а оковы, и рухнул в кресло, закрыв лицо руками. В ушах всё ещё звучали её смех, её стоны, её шёпот. Его имя на её губах.       Он резко вскочил, превратившись в сгусток боли и ярости, и начал метаться по комнате, как раненый зверь в тесной клетке. — Чёрт! Чёрт! Чёрт! — каждый удар кулака о стену оставлял новые следы на штукатурке, но он почти не чувствовал боли, поглощённый своей агонией.       Дворецкий, словно призрак, бесшумно поставил на стол графин с вином и бокал, затем исчез так же незаметно, как появился. Кристофер налил вино, густое, тёмно-красное, словно кровь, и выпил залпом, не чувствуя ни вкуса, ни жжения в горле. Она никогда не была твоей Она всегда будет его       Эти мысли крутились в голове, как острые лезвия, кромсая его душу на части, превращая сердце в кровоточащую рану.       Он подошёл к окну, глядя на сад — тот самый сад, где он бегал ребёнком, ломая ветки и собирая первые синяки, где мечтал о будущем, которое теперь казалось таким далёким и несбыточным. О будущем, в котором не было места Мэлори. Не сейчас. Не после этого. Кристофер схватил графин и швырнул его в камин с такой силой, что стекло разлетелось на тысячи сверкающих осколков, а вино, шипя, испарилось в пламени, словно слёзы отчаяния. — Милостивый Боже, за что? — прошептал он в пустоту, но ответом ему была лишь тишина. Глухая, давящая тишина, такая же пустая, как его сердце.       Тем временем в особняке Харинтон Мэлори проснулась в пустой постели. Солнечные лучи робко пробирались сквозь тяжёлые шторы. Альберт уже ушёл, оставив после себя лишь следы своих губ на её шее и воспоминания о ночи, которая казалась одновременно и раем, и предательством. Она потянулась к его подушке, вдыхая его запах, но тут же отдёрнула руку, услышав тихие шаги в коридоре. — Ваша Милость? — это была Нана. Голос девушки дрожал от беспокойства, а в дверном проёме она застыла, словно статуя, боясь нарушить хрупкое равновесие момента.       Мэлори резко села на постели, поспешно поправляя сбившуюся ночную рубашку. Её сердце колотилось как безумное, а щёки пылали от стыда. Полумрак комнаты играл тенями на её бледном лице, подчёркивая каждую черту. — Войдите, — голос звучал хрипло, словно она только что проснулась после тяжёлого сна.       Девушка осторожно переступила порог, её глаза невольно скользнули по смятым простыням, но она промолчала. Её взгляд был опущен, но Мэлори чувствовала, как та изучает комнату. — Виконт… он уехал, — тихо произнесла Нана, словно боясь нарушить хрупкое равновесие момента.       Мэлори замерла, её пальцы судорожно вцепились в край одеяла. Время, казалось, остановилось. — Когда? — слова давались с трудом, будто ком в горле мешал говорить. — Ещё на рассвете, миледи. Сказал, что неотложные дела в поместье требуют его присутствия.       Она кивнула, не доверяя своему голосу, боясь, что он выдаст всю бурю эмоций, бушующую внутри. — А герцог? — В саду, миледи.       Мэлори закрыла глаза, чувствуя, как мир вокруг неё начинает кружиться. Двое мужчин. Две части её сердца. И пустота, которая останется, когда оба уйдут. — Спасибо, Нана. Я скоро спущусь, — её голос звучал твёрдо, хотя внутри всё кричало от боли.       Когда дверь бесшумно закрылась за служанкой, Мэлори упала лицом в подушку, всё ещё хранящую тепло и аромат Альберта. Она позволила себе лишь один-единственный тихий стон, похожий на предсмертный вздох.       Потому что слёзы — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Не сейчас. Не перед ним.       Мэлори вышла в сад, где Альберт уже ожидал её за небольшим резным столиком, искусно вписанным в тенистую аллею. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь кружевную листву, играло в его чёрных как смоль волосах, отбрасывая на лицо причудливые блики. Его пальцы нетерпеливо барабанили по белоснежной льняной скатерти, выдавая внутреннее напряжение.       На столе, словно произведение искусства, была расставлена утренняя трапеза: хрустальная ваза с сочными фруктами; фарфоровая тарелка с золотистыми булочками, ещё хранящими тепло печи; изящные сырные нарезки, окружённые листьями свежего салата. — Ты плохо спала, — заметил он, когда она приблизилась. Не вопрос, а безошибочная констатация факта.       Мэлори села напротив, аккуратно поправляя складки своего шёлкового платья. Лёгкий ветерок играл с её локонами, выбившимися из причёски. — Было… много мыслей, — тихо ответила она, избегая его проницательного взгляда.       Альберт налил ей чая из фарфорового чайника, его движения были точными, выверенными, но в глубине темных глаз читалось неподдельное беспокойство. — О нём, — произнёс он, протягивая ей фарфоровую чашку.       Она взяла её, чувствуя, как тепло напитка медленно распространяется от пальцев к ладони. — Обо всём, — ответила она, вдыхая аромат свежезаваренного чая.       Тишина повисла между ними, наполненная невысказанным. Где-то вдали заливались трелями соловьи, а лёгкий ветерок нежно шевелил лепестки розовых кустов. — Он уехал, — наконец проговорила Мэлори, не поднимая глаз.       Альберт издал короткий смешок, но в этом звуке не было ни капли радости, лишь горькая ирония. — Бегство — не лучшая тактика, — заметил он, отрезая кусочек груши. — А какая лучшая? — она резко подняла на него взгляд, в её глазах вспыхнул огонь. — Смотреть, как человек, которого ты… как человек, которого ты уважаешь, страдает?       Альберт отложил нож, которым резал грушу, и медленно провёл языком по лезвию, словно смакуя вкус металла. — Ты жалеешь его. — Я не… — Не ври мне, Мэлори. Никогда не лги мне, — его голос стал жёстче, в нём появились стальные нотки.       Она сжала кулаки под столом, её ногти впились в ладони. — Я не жалею его. Но я… я не хочу причинять боль.       Альберт резко встал, с громким скрипом отодвинув резной стул. — А мне? Ты думаешь, мне не больно? Видеть тебя с ним, знать, что он имеет право… — он оборвал себя на полуслове, резко развернувшись к небольшому фонтану, где мраморная нимфа изливала воду в бассейн. Его плечи напряглись под тонкой тканью рубашки, словно он пытался сдержать бурю эмоций.       Мэлори подошла к нему сзади, но не решалась прикоснуться, лишь тенью застыла за его спиной. — Альберт… — Я уеду завтра, — он повернулся, его лицо было холодным, как мрамор, а глаза непроницаемо тёмными. — Отец требует моего присутствия.       Она почувствовала, как что-то болезненно сжалось внутри, словно невидимая рука сдавила сердце. — Я понимаю. — Не понимаешь, — он схватил её за запястье, но тут же отпустил, словно обжёгшись о её кожу. — Ты не можешь понять.       В величественном поместье Флемингов, чьи серые каменные стены хранили вековые тайны аристократического рода, Кристофер застыл перед массивным камином. Его взгляд был прикован к золотому портрету отца, который висел над пылающим пламенем. В игре света и тени черты лица на холсте словно оживали: тот же гордый подбородок с лёгкой ямочкой, те же насмешливые глаза, в которых читался вызов всему миру. — Какой же я дурак, — прошептал Кристофер, его голос эхом отразился от сводчатых потолков. Дрожащей рукой он наполнил хрустальный бокал бренди из резного графина, янтарная жидкость отражала отблески огня.       В дверях появился дворецкий — седовласый, с безупречной осанкой, его лицо оставалось непроницаемым, но лёгкий кашель выдавал беспокойство. — Милорд, прибыл гонец от Его Величества, — произнёс он своим характерным сдержанным тоном.       Кристофер резко обернулся, его глаза сверкнули гневом. — Пусть подождёт! Или лучше передай ему мои извинения через тебя.       Дворецкий склонил голову. — Он настаивает на личной встрече. — Чёрт возьми! — прорычал Кристофер, его самоконтроль лопнул. С силой он швырнул бокал в стену, где тот разлетелся на тысячи сверкающих осколков, словно фейерверк. — Хорошо. Впусти его!       Гонец вошёл в комнату, его мундир был украшен королевскими гербами. При виде разрушений в комнате его лицо слегка побледнело, но он сохранил официальный вид, выпрямившись по стойке смирно. — Виконт Флеминг, Его Величество требует вашего присутствия на совете через три дня, — отчеканил он.       Кристофер издал горький смешок, в котором слышалась горечь поражения. — Передайте королю, что я буду счастлив посетить его… после того, как закончу свои дела здесь.       Гонец замялся, его взгляд метнулся к разбитому бокалу на полу. — Его Величество настаивает… — А я настаиваю на том, чтобы вы немедленно покинули мой дом! — Кристофер сделал угрожающий шаг вперёд, его голос гремел в просторном зале. Гонец, немедля ни секунды, развернулся и выбежал прочь.       Остаток дня Кристофер провёл в седле, гоняя вороного жеребца по бескрайним лугам поместья. Ветер свистел в ушах, а пот стекал по лицу, но ни скорость, ни усталость не могли заглушить голос в его голове, который безжалостно повторял одно и то же: Ты проиграл.       Но даже в самые тёмные минуты он знал — даже если бы мог повернуть время вспять, не изменил бы ни одного своего решения. Потому что для него Мэлори всегда стоила любых страданий, всей его жизни.