Выбор, которого нет

      Мэлори лежала неподвижно, притворяясь спящей, пока ровное дыхание Кристофера не убедило её, что он погрузился в глубокий сон. Лунный свет, проникающий сквозь витражное окно, заливал комнату серебристым сиянием, выхватывая из темноты его расслабленное лицо. Оно казалось таким родным, таким близким — и в то же время таким чужим в этот роковой момент.       Она осторожно приподнялась с постели, стараясь не издать ни звука. Её пальцы дрожали, застёгивая тёмно-синий корсаж поверх тонкой ночной сорочки. Шёлковая юбка тихо шуршала, когда она накидывала на плечи тёмный плащ с капюшоном — не для тепла, а чтобы скрыть свой побег от любопытных глаз прислуги. Одна минута. Только взглянуть. Больше ничего.       Холодный камень пола обжигал босые ступни, пока она бесшумно скользила по длинному коридору, прижимаясь к стенам. Сад встретил её влажной прохладой и пьянящим ароматом роз, смешанным с горьковатым запахом ночных цветов — возможно, это был аромат её собственного страха. Беседка…       Она замерла в нескольких шагах, увидев его силуэт у колонны. Альберт стоял, опираясь на резные перила, его чёрные как ночь волосы развевались на ветру, а лицо было обращено к луне. — Ты пришла, — он не обернулся, но его голос прозвучал так, будто он касался её кожи.       Мэлори обхватила себя за плечи, впивая пальцы в кожу так сильно, что точно останутся синяки. — Я не должна была.       Теперь он повернулся, и лунный свет выхватил из темноты его лицо — резкие, благородные черты, тень аккуратно подстриженной щетины, глаза, полные той же муки, что терзала её душу. — Но ты здесь.       Шаг. Ещё шаг. Они стояли так близко, что она чувствовала тепло его тела, вдыхала знакомый запах — сандал, старый пергамент и что-то неуловимо его. — Мы не можем, — её голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу.       Альберт медленно поднял руку, давая ей время отступить, если она захочет. Когда его пальцы коснулись её щеки, Мэлори зажмурилась, чувствуя, как по лицу катятся предательские слёзы. — Каждый день, — прошептал он, стирая слезу большим пальцем. — Каждый день я представлял этот момент.       Её дыхание участилось, когда его рука скользнула в её распущенные волосы, притягивая ближе. Первое прикосновение губ было едва ощутимым. Потом всё перестало иметь значение. Её руки вцепились в его расшитый камзол, когда поцелуй стал глубже, отчаяннее. Она чувствовала вкус его губ, слышала его тихий стон, когда её пальцы впились в его густые волосы. Это было как падение — стремительное, неизбежное, прекрасное.       И так же внезапно она оторвалась, задыхаясь, с трясущимися руками. — Прости. Я не могу.       Альберт не удерживал её, когда она побежала прочь, плащ развевался за ней. Только когда она уже была у мраморного фонтана, донеслось его тихое, полное боли: — Я всегда буду ждать.       Мэлори не обернулась. Она бежала, пока не оказалась в знакомом коридоре, прислонившись к холодной каменной стене. Её губы ещё горели от его поцелуев, а сердце билось так бешено, будто хотело выпрыгнуть из груди. Одна минута. И целая жизнь раскаяния.       Альберт застыл в беседки, словно статуя. Его пальцы впивались в резные перила с такой силой, что костяшки побелели, а вены на руках вздулись от напряжения. Лунный свет, пробиваясь сквозь густую листву, играл на его волосах, создавая причудливую игру света и тени на резких, аристократических чертах лица. В его глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас бушевала буря эмоций — боль и ярость слились воедино, превращая его взгляд в расплавленное серебро.       Она пришла. И снова убежала, оставив после себя лишь призрачный след.       С глухим рыком он резко развернулся, его кулак со всей силой врезался в колонну беседки. Трещина пробежала по старинному камню, эхом отражая боль, терзающую его душу. Боль пронзила руку от запястья до плеча, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри — словно раскаленные когти рвали его сердце на части. — Чёрт возьми! — его яростный рык разорвал ночную тишину, заставив испуганную сову сорваться с ветки старого дуба и с громким уханьем устремиться в тёмное небо.       Потом он рассмеялся — горько, цинично, с какой-то безумной иронией над собственной судьбой. — Ты чего добился, идиот? — его голос эхом разнёсся по саду. — Женат. Отец. Наследник престола. И всё равно… всё равно ты не можешь забыть её!       Его голос сорвался на последнем слове, когда он провёл рукой по лицу, стирая предательскую влагу с век. Гордость боролась в нём с болью, но сейчас боль одерживала верх.       Внезапно ветер донёс до него слабый, почти призрачный аромат её духов — лаванда и что-то неуловимо сладкое. Альберт закрыл глаза, вдыхая этот запах, как последнюю каплю яда, отравляющую его душу. Когда он снова открыл их, на его лице уже снова была маска ледяного спокойствия. — Довольно, — произнёс он твёрдо, его голос звучал как приговор.       Он резко развернулся и зашагал прочь, его чёрный плащ развевался за ним, словно крылья ночного демона. Камни дорожки хрустели под его тяжёлыми шагами, эхом отражая решимость, которая наконец-то взяла верх над болью. Но даже когда он уже входил во дворец, его пальцы непроизвольно коснулись губ — там, где ещё оставался едва уловимый след их поцелуя, сладкий и горький одновременно, как память о несбывшейся любви.       Кристофер лежал неподвижно на подушках, натянув на себя одеяло, и делал вид, что погружен в глубокий сон. Его грудь размеренно вздымалась, но стоило двери спальни тихо и почти беззвучно закрыться за Мэлори, как янтарные глаза, светящиеся в полумраке, медленно приоткрылись. В их глубине плескалась невыразимая боль, смешанная с горьким пониманием происходящего.       Медленно, словно каждое движение причиняло ему физическую боль, он поднялся с постели. Его босые ноги бесшумно ступали по мягкому ворсу ковра, пока он направлялся к окну. Лунный свет, льющийся сквозь тонкие занавеси, очерчивал его силуэт серебристой каймой. За окном он увидел её — хрупкую фигурку Мэлори, скользящую по серебристой лунной дорожке, что вела в глубину сада.       Пальцы Кристофера впились в старый деревянный подоконник так сильно, что дерево жалобно затрещало под натиском его отчаяния. В груди клокотала боль, но он не позволил ей вырваться наружу. — Иди к нему, — прошептал он в пустоту комнаты, его голос был едва слышен среди ночного безмолвия, нарушаемого лишь треском поленьев в камине и далёким уханьем совы. — Хоть раз в жизни будь по-настоящему счастлива.       Резко отвернувшись от окна, за которым чернело звёздное небо, он схватил тяжёлый хрустальный кувшин с вином со стола. Тёмная жидкость плескалась внутри, отражая тусклый свет камина, играющего тенями на стенах. Кристофер поднёс кувшин к губам и сделал большой глоток. Вино обожгло горло, но это было ничто по сравнению с огнём ревности и боли, пожирающим его изнутри. — Чёртов рыцарь на своём проклятом белом коне! — прорычал он, и в следующий миг кувшин полетел в сторону камина. Хрусталь разлетелся на тысячи сверкающих осколков, которые с тихим звоном рассыпались по каменному полу.       Час тянулся бесконечно долго, словно вечность. Кристофер успел тысячу раз проклясть свою судьбу, свою гордость, свои чувства, терзающие его сердце острыми когтями. Но когда дверь снова скрипнула, издав знакомый протяжный звук, и он услышал приглушённые рыдания, он уже лежал на боку, снова притворяясь спящим.       Мэлори вошла тихо, словно призрак, окутанная тенью и печалью. Её тело содрогалось от беззвучных слёз, когда она осторожно ложилась рядом, стараясь не разбудить его. Кристофер долго смотрел в темноту, прежде чем решился двинуться. Тихо, стараясь не напугать её, он обнял её со спины, прижал к своей груди, чувствуя, как бьётся её сердце. — Я здесь, — прошептал он в её волосы, пахнущие лавандой, и сделал вид, что не замечает в запахе сандал и что-то неуловимо чужое.       Она развернулась в его объятьях, утыкаясь мокрым лицом в его шею, её слёзы оставляли холодные дорожки на его коже. — Как было бы проще, если бы кто-то из вас возненавидел меня. Потому что я сама не могу, — слова через рыдания звучали хрипло и глухо, разрывая его сердце на части.       Кристофер стиснул зубы, чувствуя, как её слёзы обжигают его кожу, словно кислота. Его руки крепче обхватили её хрупкое тело, прижимая к себе так, будто пытался защитить от всего мира, от её собственных чувств, от судьбы, которая играла с ними, как с марионетками. — Глупости, — прошептал он, его губы коснулись её виска, тёплого и влажного от слёз. — Ненавидеть тебя невозможно. Я пытался.       Он почувствовал, как она вздрогнула от его слов, и продолжил тихо, почти шёпотом: — А он… он и подавно не сможет. Никогда.       Мэлори всхлипнула, её пальцы вцепились в его рубашку, словно в спасательный круг в бушующем море. — Это пытка.       Кристофер закрыл глаза, вдыхая запах её волос — лаванда, слёзы и чужие духи, напоминающие о том, что он не может иметь её всю. — Знаю, — его голос дрогнул, выдавая боль, которую он пытался скрыть. — Но мы переживём. Все трое. Потому что иного выхода нет.       Он не добавил, что сам каждую ночь мечтает о ненависти — к ней, к Альберту, к этой проклятой судьбе, которая связала их воедино невидимыми нитями. Но вместо этого просто крепче прижал её к себе, принимая её боль как свою, делясь с ней своим теплом, своей силой, своей любовью.       Где-то за окном запел соловей, его трели эхом разносились по саду, и Кристофер подумал, как жестоко, что даже ночь отказывается хранить их тайны.

***

      Ещё холодное утреннее солнце едва пробивалось сквозь свинцовые облака, бросая тусклые блики на мощёный двор. Слуги суетились вокруг кареты, их тени метались по брусчатке. Мэлори нервно поправляла кружевные перчатки, её пальцы предательски дрожали, пока она возилась с лентами шляпки. Утренний ветер трепал её платье, принося с собой свежий запах листьев.       Эдмунд, словно маленький вихрь, носился между сундуками и слугами. Его чёрные кудри, такие же непослушные, как и характер, развевались на ветру, а тёмные глаза, точная копия отцовских, искрились озорством и любопытством. Внезапно он с радостным визгом налетел на Кристофера, обхватив его ноги своими маленькими ручками. — Папа, смотри! — мальчик поднял с земли причудливый камешек, его лицо сияло от гордости.       Кристофер опустился на корточки, его сильные пальцы бережно поправили растрёпанные волосы сына. — Настоящее сокровище, капитан! Но нам пора в путь — впереди два долгих дня дороги.       В этот момент Мэлори замерла, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Альберт стоял у колонны в десяти шагах от них, его чёрный камзол почти сливался с тенью. Но глаза… Эти темные глаза горели такой болью и решимостью, что у неё перехватило дыхание. Он шагнул вперёд, его начищенные сапоги чётко отбивали ритм по брусчатке, эхом отражаясь от стен дворца.       Кристофер почувствовал, как Мэлори резко схватила его за руку, её острые ногти впились в кожу сквозь ткань сюртука. — Ваше высочество, — её голос прозвучал холодно, как зимний ветер, но Альберт не остановился.       Он приблизился настолько, что Мэлори могла различить аромат его духов — терпкий, с нотками сандала и кожи. Альберт проигнорировал её слова, его взгляд был прикован только к мальчику, который замер, широко раскрыв глаза при виде высокого незнакомца. — Я буду навещать его, — произнёс Альберт тихо, но в его голосе прозвучала такая сталь, что даже Кристофер невольно вздрогнул. Его янтарные глаза сузились, когда он крепче прижал Эдмунда к себе.       Мэлори открыла рот, чтобы возразить, но Альберт уже наклонился к мальчику. — Ты вырастешь храбрым рыцарем, — его пальцы едва заметно дрогнули, касаясь чёрных волос сына. — Я научу тебя всему.       Эдмунд, не понимая напряжения взрослых, рассмеялся и потянулся к блестящему перстню на руке Альберта. Кристофер отступил на шаг назад, решительно разделяя сына и кронпринца. — Довольно, — его голос прозвучал резче, чем он планировал, эхом отразившись от стен.       Альберт выпрямился, его тёмные глаза встретились с янтарными. Молчание между ними было гуще тумана, обволакивая их плотной пеленой. — Он мой сын, — наконец произнёс Альберт так тихо, что услышала только Мэлори.       Её сердце рухнуло куда-то в бездну. Она видела, как Кристофер стиснул зубы до скрипа, чувствовала, как дрожит его рука под её пальцами. — Нет, — её шёпот был едва слышен в утренней тишине. — Пожалуйста, не сейчас.       Эдмунд, почувствовав напряжение взрослых, прижался к груди Кристофера. — Папа?       Это единственное слово повисло в воздухе, словно острый клинок, заставив Альберта сжать кулаки до побелевших костяшек. — Мы уезжаем сейчас, — резко сказал Кристофер, направляясь к карете.       Он буквально втолкнул Мэлори в салон, не давая ей оглянуться на Альберта, чьё лицо стало каменной маской, лишь глаза горели в тени, как угли в потухшем костре. Когда карета тронулась, Эдмунд высунулся в окошко, беззаботно махая рукой незнакомому дяде. Альберт не шевельнулся, только его глаза продолжали следить за удаляющейся каретой, пока она не скрылась за поворотом.       Экипаж мерно покачивалась на ухабах просёлочной дороги, словно колыбель, убаюкивая своих пассажиров. За окном мелькали тени деревьев, отбрасывая узоры на стены салона. Эдмунд, свернувшийся калачиком, мирно спал, прижавшись к тёплому боку Мэлори. Его маленькие пальчики, такие же изящные, как у матери, крепко сжимали край её шёлкового платья, а чёрные кудри разметались по обивки.       Мэлори осторожно провела рукой по мягким волосам сына, и сердце её сжалось от щемящей нежности. В памяти всплыли воспоминания о счастливых моментах, проведённых с Кристофером, но сейчас её душу терзала иная боль.       Напротив, в полутени, сидел Кристофер. Его обычно оживлённое лицо, с резкими чертами и легкими морщинками у глаз, сейчас казалось застывшим. Янтарные глаза, обычно светящиеся теплом и юмором, сейчас были полны печали. Он смотрел в окно, но взгляд его, словно стрела, пронзал пространство, устремляясь куда-то за горизонт. — Прости, — наконец прошептала Мэлори. Её голос дрожал, словно натянутая струна. — Я не хотела… — Я знаю, — он повернулся к ней, и в его глазах читалась не только усталость, но и бездна невысказанных слов. — Просто… три года, Мэл. Три года я просыпаюсь с мыслью, что он мой сын. И теперь…       Его голос затих, а кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели. Мэлори протянула руку, её пальцы нежно коснулись его ладони. — Он твой сын. Никто не отнимет это у тебя. Даже Альберт.       Кристофер издал звук, похожий на смех, но в нём не было ни капли радости — только горечь и отчаяние. — Он же наследник престола, дорогая. Если захочет — отнимет всё.       Эдмунд во сне беспокойно зашевелился, и оба замерли, затаив дыхание. Когда его дыхание снова стало ровным и спокойным, Мэлори глубоко вздохнула: — Я не могу запретить ему видеться с сыном. Но… — она крепче сжала его руку, их пальцы переплелись, — ты его отец. Всё, что он знает — это ты. Твои уроки фехтования, твои сказки на ночь, твои с ним игры. Альберт не сможет просто войти и заменить это.       Кристофер закрыл глаза, его дыхание стало прерывистым. — А если однажды Эдмунд спросит? Если он захочет знать правду?       Мэлори почувствовала, как горячие слёзы катятся по её щекам, оставляя солёные дорожки. — Тогда мы скажем ему, что у него два отца. Один — который дал ему жизнь. И второй — который научил её жить.       Карета резко накренилась на особенно глубоком ухабе, и они невольно прижались друг к другу. Кристофер обнял её за плечи, его сильные руки защитно сомкнулись вокруг неё. — Я люблю тебя, — прошептал он, уткнувшись носом в её волосы, вдыхая их сладкий аромат. — Даже если это сводит меня с ума.       Мэлори закрыла глаза, прижимаясь к нему, чувствуя, как его сердце бьётся под её ладонью — сильно, рвано, отчаянно. — Я знаю. И я тоже.       За окном сгущались сумерки, окрашивая небо в пурпурные тона. Впереди уже виднелись тёплые огни придорожного трактира, манящие своим уютом. Но в этот момент, в тесном пространстве кареты, где спал их сын, где переплетались их судьбы, казалось, что всё может быть хорошо. Хотя бы на эту ночь. Хотя бы на мгновение.