Выбор, которого нет

— Мы должны поговорить, — голос Альберта звучал ледяным шёпотом, в котором не осталось и следа от тех бурных эмоций, что бушевали минуту назад. Его слова разрезали воздух, словно отточенное лезвие.       Кристофер резко выдохнул, его грудь вздымалась от напряжения: — О чём, чёрт возьми, ты говоришь?! — За мной. Сейчас же.       Альберт развернулся и вышел в коридор, даже не оглянувшись, не удостоив Кристофера и взглядом. Его шаги были размеренными и чёткими, словно он направлялся не на тяжёлый разговор, а на очередное королевское совещание. Коридор был залит бледным утренним светом, проникающим сквозь высокие окна, но воздух здесь казался густым от напряжения, будто перед грозой. Альберт остановился в гостиной у окна, методично снимая перчатки. Его пальцы двигались с привычной точностью, будто он выполнял какой-то ритуал. — Отец убьёт её.       Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и удушающая. Альберт медленно повернулся, и в его глазах не было ни капли тепла — только холодный, расчётливый блеск. — Если слухи дойдут до двора о том, что наследник престола опозорил себя связью с замужней аристократкой накануне помолвки с принцессой Бофорт… ты действительно думаешь, что он оставит её в живых?       Кристофер побледнел, его лицо стало почти серым. — Он не посмеет… — Он король, — произнёс Альберт с ледяным спокойствием, словно ставил окончательную точку. — И благополучие королевства для него важнее жизни одной женщины. Даже если она…       Он замолчал, впервые за весь разговор его голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. — Ты должен признать ребёнка своим.       Кристофер застыл, будто его ударили в солнечное сплетение. Его глаза расширились от ужаса. — Ты… предлагаешь мне… — Я не предлагаю. Я говорю, как будет, — Альберт подошёл вплотную, его шёпот был острым, как лезвие кинжала. — Если ты действительно любишь её — ты сделаешь это. Ради её жизни. Ради жизни её ребёнка.       Где-то в глубине дома раздались приглушённые шаги — это Нана несла Мэлори новую порцию мятного чая. Её мягкие шаги эхом отражались от стен. Кристофер закрыл глаза, его грудь тяжело вздымалась. Когда он снова открыл их, в его взгляде читалось решение, от которого кровь стыла в жилах. — Я сделаю это. Но знай, Альберт… если с ней что-то случится… — Тогда убей меня, — герцог повернулся к окну, его профиль был чётким, как клинок, высеченный из мрамора. — Но сначала — сохрани её.       За дверью послышался шум — это дворецкий впускал лекаря. Двое мужчин обменялись последним взглядом, в котором смешались ненависть, боль и странное, извращённое братство, скреплённое кровью и долгом. В этом взгляде читалось всё: предательство, любовь, отчаяние и готовность идти до конца ради той, кого они поклялись защищать.       Мэлори стояла в дверях гостиной, опираясь о дверной косяк хрупкой рукой. Её лицо, обычно излучавшее тепло и свет, сейчас казалось восковой маской — бледное, с глубокими тенями под глазами, которые выдавали не только физическую слабость, но и душевную боль. Тёмные круги под глазами казались двумя безднами, в которых отражалась вся тяжесть её состояния. Твёрдость во взгляде, однако, не покидала её — это был взгляд женщины, готовой сражаться до последнего вздоха. — Вы закончили свой… мужской разговор? — её голос, обычно мелодичный и спокойный, сейчас звучал сухо, с едва уловимой дрожью. Каждое слово давалось ей с трудом, но гордость не позволяла показать свою слабость.       Оба мужчины резко обернулись, словно их ударило током. Альберт сделал шаг вперёд, его лицо исказилось от тревоги, но он остановился, сжав кулаки так сильно, что суставы побелели. Кристофер, не раздумывая, бросился к ней, его движения были стремительными и уверенными. — Вам нельзя стоять, вы… — его голос дрогнул от беспокойства. — Я в полном порядке, — Мэлори отстранилась от его протянутой руки, но тут же схватилась за дверную ручку, чтобы не упасть. Её колени предательски дрожали, но она упрямо держалась на ногах.       Альберт наблюдал за этой сценой с каменным лицом, но его глаза горели огнём — смесью тревоги, боли и чего-то ещё, чего он не мог, или не хотел, признать. Его сердце разрывалось от беспокойства, но гордость и долг держали его на месте. — Леди Флеминг, — произнёс он её новый титул с едва заметной горечью, которая резанула по сердцу, словно острый нож. — Вам действительно следует прилечь. — Как мило с вашей стороны заботиться о моём здоровье, — её голос дрогнул на последнем слове, выдавая всю глубину её страданий. Внезапно она схватилась за живот, и Нана, словно тень, тут же оказалась рядом, подхватив её под руку. — Миледи, пожалуйста! — в голосе служанки звучала искренняя тревога.       Мэлори позволила Нане увести себя, но перед тем как исчезнуть за дверью, бросила последний взгляд через плечо — взгляд, полный немого вопроса, боли и невысказанных слов. Этот взгляд пронзил сердца обоих мужчин, оставив в них неизгладимый след. Дверь медленно закрылась, поглотив её фигуру в полумраке коридора.       Кристофер резко развернулся к Альберту, его глаза пылали гневом и болью. Напряжение между ними можно было резать ножом. Альберт подошёл к окну, глядя на бескрайние поля Логреда, которые простирались до самого горизонта. Ветер колыхал высокую траву, создавая причудливые узоры, словно природа сама оплакивала происходящее. — Ты останешься здесь. С ней. Я вернусь ко двору и… — его голос звучал глухо, словно доносился из подземелья. — И что? Будешь улыбаться своей невесте? — Кристофер язвительно усмехнулся, его слова были острыми, как бритва.       Герцог не ответил. Его пальцы впились в подоконник так сильно, что кожа перчаток затрещала. Где-то наверху раздался слабый стон — Мэлори снова мучилась от тошноты. Оба мужчины вздрогнули, как от удара, их сердца сжались от боли за неё. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь шумом ветра за окном и биением их сердец.       Альберт медленно повернулся от окна, его чёрные глаза, обычно такие холодные и отстранённые, теперь отражали глубинную боль, словно в их тёмной бездне отражались все его невысказанные страдания. Он снял кожаные перчатки, методично складывая их с той же точностью, с какой пытался обрести контроль над бушующим океаном своих эмоций. Его пальцы дрожали едва заметно, выдавая внутреннюю борьбу. — Ты помнишь, как мы в десять лет украли тот пирог с кухни? — его голос звучал неожиданно тихо, почти ностальгически, словно он пытался укрыться в воспоминаниях от настоящего.       Кристофер нахмурился, его брови сошлись на переносице, но уголки губ предательски дрогнули, выдавая скрытую улыбку. В его глазах промелькнуло что-то тёплое, почти детское. — А потом ты взял всю вину на себя, когда нас поймали, — в его голосе проскользнула нотка восхищения и благодарности. — Потому что отец никогда не поднял бы на меня руку, — Альберт сделал паузу, его взгляд стал отстранённым, словно он видел прошлое перед собой. — А твой дядя… — он не договорил, но Кристофер кивнул, понимая без слов. Они оба помнили те синяки, которые тот скрывал неделю, пряча их под рубашками и жилетами.       Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая, словно свинцовые тучи, готовые разразиться грозой. Она давила на плечи, заставляя дышать глубже. — Я не хотел этого, — Альберт вдруг сжал перчатки так сильно, что швы затрещали, а костяшки его пальцев побелели от напряжения. — Ни её замужества, ни ребёнка. Ни этой чёртовой помолвки.       Кристофер изучающе смотрел на друга, видя, как тот впервые за месяцы позволяет себе быть уязвимым, как маска хладнокровия трескается, обнажая истинную сущность. — Но? — его голос прозвучал мягко, почти нежно. — Но я наследник престола, — Альберт резко поднял голову, его глаза сверкнули стальным блеском. — И если мой роман с замужней дамой станет известен накануне свадьбы с принцессой Бофорт, это не просто скандал. Это повод для войны, которую мы едва предотвратили.       Он сделал шаг вперёд, его голос стал хриплым, почти надрывным: — Отец прикажет убить её, Крис. Не колеблясь. И ребёнка тоже.       Кристофер сглотнул, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, костяшки побелели от напряжения. В его глазах отразился ужас от осознания ситуации. — Так что да, — Альберт продолжил, уже с привычной железной интонацией, — наши глупые договорённости закончились. Потому что сейчас речь идёт не о наших чувствах, а о её жизни.       Он вдруг резко выдохнул, проведя рукой по лицу, словно пытаясь стереть невидимые следы боли. — Я всегда знал, что однажды долг заставит меня выбирать против сердца. Просто не думал, что это будет так… больно.       Кристофер молчал несколько мгновений, его взгляд скользил по напряжённой фигуре друга, затем неожиданно хмыкнул: — Чёрт возьми, Альберт. Ты и сейчас, говоря по душам, звучишь как проклятый королевский указ.       Герцог на секунду растерялся, его лицо дрогнуло, и уголки губ едва заметно дёрнулись — почти улыбка, такая редкая для него. — Привычка, — его голос прозвучал почти виновато.       Кристофер вдруг протянул руку, его движение было решительным и уверенным: — Я сохраню их. Обоих.       Альберт посмотрел на протянутую руку, его глаза на мгновение вспыхнули надеждой, затем медленно, будто через силу, пожал её. Его пальцы сжали ладонь друга с силой, выдававшей всю подавляемую боль, всю тяжесть его решения. — Спасибо, — он произнёс это так тихо, что почти шёпотом, его голос дрогнул, выдавая истинные чувства. — За всё.       Где-то наверху раздался слабый кашель Мэлори, тихий и прерывистый, словно напоминание о хрупкости жизни. Этот звук вернул их к реальности, напомнив, ради чего они сейчас пошли против собственных сердец. Долг. Честь. Любовь. Три вещи, которые больше никогда не будут для них прежними, навсегда изменив их судьбы.       Кристофер медленно поднимался по лестнице, его шаги были необычно тяжёлыми, словно каждая ступенька давила на плечи непосильным грузом. Старинные дубовые доски поскрипывали под его весом, будто жалуясь на непосильную ношу. У двери спальни он остановился, бросив последний взгляд вниз, где в тусклом свете свечей виднелась фигура Альберта, уверенно направляющегося к комнате Мэлори. — Чёрт побери, — прошептал он, стиснув зубы так сильно, что заныли челюсти, но не от ревности, а от странного чувства братской боли, разрывающей сердце на части. Он резко развернулся и вошёл в спальню, захлопнув дверь с чуть большей силой, чем планировал.       Альберт стоял перед дверью Мэлори, его рука замерла в воздухе, не решаясь постучать. Он глубоко вдохнул, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли, когда дверь внезапно открылась сама. Нана выскочила наружу, чуть не столкнувшись с ним, её лицо выражало явное беспокойство. — О! Ваша светлость, я… — начала было она, но осеклась. — Выйди, — Альберт произнёс это мягко, но с такой властной нотой в голосе, что служанка тут же ретировалась, даже не закончив фразу, словно испуганный кролик.       Мэлори сидела у окна, завернувшись в тяжёлую шаль, которая едва прикрывала её хрупкие плечи. Солнечный свет, проникающий сквозь тонкие занавески, падал на её бледное лицо, безжалостно подчёркивая синеву под глазами и заострённые черты. Она не обернулась, но её плечи напряглись, когда дверь закрылась с тихим щелчком. — Ты уезжаешь, — это не было вопросом, а скорее констатацией неизбежного факта.       Альберт подошёл ближе, его сапоги бесшумно скользили по мягкому ковру, но он всё ещё не решался прикоснуться к ней, будто боялся разрушить хрупкое равновесие момента. — Да.       Она наконец повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать, но они предательски блестели в уголках глаз. — Я знала, что это случится. С самого начала знала.       Альберт опустился перед ней на колени, его пальцы впились в резные подлокотники кресла так сильно, что костяшки побелели. Он словно боялся, что если отпустит — развалится на части, как разбитая ваза. — Мэлори, я… — Не надо, — она резко подняла руку, касаясь его губ, её пальцы дрожали. — Не говори, что сожалеешь. Пожалуйста.       Её пальцы дрожали так сильно, что она едва могла их удержать. Альберт схватил её руку, прижал к своему рту, закрыв глаза. Он дышал через её пальцы, будто это был последний глоток воздуха перед погружением в ледяную воду. — Я не жалею, — его голос был хриплым, словно он проглотил осколки стекла. — Ни секунды. Ни одного дня. Но я… — Должен, — она закончила за него, слабо улыбаясь, хотя в этой улыбке не было ни капли радости. — Я знаю. Ты всегда должен.       Он поднял на неё глаза, и в них впервые за всё время Мэлори увидела то, что Альберт так тщательно скрывал — абсолютную, всепоглощающую боль, которая, казалось, разрывала его изнутри. — Я не могу попросить тебя простить меня. — Не за что прощать, — она наклонилась, касаясь лбом его лба, их дыхание смешалось в едином ритме. — Мы оба знали, во что ввязываемся.       Они застыли в безмолвной близости, их дыхание сливалось в единое, пока за окном буйствовал ветер, играя с пожелтевшими листьями старого клёна. Тени от ветвей плясали на стенах комнаты, словно призраки прошлого, прощаясь с настоящим. Вдалеке кричали птицы — их пронзительные голоса, казалось, насмехались над этой печальной симфонией расставания, превращая каждый звук в острый нож, режущий сердце.       Альберт первым нарушил тягостное молчание, его голос прозвучал глухо, словно доносился из глубины колодца: — Я обеспечу вас всем необходимым. Через надёжных людей. Ты и… ребёнок.       Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым камнем. Мэлори вздрогнула, но лишь едва заметно кивнула, её губы сжались в тонкую, почти бескровную линию, выдавая внутреннюю борьбу. — Кристофер… он… — Лучший человек, которого я знаю, — Альберт резко поднялся, словно каждая лишняя секунда могла стать роковой, словно его решимость была хрупким стеклом, готовым рассыпаться от малейшего прикосновения. — Он защитит вас обоих.       Мэлори поднялась следом, её пальцы впились в его камзол с такой силой, что ткань затрещала, будто протестуя против их расставания. В её глазах читалась мольба, но она не произнесла ни слова. — А ты? Что будет с тобой? — наконец прошептала она, её голос дрожал.       Альберт на мгновение закрыл глаза, собираясь с силами, затем наклонился, прижав губы к её лбу в последнем, отчаянном поцелуе, который был наполнен невысказанными словами и обещаниями, которые могли оказаться пустыми. — Я буду королём. Когда-нибудь.       Он развернулся и вышел, не оглядываясь, зная, что один взгляд назад — и его решимость рассыплется в прах. Мэлори осталась стоять посреди комнаты, её пальцы сжимали шаль так сильно, что костяшки побелели, а ткань казалась ледяной в её дрожащих руках. Где-то внизу хлопнула входная дверь, эхом отразившись от стен, а затем раздался стук копыт — звук, который пронзил её сердце острой стрелой. Только тогда она позволила себе разрыдаться.       Кристофер стоял у окна своей спальни, неподвижно застыв. За стеклом, в ярком полуденном свете, Альберт ловко запрыгивал на своего вороного коня. Его пальцы судорожно сжимали тяжёлую штофную занавеску, так что старинные нити грозили порваться под натиском его отчаяния. — Чёрт тебя дери, Альберт, — прошептал он, но в голосе не было злости, только горькая, щемящая боль утраты. Его дыхание затуманивало стекло, словно слёзы на глазах.       Он видел, как его друг — нет, теперь уже наследник престола — резким, отточенным движением дёрнул поводья. Конь, послушный воле всадника, рванулся вперёд, унося Альберта прочь от особняка Харинтон. Прямая, как стрела, осанка выдавала в нём солдата, привыкшего исполнять приказы без колебаний. Только Кристофер знал, какая буря эмоций скрывается за этим безупречным фасадом.       Где-то за стеной раздались приглушённые рыдания Мэлори — тихие, надрывные всхлипы, от которых у него сжималось сердце. Кристофер замер, его грудь тяжело вздымалась. Рука непроизвольно потянулась к двери, но он остановил себя, словно натолкнувшись на невидимую стену. Не сейчас.       Он опустился в старинное кресло у камина. Пальцы машинально нащупали флягу с виски, оставленную на полированном столе в его прошлый приезд. Металл холодил ладонь, словно напоминая о реальности происходящего. Первый глоток обжёг горло, но эта боль была желанной — хоть какое-то отвлечение от бури эмоций внутри. — Так вот каково это — быть взрослым, — пробормотал он, глядя на танцующие языки пламени. Огонь, словно живой организм, извивался в камине, отбрасывая причудливые блики на его лицо.       Внизу заскрипели старые дубовые ступени — Нана поднималась по лестнице, неся успокоительную настойку для Мэлори. Кристофер закрыл глаза, представляя, как сейчас выглядит его жена: бледная, как мрамор, с покрасневшими от слёз глазами, но всё ещё прекрасная, словно ангел, заточённый в темницу печали. Он резко встал, отшвырнув флягу, которая с глухим стуком покатилась по полу. Нет. Не его жена. Его долг.       Кристофер подошёл к высокому зеркалу в тяжёлой позолоченной раме, изучая своё отражение. Янтарные глаза, обычно искрящиеся весельем и озорством, теперь смотрели на него с непривычной серьёзностью, в них читалась зрелость, которой раньше не было. — Ну что, Флеминг, — прошептал он своему отражению, голос эхом отражался от стен комнаты, — похоже, ты наконец-то повзрослел.       Где-то за окном пролетела ворона, издавая хриплое карканье, которое эхом разнеслось по особняку. Предзнаменование грядущих перемен? Насмешка судьбы над их страданиями? Кристофер не знал ответа. Он только знал, что с этого момента их жизни изменились навсегда, и обратного пути уже не будет.