Выбор, которого нет

      Солнечные лучи, словно золотые нити, пробивались сквозь стеклянные своды старинной оранжереи, создавая причудливую игру света и тени на изящной фарфоровой посуде. Мэлори, одетая в лёгкое утреннее платье цвета лаванды, сидела за небольшим столиком, поднеся к губам чашку с ароматным мятным чаем. Впервые за последний месяц на её губах дрожала едва заметная улыбка, которая, словно робкий цветок, распускалась в лучах утреннего солнца.       Кристофер, расположившись напротив, наблюдал за ней через край развёрнутой газеты. Его янтарные глаза, смягчились, отражая редкий момент спокойствия и умиротворения. Он уже собирался произнести очередной лёгкий, ничего не значащий комментарий о погоде, когда его взгляд случайно скользнул по заголовку на первой странице. Торжественное бракосочетание Его Высочества Кронпринца Альберта и Её Высочества Принцессы Кларисы Бофорт состоится…       Бумага вдруг затрещала в его пальцах, словно протестуя против того, что он собирался сделать. — Что-то случилось? — Мэлори насторожилась, заметив, как резко изменилось выражение его лица, как напряглись его плечи, как потемнели глаза.       Кристофер мгновенно сложил газету, делая вид, что отряхивает несуществующие крошки с колен. — Пустяки. Очередной скандал в парламенте.       Но она уже протягивала руку, её брови сдвинулись в тревожной складке: — Дайте мне. — Мэлори, не стоит… — Кристофер.       Его имя на её устах прозвучало как приказ, как удар хлыста. Он замер, затем медленно развернул газету, но не отпускал её. — Пожалуйста, не читайте это сегодня.       Её пальцы вдруг дрогнули, но она вырвала газету из его рук. Голубые глаза пробежали по заголовку — и всё её тело словно окаменело, превратилось в статую из мрамора и боли. — Церемония пройдёт в Соборе Святого Альбана… — голос её прозвучал глухо, словно доносился из подземелья.       Фарфоровая чашка со звоном разбилась о каменный пол, осколки разлетелись в разные стороны. Мэлори даже не вздрогнула, её пальцы сжимали газету так, что бумага рвалась под натиском её отчаяния.       Кристофер резко встал, обходя стол, но не решаясь прикоснуться к ней, боясь причинить ещё большую боль. — Мэлори…       Она подняла на него глаза, и в них стояла такая боль, такая бездна отчаяния, что он физически отшатнулся, словно от удара. — Это политика, — попытался он найти слова утешения, но они звучали фальшиво даже в его собственных ушах, как треснувшая струна арфы.       Мэлори медленно поднялась, её движения были неестественно плавными, механическими, как у марионетки, чьи нити оборвались. — Мне нужно побыть одной.       Она вышла, оставив газету на столе, её шаги эхом отдавались в пустоте оранжереи. Кристофер видел, как её плечи слегка дрожат под тканью платья, но походка оставалась гордой — до последнего. Только когда дверь оранжереи закрылась за ней, он схватил ту самую злосчастную газету и швырнул её в камин. Бумага вспыхнула ярким пламенем, пожирая треклятую статью о венчании Альберта через три дня, словно пытаясь уничтожить саму память об этом событии. — Чёртов идиот, — прошипел Кристофер, глядя, как тлеют обугленные края, как исчезает в огне его последняя надежда на то, что всё можно было предотвратить.       Но к кому относились эти слова — к Альберту, к себе или ко всему этому проклятому миру, он и сам не знал. Его пальцы впились в мраморный каминный портал, оставляя на нём следы его отчаяния. Взгляд Кристофера метнулся к двери, куда ушла Мэлори. Он представлял, как она сейчас, сжав кулаки, пытается не разрыдаться в подушку, уверяя себя, что Альберт просто женился по долгу, по обязанности, а не по любви. — Чертов Ад, — Кристофер резко выпрямился и бросился к двери, его шаги эхом отражались от стен.       Он нашёл её в библиотеке — Мэлори стояла у окна, сжимая в руках кружевной платок, но она не плакала. Её хрупкая фигура казалась особенно беззащитной на фоне тяжёлых бархатных штор, а бледное лицо в тусклых лучах заходящего солнца выглядело почти призрачным. Мэлори медленно повернулась, и он замер, увидев её огромные голубые глаза, в которых отражалась вся боль этого мира.       Кристофер хотел сказать что-то утешительное, но в этот момент в дверь тихо постучали. Вошла Нана, держа в руках стопку писем. Верхнее письмо выделялось среди остальных — на нём красовалась золотая королевская печать, отблескивающая в приглушённом свете свечей. Их взгляды встретились — немой диалог, понятный только им двоим. Альберт. Одно это имя повисло в воздухе, словно тяжёлый туман. — От Его Высочества, милорд, — прошептала Нана, опустив глаза в почтительном поклоне.       Кристофер взял конверт, чувствуя, как пальцы предательски дрожат. Звук ломающегося сургуча прозвучал оглушительно громко в напряжённой тишине библиотеки. Он кивнул, отпуская служанку, и его взгляд скользнул по знакомым строчкам — почерк Альберта был чётким, без лишних завитушек, как и всё в этом человеке. Дорогой Кристофер…       Он нервно провёл рукой по волосам, сбивая идеально уложенные пряди. Всего месяц прошёл с тех пор, как Альберт уехал, обрекая себя на брак с нелюбимой. Месяц, за который Мэлори так и не смогла оправиться от удара. — Что он пишет? — её голос звучал ровно, но пальцы судорожно цеплялись за складки шёлкового платья.       Кристофер медленно опустился в высокое кожаное кресло, его движения были полны сдержанной решимости. Тяжелый бархат обивки приглушенно скрипнул под его весом. Он жестом пригласил Мэлори присесть рядом, и в воздухе повисла напряженная пауза. Его длинные пальцы осторожно разгладили края сложенного листа бумаги, прежде чем протянуть его жене. — Приглашение на свадебные торжества, — произнес он ровным голосом. — Через три дня.       Мэлори даже не шелохнулась, чтобы взять протянутый лист. Её тонкие пальцы судорожно сжались в кулаки, губы побелели от напряжения. В её глазах вспыхнул огонек нестерпимой боли, который она тщетно пыталась скрыть. Резким движением она поднялась с места, её лицо исказилось от внутренней агонии. — Вы серьезно предлагаете мне приехать и смотреть, как он женится на другой? — её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Пока я ношу его ребенка?       Кристофер мгновенно вскочил на ноги, его реакция была молниеносной. Он успел схватить её за руку прежде, чем она смогла отступить к окну, где за тяжелыми бархатными шторами виднелся пасмурный день. — Я предлагаю вам шанс защитить нашего ребенка! — его голос звучал твердо и уверенно. — Если мы не приедем, король точно заподозрит… — Нашего? — она резко вырвала руку, её голос дрогнул от гнева и боли. — Не вашего, Кристофер. Никогда вашего.       Он отшатнулся, словно получил пощечину. Его лицо побледнело, а в янтарных глазах промелькнула боль. — Вы правы, — прошептал он, опустив глаза. — Но я дал слово. И я его сдержу.       Мэлори отвернулась к окну, её плечи дрожали, хотя она изо всех сил старалась сохранить самообладание. Её изящная фигура казалась хрупкой и беззащитной на фоне свинцового неба. — Я не поеду, — её голос прозвучал твердо, несмотря на внутреннюю бурю. — Вы должны, — его ответ прозвучал как приговор.       Она резко обернулась, её глаза были полны слез, готовых пролиться в любой момент. — Почему?! — её крик эхом отразился от стен. — Потому что если мы не появимся, это вызовет еще больше вопросов! — его голос сорвался от напряжения. — Потому что Альберт рискует всем, чтобы защитить вас обоих! Потому что я…       Он замолчал, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Мэлори смотрела на него, и вдруг что-то в её взгляде смягчилось, словно она увидела то, что раньше ускользало от её внимания. — Вы действительно любите его, не так ли? — её голос прозвучал неожиданно мягко.       Кристофер замер, словно время остановилось. Его дыхание стало прерывистым, а в глазах отразилась внутренняя борьба. — Он мой лучший друг, — наконец произнес он, глядя ей прямо в глаза. — А вы… вы его великая любовь. «Как и моя», — подумал он, но вслух говорить не стал. Сейчас не время признаваться в чувствах.       Тяжелая, вязкая тишина повисла между ними, словно свинцовые тучи, низко нависшие над старинным особняком. Воздух казался густым и душным, пропитанным невысказанными словами и затаенными чувствами. Единственными звуками в этой гнетущей тишине были их дыхания — его прерывистое, судорожное, выдающее внутреннее напряжение, и её — едва уловимое, осторожное, будто она боялась выдать свои истинные эмоции даже дыханием. — Он просто… хочет увидеть вас, — наконец произнес Кристофер, разрывая слишком долгое, мучительное молчание. Его голос звучал хрипло, словно каждое слово давалось с трудом. — Перед тем как… — Перед тем как он переступит порог спальни другой женщины, — Мэлори закончила за него, и её голос прозвучал неестественно ровно, почти механически, будто она читала заученный текст.       Кристофер сжал губы в тонкую линию, его кадык дернулся. Он видел, как её изящные пальцы судорожно сжимают ткань платья, как ногти впиваются в нежную кожу ладоней, оставляя белые полумесяцы. — Мы не можем не поехать. Это вызовет подозрения, — его слова звучали твердо, но в глубине глаз читалась неуверенность. — А наше появление их не вызовет? — она резко подняла глаза, и в их лазурной глубине плескалась настоящая паника, смешанная с болью. — Кристофер, если кто-то посмотрит на меня и увидит…       Он стремительно преодолел разделяющее их расстояние, опустился перед ней на колени. Его теплые ладони накрыли её дрожащие пальцы, пытаясь передать им свое тепло, успокоить, дать силы. — Никто не увидит ничего, кроме верной жены виконта Флеминга, приехавшей поздравить кронпринца, — твердо произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Мы сыграем эту роль. Как играли последние месяцы.       Мэлори закрыла глаза, длинные ресницы отбрасывали тени на её бледные, словно мрамор, щеки. В тишине было слышно, как тикают старинные часы в углу комнаты. — А потом? Когда он… когда они… — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. — А потом мы вернемся домой, — Кристофер поднял её руку к своим губам, едва касаясь костяшек невесомым поцелуем. — И будем жить. Ради этого ребенка.       Она резко вдохнула, но не отняла руку, словно находя в его прикосновении последнюю опору. — Вы действительно готовы на это? На всю жизнь… — Я дал слово, — он не отрывал от неё взгляд, и в его янтарных глазах не было ни тени сомнения, только решимость. — И я знал, на что иду, когда согласился стать вашим мужем.       Мэлори медленно выдохнула, её плечи опустились под тяжестью принятого решения. — Значит, мы едем? — Мы едем, — Кристофер встал, всё ещё держа её руку в своей. — Но запомните — с этого момента и до конца наших дней, в глазах всего мира этот ребёнок мой. Никогда не забывайте этого.       Она кивнула, и в её глазах наконец появилась твердость, смешанная с горечью. — Хорошо.       Кристофер отпустил её руку и направился к двери, его шаги эхом отражались от стен. Остановившись на пороге, он обернулся: — Он любит вас. Настолько, что готов отпустить.       Мэлори не ответила, но Кристофер видел, как по её щеке скатилась единственная слеза, блестящая. Он вышел, осторожно закрыв за собой дверь, оставив её наедине с её мыслями и болью.       Весь день до отъезда пролетел в странной, почти нереальной атмосфере, словно время замедлило свой бег, превратившись в тягучую патоку. Кристофер наблюдал за Мэлори, которая методично проверяла сундук с нарядами. Её пальцы скользили по роскошным тканям с неестественной сосредоточенностью, будто каждая вещь хранила в себе какую-то тайну. Она выбирала самое скромное платье — тёмно-синее, с высоким воротником, которое умело скроет малейшие изменения фигуры. — Вы уверены, что не хотите взять что-то… по-праздничнее? — он прислонился к дверному косяку, стараясь звучать непринуждённо, но в его голосе проскальзывала тревога.       Мэлори даже не обернулась, продолжая своё занятие с почти механической точностью. — Я не еду на праздник, — её голос звучал глухо, словно доносился из глубины колодца.       Кристофер вздохнул, приближаясь к ней неслышным шагом. — Но вам нужно выглядеть… — Как счастливая жена? Как верная подданная, радующаяся браку своего принца? — её голос дрогнул, но руки продолжали аккуратно складывать одежду, будто это было единственным, что удерживало её от полного разрушения.       Кристофер молча взял со стола шаль и накинул ей на плечи, чувствуя, как холод исходит от её кожи. — Вы замёрзли.       Только тогда она остановилась, сжав ткань в кулаках так сильно, что костяшки побелели. — Я ненавижу его за это.       Он знал, что она говорит не об Альберте. О судьбе. О короле. Обо всём этом проклятом мире, который так безжалостно играл их жизнями. — Я знаю, — тихо сказал Кристофер, не решаясь прикоснуться к ней, боясь нарушить хрупкое равновесие её самообладания.       Вечером они сидели в столовой, разделяя непривычно тихий ужин. Даже Нана, обычно болтливая и жизнерадостная, подавала блюда молча, словно понимая тяжесть момента. — Вы не едите, — заметил Кристофер, наблюдая, как Мэлори ковыряет вилкой в тарелке. — Не могу, — её голос звучал так тихо, что он едва расслышал.       Он отложил нож, подозрительно быстро опустошив свой бокал, чувствуя, как тревога сжимает его сердце. — Если вы не будете заботиться о себе, кто будет заботиться о нём? — его взгляд скользнул к её животу, где теплилась новая жизнь.       Мэлори наконец подняла глаза, и в них стояла такая глубокая тоска, что у Кристофера перехватило дыхание. — Вы правы, — прошептала она и сделала усилие, откусив кусочек хлеба.       Глубокой ночью, когда особняк погрузился в тяжёлое, тревожное молчание, Кристофер проснулся от едва уловимого шороха за дверью своей спальни. Его сердце забилось чаще, и он резко сел на кровати. В воздухе витало что-то недоброе, словно сама тьма предупреждала его о надвигающейся опасности. Накинув тяжёлый бархатный халат, он осторожно подошёл к двери и распахнул её.       В слабом свете догорающих факелов, отбрасывающих причудливые тени на стены коридора, он увидел Мэлори. Она стояла, словно призрак из прошлого, бледная как смерть, с распущенными волосами, которые волнами спадали на плечи. Её силуэт казался почти прозрачным в полумраке, а глаза были полны невысказанного страха и тревоги. — Я не могу спать, — прошептала она, обхватив себя руками, будто пытаясь согреться не столько от холода, сколько от внутреннего озноба.       Кристофер молча отступил в сторону, приглашая её войти. Они устроились у камина, где пламя танцевало в такт их тревожным мыслям. Он налил вино в бокалы, пытаясь найти утешение в его терпком вкусе, в то время как Мэлори лишь слегка коснулась губами своего бокала, зная, что сейчас не время. — Вы боитесь? — спросил Кристофер, не отрывая взгляда от её лица. Пламя камина играло в её голубых глазах, превращая их в два драгоценных камня, мерцающих в темноте. — Не за себя, — ответила она тихо, но твёрдо, и в её голосе прозвучала решимость.       Он кивнул, понимая больше, чем она могла выразить словами. В этот момент между ними возникло нечто большее, чем просто понимание. — Я не дам ему причинить вам вред. Никому не дам, — произнёс он, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность.       Мэлори повернулась к нему, и в её взгляде промелькнуло что-то новое — нежность, благодарность. — Я знаю, — прошептала она.       Они сидели в молчании до самого рассвета, слушая, как потрескивают дрова в камине, как мерно тикают старинные часы, отсчитывая последние минуты перед неизбежным. Каждый звук казался громче обычного, каждый вздох — значительнее.       На следующее утро, когда запряжённая карета уже ждала на подъезде, Кристофер нашёл Мэлори в часовне. Она стояла на коленях перед алтарём, её губы беззвучно шевелились в молитве, а руки были сложены в смиренном жесте. Он не стал мешать, лишь перекрестился у двери, чувствуя, как тяжесть момента давит на плечи.       Когда она вышла, её лицо было спокойным, почти отрешённым, словно она нашла в себе силы принять неизбежное. — Готовы? — спросил он, подавая руку, чувствуя, как бешено колотится сердце.       Мэлори кивнула, принимая его поддержку, но в её глазах читалась такая глубокая усталость, что у него защемило сердце. — Да. Пора заканчивать эту историю, — произнесла она с решимостью, которая удивила даже её саму.       Кристофер сжал её пальцы, помогая подняться в карету. Они ехали в молчании, каждый погружённый в свои мысли, но их руки были рядом. Когда Мэлори невольно прижалась к нему на ухабе, он не отстранился. И когда её рука случайно легла на его — он накрыл её своей ладонью. Без слов. Просто чтобы она знала — он здесь. И не уйдёт. Никогда.