Выбор, которого нет

      Комната в трактире встретила их приглушённым теплом и уютом, который создавался каждым элементом этого скромного, но обжитого пространства. Каминное пламя, танцуя в своём железном ложе, отбрасывало на бревенчатые стены золотистые блики, которые медленно скользили по деревянным панелям. Тяжёлые портьеры почти полностью закрывали окно, лишь изредка пропуская бледные лучи луны, которые тонкими серебристыми нитями пронизывали полумрак комнаты.       Когда Мэлори вернулась из соседней комнаты, её шаги были тихими, почти призрачными, словно она боялась нарушить хрупкое спокойствие этого вечера. Каждая её поступь отзывалась мягким шорохом по потертому ковру.       Кристофер стоял у окна, его силуэт чётко вырисовывался на фоне ночного неба, усыпанного звёздами. Лунный свет очерчивал его профиль, делая черты лица резкими и благородными. Он уже снял камзол, оставаясь в белоснежной рубашке, которая подчёркивала смуглую кожу и широкие плечи. — Он уснул? — спросил он, не оборачиваясь, его голос звучал глухо и напряжённо, словно в нём таилась невысказанная тревога.       Мэлори кивнула, хотя знала, что он не видит её жеста. — Сразу, как только голова коснулась подушки.       Она подошла к нему на цыпочках, стараясь не нарушить эту хрупкую атмосферу, и только тогда он медленно повернулся. Его руки, сильные и уверенные, медленно скользнули к шнуровке её платья. Пальцы ловко расправлялись с узелками, которые за день утомительного пути успели врезаться в нежную кожу, словно освобождая её от пут не только физического, но и эмоционального напряжения. — Ты сегодня вся измученная, — прошептал он, его тёплое дыхание защекотало её шею, вызывая мурашки, которые пробежали по всему телу, словно маленькие электрические разряды.       Мэлори закрыла глаза, наслаждаясь этими прикосновениями, чувствуя, как ткань платья постепенно освобождает её тело, даря долгожданную лёгкость. — Это был… невероятно сложный день.       Кристофер издал тихий смешок, лишённый всякого веселья, в котором слышалась горечь. — Это ещё мягко сказано.       Его пальцы скользили по её плечам, медленно, с почти ритуальной медлительностью снимая платье. Каждый жест был наполнен трепетной нежностью. Корсет поддавался неохотно, будто не желая отпускать свою пленницу, и Кристофер действовал с особой осторожностью. — Ты знаешь, что я не позволю ему забрать его, — внезапно произнёс он, и в его голосе прозвучала сталь, жёсткость, которой Мэлори прежде не слышала. Это был голос человека, готового сражаться до последнего.       С тихим вздохом облегчения Мэлори почувствовала, как корсет наконец ослаб, даря долгожданную свободу не только телу, но и душе. Словно невидимые оковы, державшие её весь день, наконец спали, освобождая от тяжести невысказанных слов и тревог. — Это не так просто, Крис, он… — начала она, но он не дал ей закончить. — Он что? Его отец?       Кристофер резко развернул её к себе. В полумраке комнаты его янтарные глаза горели, отражая отблески камина, словно два огненных маяка в бушующем море эмоций. Они пылали решимостью и несгибаемой волей. — Я тоже не последний человек, Мэл. И я не отдам своего сына. Никогда, — его голос звучал твёрдо, как скала, несокрушимая и непоколебимая.       Мэлори подняла руку и нежно коснулась его щеки. Под её пальцами ощущалась шероховатость щетины — свидетельство его беспокойства и тревоги. Это было непривычно для всегда безупречно выбритого Кристофера. — Он не перестанет быть твоим сыном, — тихо произнесла она. — Даже если Альберт будет приходить каждую неделю.       Кристофер схватил её руку, прижимая ладонь к губам, словно в этом прикосновении были ответы на все вопросы, терзавшие его душу. Его дыхание согревало её кожу, а губы оставляли лёгкие, почти невесомые поцелуи на её ладони. — А ты? — его голос дрогнул. — Ты останешься моей женой?       Вопрос повис в воздухе, наполненный невысказанным страхом и болью, которые острыми когтями впивались в его сердце. Мэлори видела в его глазах эту неуверенность, и её сердце мучительно сжалось. — Я твоя, — прошептала она, притягивая его к себе. Её губы коснулись его губ с такой лаской, что у него перехватило дыхание.       Эти два слова, словно прорвав плотину, освободили бурю чувств, которые бурлили внутри него. Кристофер притянул её к себе с силой, в которой смешались страсть и отчаяние. Его поцелуй стал жадным, требовательным, будто он пытался стереть все следы Альберта с её кожи, оставить на ней только свой след, запечатлеть себя в каждой клеточке её существа.       Они опустились на кровать, утопая в мягком матрасе и льняных простынях. В тёплом свете камина, с шёпотом её имени на его губах, весь мир за стенами трактира перестал существовать. Остались только они — два сердца, две души. Время остановилось, и в этом мгновении вечности были только их объятия, только их любовь, только их страсть.       Утренние лучи солнца робко просачивались сквозь тяжёлые портьеры, рисуя на стенах золотистые узоры. В воздухе витал нежный аромат свежесваренного кофе и выпечки из трактирной кухни. Мэлори приоткрыла глаза и увидела, как Кристофер, словно тень, бесшумно двигался по комнате, стараясь не потревожить её сон. Его силуэт вырисовывался на фоне окна, где рассветное небо окрашивалось в нежные розовые тона. — Уже пора? — её голос, охрипший от сна, прозвучал едва слышно.       Он обернулся, и в его янтарных глазах, глубоких и тёплых, как расплавленный мёд, отражалась вся нежность прошедшей ночи. — Ещё слишком рано. Спи, моя дорогая, — его голос был мягким, как бархат, и таким же успокаивающим.       Но сон уже покинул Мэлори. Она села на кровати, сбрасывая с себя остатки дремы. — Нет, я должна проверить Эдмунда перед дорогой. Как он там?       Кристофер неторопливо натягивал рубашку, его ловкие пальцы уверенно справлялись с маленькими пуговицами. — Нана сказала, что он спал как ангел, даже не пошевелился за всю ночь.       Мэлори улыбнулась, представляя своего сына, раскинувшегося на постели, как маленький король, покоривший свои детские сны. Она накинула на плечи мягкий утренний пеньюар, когда в дверь раздался деликатный стук. — Миледи? Эдмунд проснулся и требует завтрак, — голос служанки звучал с едва уловимой улыбкой.       Кристофер усмехнулся, поправляя манжеты рубашки. — Ну конечно требует. У него аппетит, как у целого полка голодных солдат!       Едва Мэлори открыла дверь, как в комнату ворвался маленький ураган — их трёхлетний Эдмунд. Его чёрные кудри торчали в разные стороны, словно перья взъерошенного воробушка, а тёмные глаза горели предвкушением новых открытий. — Мама! Папа! Я видел лошадей! — он запрыгнул на кровать, едва не опрокинув отца. — Видел, говоришь? — Кристофер подхватил сына, подбрасывая его в воздух, отчего мальчик залился звонким смехом. — А не хочешь сам прокатиться сегодня? Только если будешь очень-очень храбрым!       Мэлори наблюдала за этой сценой, и её сердце наполнялось теплом. В этом золотистом утреннем свете, в этой простой семейной идиллии всё казалось таким правильным, таким настоящим. Но за окном уже слышался приглушённый шум — слуги готовили карету к долгому пути. К дороге, которая вела к Альберту и его обещанию, от которого у неё по спине пробегал холодок.       Она глубоко вдохнула, стараясь прогнать тревожные мысли. Сегодня, только сегодня, они были просто семьёй — любящими родителями с их счастливым ребёнком. И этого было достаточно.       Карета мерно покачивалась на ухабах просёлочной дороги, увозя их всё дальше от придорожного трактира. За окном проплывали зелёные луга, колышущиеся под ласковым ветерком, а в воздухе разливался сладкий аромат полевых цветов. Эдмунд, измученный утренней прогулкой верхом на пони, наконец-то погрузился в глубокий сон, уютно прижавшись к тёплому боку матери. Его маленькая ручка крепко сжимала драгоценный подарок от Кристофера — вырезанную деревянную лошадку, которая хранила тепло рук трактирщика.       Мэлори, затаив дыхание, нежно перебирала шелковистые чёрные локоны сына, вглядываясь в его безмятежное личико. В каждой черточке она видела отражение Альберта — те же высокие скулы, тот же упрямый подбородок.       Виконт сидел напротив, его взгляд рассеянно скользил по проплывающим за окном пейзажам. Дневной свет, проникающий сквозь оконца кареты, мягко очерчивал его черты, создавая иллюзию спокойствия. Но постукивание пальцев по колену выдавало его внутреннее напряжение, словно струны, готовые вот-вот лопнуть от натуги. — Ты думаешь о нём, — внезапно произнёс он, не отрывая взгляда от проплывающих мимо деревьев.       Мэлори вздрогнула, словно её застали за чем-то запретным. Её пальцы замерли в волосах сына, а сердце пропустило удар. — Я… — начала она, но слова застряли в горле. — Только не пытайся меня обмануть, — Кристофер медленно повернулся к ней, и в его глазах читалась не злость, а усталая, почти болезненная покорность. — Я вижу, как твои пальцы сжимаются каждый раз, когда ты вспоминаешь его слова. Как меняется выражение твоего лица, как учащается дыхание.       Она опустила глаза, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Я не хочу этого. Ни его визитов, ни… ни этой боли.       Кристофер наклонился вперёд, его руки сцепились между коленями в крепкий замок, будто пытаясь удержать рвущиеся наружу резкие слова. — А что ты хочешь, Мэл? По-настоящему?       Тишина в карете стала почти осязаемой, густой, как мёд. Даже Эдмунд во сне затаил дыхание, будто чувствуя напряжение, повисшее в воздухе. Кристофер смотрел на неё внимательным, пронзительным взглядом, словно пытался разглядеть то, что не готовы были сказать её губы. — Я хочу, чтобы мой сын был счастлив, — наконец прошептала она. — Чтобы он знал, что его любят. Оба его отца.       Кристофер резко выпрямился, его лицо исказила гримаса, в которой смешались недоверие и раздражение. — Ты серьёзно считаешь, что Альберт способен на это? Он же… — Он его отец, — перебила Мэлори, поднимая голову, и в её голосе прозвучала твёрдость, которой она сама от себя не ожидала. — Как бы мы ни старались забыть об этом, как бы ни пытались вычеркнуть его из нашей жизни.       Внезапный резкий скрип заставил карету замереть, словно время остановилось. Мэлори инстинктивно прикрыла Эдмунда своим телом, когда малыш заворочался во сне. Кристофер уже был снаружи, его голос донёсся до неё, жёсткий и холодный, как зимний ветер: — Ваше высочество. Какая… неожиданная встреча.       Мэлори почувствовала, как кровь отхлынула от лица, оставляя кожу ледяной. Она медленно подняла голову и увидела в окне чёрного жеребца и всадника в тёмном плаще. Альберт. Он приехал за ними. Не через неделю. Не через месяц. Сейчас, когда они меньше всего этого ожидали. Когда она была так беззащитна.       Альберт восседал на своём вороном жеребце, чья чёрная грива развевалась на ветру. Его тёмные глаза, холодные как лезвие отточенного клинка, пронизывали карету насквозь. Он всматривался в каждую трещинку деревянных панелей и каждую складку занавесок, пытаясь разглядеть то, что скрывалось внутри. — Флеминг, — его голос звучал ровно, но в нём чувствовалось стальное напряжение, способное согнуть металл. — Я полагал, вы остановитесь в таверне на ночь и уедете на рассвете.       Кристофер стоял перед каретой, его поза казалась расслабленной, но каждый мускул был напряжён, как пружина, готовая распрямиться в любой момент. — Планы меняются, ваше высочество. Особенно, когда есть ребёнок.       Альберт медленно сошёл с коня, его чёрный плащ развевался за ним. Ткань шуршала, касаясь земли. — Именно поэтому я здесь. Чтобы убедиться, что мой сын… — Наш сын, — резко перебил Кристофер, его янтарные глаза вспыхнули, как два огненных угля в темноте, готовые испепелить любого.       Мэлори, всё ещё находясь внутри кареты, прижала к себе Эдмунда. Мальчик начал просыпаться от нарастающего напряжения, его тёмные глаза с испугом смотрели на мать, ища защиты. Его маленькие ручки вцепились в её платье. — Тихо, солнышко, — прошептала она, но её сердце билось так сильно, что, казалось, готово было вырваться из груди.       За дверцей кареты голоса становились всё резче, накаляя атмосферу до предела. — Ты перешёл черту, Флеминг, — Альберт говорил тихо, но каждое его слово било как хлыст. — Ты знаешь, на что я способен.       Кристофер рассмеялся, но звук был ледяным, как зимний ветер, пробирающий до костей. — О, я прекрасно знаю, ваше высочество. Но вот чего ты не знаешь — так это что значит быть отцом. Настоящим отцом.       Тишина повисла между ними, напряжённая. И тогда раздался тонкий голосок: — Папа?       Эдмунд выскользнул из рук Мэлори и выглянул из кареты. Его большие глаза перебегали с Кристофера на незнакомого мужчину в чёрном. Альберт замер. Впервые за много лет на его лице появилось что-то кроме холодной маски — настоящее, живое потрясение. — Эдмунд… — его голос дрогнул, выдавая всю глубину его чувств.       Кристофер резко шагнул вперёд, заслоняя мальчика своим телом, словно щитом. — Не сейчас.       Но Альберт уже опустился на одно колено, его тёмные глаза неотрывно смотрели на сына, в них читалась такая нежность и боль, что сердце сжималось от этого зрелища. — Привет, малыш. Я… я друг твоего отца.       Эдмунд, обычно стеснительный с незнакомцами, вдруг улыбнулся, словно солнце пробилось сквозь тучи, озаряя всё вокруг своим теплом. — У тебя такая же лошадь, как на картинке в моей книжке!       Мэлори, выйдя из кареты, почувствовала, как земля уходит из-под ног, словно она стояла на краю обрыва. Она видела, как Альберт смотрит на Эдмунда — с таким голодом, такой болью, что её собственное сердце сжалось в комок. — Мы должны ехать, — сказала она, но голос её звучал чужим, словно принадлежал кому-то другому.       Альберт поднялся, его взгляд скользнул по ней, по Кристоферу, и снова остановился на мальчике. — Я навещу вас. Скоро.       Это не было просьбой. Это был приговор, от которого невозможно было укрыться. Кристофер схватил Эдмунда на руки, его лицо было каменным. — Когда мы будем готовы.       Альберт уже вскакивал в седло, его движения были стремительны и точны, как у хищника. — Готовьтесь быстрее.       И прежде чем кто-то успел что-то сказать, он развернул коня и исчез в облаке пыли, оставив их стоять посреди дороги — семью, которую он когда-то потерял. И которую теперь намерен вернуть любой ценой.

***

      Карета, запряжённая усталыми лошадьми, медленно вползла в широкие ворота поместья Харинтон. Колёса глухо скрипели по выложенной камнем дорожке, а пыль медленно оседала в воздухе. Кристофер, сидевший напротив Мэлори, напряжённо вглядывался в очертания дома, ожидая увидеть признаки надвигающейся беды. Но вместо этого их встретил умиротворяющий покой — ни суетящихся слуг, ни тревожных голосов, только старый садовник в потрёпанной шляпе, который, словно статуя, застыл среди цветущих клумб у парадного крыльца, лишь изредка поправляя свои инструменты. — Миледи! — Управляющий, словно выскочив из ниоткуда, торопливо семенил к ним. — А мы уж думали, вы задержитесь до самого вечера!       Эдмунд, не дожидаясь, пока карета полностью остановится, уже был готов выпрыгнуть наружу. Его юное лицо сияло от восторга. — Деда Тоби! — закричал он, едва не подпрыгивая от радости. — Я катался на пони! И видел огромного чёрного коня! Он такой красивый!       Кристофер, помогая Мэлори спуститься, окинул взглядом безмятежные окрестности. Его пальцы слегка сжались, когда он поддерживал её руку. — Нужно нанять ещё охраны, — произнёс он, и в его голосе слышалась неуверенность, словно он сам не верил в то, что говорит. Он понимал, что никакие стражи не защитят их от той угрозы, что нависла над их семьёй. — Зачем? — Мэлори попыталась улыбнуться, но её голос предательски дрогнул. — Это наш дом. Здесь нам нечего бояться.       Но когда её взгляд скользнул в сторону тёмного леса, чьи мрачные кроны словно нависали над домом, пальцы непроизвольно сжали складки платья. Она не боялась Альберта — нет, она боялась той дрожи в коленях, что пробегала при одном воспоминании о его взгляде, пронзительном и властном. Боялась, как её тело помнило каждое его прикосновение, как будто шёпот в полумраке всё ещё звучал в её ушах, вызывая волны противоречивых чувств. — Мама, пойдём внутрь! — Эдмунд дёрнул её за руку, и Мэлори вздрогнула, словно очнувшись от кошмарного сна.       Кристофер наблюдал за ней с тем странным выражением, которое появлялось у него всё чаще — будто он видел сквозь неё, читал её мысли и страхи. — Ты уверена, что всё в порядке? — Его голос был мягким, почти нежным, но в нём слышалась тревога. — Совершенно, — она заставила себя улыбнуться, беря сына на руки. — Просто устала с дороги.       Но когда они вошли в прохладные, пахнущие стариной стены родного дома, Мэлори почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри, словно невидимые тиски. Потому что она знала — Альберт придёт. И когда он появится на пороге, ей придётся выбирать между долгом перед семьёй и тем безумием, что до сих пор жило в её крови, пульсируя в венах, как необъяснимый зов, который невозможно игнорировать.