Выбор, которого нет

      Кристофер неподвижно застыл у массивного камина в гостиной особняка Харинтон. Янтарные глаза, обычно согревающие своим теплом, сейчас были холодны, как зимнее утро в горах. Пламя, танцующее в камине, отбрасывало тени на его суровое лицо, подчёркивая напряжённую линию скул и плотно сжатые губы.       Эдмунд сидел у отца на плечах, заливаясь звонким смехом. Его черные кудряшки, подсвеченные огнём камина, отливали красным, а маленькие ручки то и дело дёргали отца за волосы, вызывая у того притворное ворчание.       Мэлори замерла в дверном проёме, её пальцы судорожно впились в деревянный косяк. Сердце бешено колотилось в груди. Утренний свет, проникающий через высокие окна, очерчивал её силуэт. — Мама! — звонкий голос Эдмунда разорвал напряжённую тишину. Кристофер медленно опустил сына на пол, его движения были выверенными, словно каждый шаг причинял ему физическую боль.       Эдмунд, не теряя ни секунды, бросился к матери, его маленькие ручки крепко обвились вокруг её ног. Мэлори наклонилась, прижимая сына к себе, вдыхая знакомый запах мыла и свежести.       Кристофер не двигался с места, но его взгляд, острый как лезвие, скользил по её лицу, словно пытаясь прочитать невысказанные мысли, разгадать тайны, скрытые в глубине её души. — Я… приехала за ним, — прошептала Мэлори. Она гладила мягкие волосы сына, стараясь найти в этом прикосновении утешение. — Знаю, — ответил Кристофер, скрещивая руки на груди с такой силой, что мышцы на его предплечьях напряглись. — Вещи собраны. Нана уже приготовила всё необходимое.       Тишина, тяжёлая, как свинцовые тучи, повисла между ними. Мэлори опустилась на колени перед Эдмундом, её пальцы дрожали, когда она поправляла его маленький сюртук. — Ты поедешь со мной к тёте Анне на несколько дней, хорошо? — её голос был мягким, почти умоляющим.       Мальчик кивнул, его большие глаза смотрели на мать с доверчивой наивностью, затем он обернулся к отцу. — Папа тоже? — вопрос прозвучал так просто, так искренне, что сердце Мэлори сжалось от боли.       Кристофер наконец сдвинулся с места, его шаги были тихими, почти крадущимися. Он подошёл ближе, его тень накрыла их обоих. — Не сегодня, малыш. Но я навещу тебя. Обещаю, — его голос был твёрдым, но в глазах читалась опустошающая тоска.       Он потрепал Эдмунда по волосам, затем поднял взгляд на Мэлори. Их глаза встретились, и в его взгляде была такая боль, такая бездна отчаяния, что у неё перехватило дыхание. Она знала — стоит ей сделать шаг, протянуть руку, и он обнимет её, как делал это тысячи раз прежде. Но она сжала кулаки. — Спасибо, — прошептала она вместо этого, её голос был едва слышен.       Кристофер усмехнулся — горько, безрадостно, его губы искривились в болезненной усмешке. — За что, дорогая? За то, что даю тебе время разорвать мне сердце окончательно? — его голос звучал хрипло.       Он резко развернулся к окну, его плечи напряглись, словно он нёс на них тяжесть всего мира. Мэлори закрыла глаза, стараясь выровнять прерывистое дыхание. — Прости, — прошептала она, но слово повисло в воздухе, словно капля дождя. — Не за что, — его голос звучал так, будто каждое слово причиняло ему боль. — Просто… вернись. Когда решишь. Любой твой выбор я приму. Даже если это будет он.       Эдмунд потянул её за руку, его маленькие пальчики были тёплыми и настойчивыми. — Мама, поехали?       Она кивнула, не доверяя своему голосу, боясь, что если заговорит, то не сможет остановиться. Когда она выходила, держа сына за руку, то чувствовала, как Кристофер смотрит ей в спину, его взгляд прожигал насквозь, словно клеймо. Она не обернулась. Не позволила себе эту слабость, эту последнюю возможность всё изменить. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком, словно ставя точку.       Кристофер застыл у окна, наблюдая, как Мэлори грациозно спускается по ступеням и садится в карету рядом с Эдмундом. Его пальцы впились в тяжёлую бархатную портьеру с такой силой, что ткань затрещала по швам, а костяшки побелели от напряжения. В груди клокотала боль, смешанная с яростью, словно раскалённый металл в кузнице. — Чёрт возьми! — прошептал он сквозь стиснутые зубы, с такой силой ударив кулаком по резному подоконнику, что костяшки окрасились алым. Деревянная панель жалобно скрипнула под натиском его гнева.       В дверях появилась Нана с серебряным подносом, на котором подрагивал фарфоровый сервиз. «Милорд… чай?» — её голос был нервным, а взгляд испуганно скользил по его напряжённой, словно струна, спине. Она чувствовала бурю, бушующую внутри хозяина, и боялась даже дышать.       Кристофер резко обернулся, его глаза горели мрачным огнём. — Нет. Вина. Самого крепкого, какое найдётся. И немедленно! — его голос прозвучал как раскат грома в ясный день.       Девушка едва заметно кивнула и поспешила удалиться, но не смогла скрыть победной улыбки, играющей на её губах — слишком долго она ждала этого момента, когда её госпожа наконец оставит его.       Кристофер медленно подошёл к камину, где на мраморной полке всё ещё лежала забытая игрушка Эдмунда — деревянный конь с искусно вырезанными узорами. Он поднял его, сжимая в ладони так крепко, будто хотел раздавить. Игрушка казалась символом невинности и надежды, которые он сам утратил. — Ты дала ему надежду, Мэлори, — пробормотал он, глядя на пляшущие языки пламени, которые, казалось, насмехались над его болью. — А мне? Что ты дала мне?       Резким движением он швырнул игрушку в огонь. Деревянный конь затрещал, краска на его боках начала пузыриться и отслаиваться, словно кожа живого существа. Пламя жадно поглощало игрушку, превращая её в пепел.       Нана вернулась с тяжёлым кувшином вина, наполнила бокал до краёв. Кристофер опрокинул его в себя одним глотком, не чувствуя ни вкуса, ни жжения. Алкоголь растёкся по венам, но не смог заглушить боль в сердце. — Всё. Оставь меня. — Его голос звучал глухо.       Когда дверь за ней закрылась, он опустился в кресло, спрятав лицо в ладонях.       Где-то за окном кричали вороны. Их пронзительные голоса разносились над особняком, словно издевательский хохот судьбы. Они будто смеялись над его болью, над его разбитым сердцем. И этот смех эхом отражался в его душе, делая боль ещё острее, ещё невыносимее.       Кристофер застыл в опустевшей гостиной, словно призрак среди теней. Его бокал давно опустел, но пальцы всё ещё судорожно сжимали хрупкое стекло, будто это был единственный якорь в бушующем море его страданий. За окном сгустились сумерки, и первые звёзды, холодные и равнодушные, зажглись на бархатном небе, отражаясь в его остекленевшем взгляде.       Резко поднявшись, он опрокинул кресло с оглушительным грохотом, который эхом разнёсся по пустому дому. — Чёртов ад! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, его голос дрожал от сдерживаемой ярости. Шаги эхом отражались от стен, пока он направлялся к кабинету.       Нана застыла в дверном проёме, её глаза расширились от ужаса при виде его растрёпанных волос, беспорядочно падающих на лоб, и мрачного взгляда, в котором читалась боль и опустошение. — Милорд, вам… помочь? — её голос был совсем тих, выдавая страх и беспокойство.       Кристофер замер, медленно поворачивая голову. Его лицо было маской ледяного презрения. — Да. Убирайся.       Девушка покраснела до корней волос, но не сдвинулась с места, словно приросла к полу. — Может, ужин? Вы ничего не ели с утра…       Он издал резкий, лающий смех, от которого у неё по спине пробежал холодок. — О, так ты ещё и заботишься? Как мило.       Его походка была нетвёрдой, когда он, пошатываясь, направился к буфету за новой бутылкой вина. Его руки слегка дрожали, выдавая внутреннюю борьбу. Нана сделала робкий шаг вперёд, её сердце колотилось как безумное. — Позвольте мне… — Я сказал — убирайся! — его голос прогремел как раскат грома, заставляя стёкла в окнах задребезжать.       Девушка вздрогнула всем телом, её глаза наполнились слезами, но она сумела взять себя в руки и выбежала, тихо прикрыв за собой дверь. Кристофер налил вино в бокал, но не стал пить. Он просто стоял, глядя, как пламя из камина танцует в тёмной жидкости. — Тебе нужно время, Мэлори? — прошептал он в пустоту, его голос был полон горечи и отчаяния. — Время, чтобы решить, кто из нас больше заслуживает страдать?       Он швырнул бокал в камин, наблюдая, как пламя на мгновение вспыхнуло зловещим синим светом, словно само адское пламя откликнулось на его мучения. Затем схватил бутылку и вышел в сад — туда, где их с Мэлори беседка всё ещё хранила едва уловимый аромат её духов: лаванда и что-то солнечное, что-то, что напоминало о счастливых днях. Где-то вдали завыл ветер, предвещая надвигающуюся бурю.       Холодный ночной ветер безжалостно трепал полы плаща Кристофера, словно пытаясь унести его прочь от этой невыносимой тоски. Он брёл по саду, словно призрак, потерявший дорогу в мир живых. Лунный свет, просачиваясь сквозь кроны деревьев, серебряными кинжалами разрезал тьму, выхватывая из мрака его осунувшееся лицо с глубокими тенями.       Кристофер остановился у старого пруда, чьи тёмные воды хранили в себе отражение звёздного неба. Они мерцали в чёрной глади, как далёкие маяки, но даже их холодный свет не мог согреть его измученную душу. — Как же ты могла, Мэлори… — прошептал он, и голос его дрогнул, словно хрупкое стекло, готовое рассыпаться на тысячи осколков.       Бутылка вина, служившая ему единственным утешением в этот вечер, выскользнула из внезапно ослабевших пальцев. Она описала в воздухе короткую дугу и с глухим всплеском исчезла в тёмной воде, оставив после себя расходящиеся круги, похожие на круги времени, которые никогда не сомкнутся вновь.       Кристофер медленно опустился на колени, его плечи содрогались. Он больше не был тем блестящим виконтом, душой общества и любимцем дам. Сейчас он был просто разбитым мужчиной, чьё сердце было разорвано в клочья.       Неподалёку зашуршали листья. Нана затаилась в тени, наблюдая за его страданиями. Её губы дрожали в странной смеси сочувствия и надежды, глаза были полны невысказанных слов, которые так и остались нерождёнными.       Но он не видел её. Его взгляд был прикован к одному-единственному видению — к тому, как Мэлори уезжает, снова и снова, в бесконечном цикле его мыслей. Карета уносила её прочь, и каждый раз, когда она исчезала за поворотом, его сердце разрывалось заново.       И впервые за все эти годы Виконт Кристофер Флеминг, чья улыбка когда-то могла растопить любое сердце, чья галантность покоряла самые неприступные крепости, позволил себе заплакать. Горячие слёзы катились по его щекам, оставляя солёные дорожки на измождённом лице, а боль, терзавшая его душу столько лет, наконец-то нашла выход.

***

      Холодный утренний воздух просачивался сквозь тонкие щели в оконных рамах, заставляя Альберта слегка поежиться. Он стоял у окна своих покоев на постоялом дворе, его длинные чёрные волосы были собраны в тугой хвост, а тёмные, почти бездонные глаза прищурились от лучей восходящего солнца, которые пробивались сквозь свинцовые облака. Его взгляд был прикован к грязному двору, где слуги в серых плащах суетились вокруг его вороного жеребца, готовя того к поездке в поместье Бартенов. — Вы уверены, что это мудро, Ваше Высочество? — раздался за спиной Альберта хриплый голос, в котором слышалась неподдельная тревога.       Альберт не обернулся, он узнал этот голос — голос своего верного старого слуги Жака, который служил ему с самого детства. — Когда речь идёт о моём сыне — да, — ответил он твёрдо, его голос звучал уверенно, но в глубине души он чувствовал тяжесть предстоящего разговора.       Он провёл пальцем по холодному оконному стеклу, оставляя неровный след на покрытой инеем поверхности. За окном кружились первые снежинки этого сезона, медленно опускаясь на замёрзшую землю. — Король не одобрит ваших визитов к виконтессе, — продолжил Жак, осторожно приближаясь к принцу. Его шаги были почти бесшумными, но Альберт чувствовал его присутствие каждой клеточкой своего тела.       Герцог резко развернулся, его длинный бархатный плащ взметнулся в воздух. В его глазах вспыхнули гневные огоньки. — Мой отец лишил меня права выбора однажды. Больше этого не повторится, — его голос звучал твёрдо и непреклонно. Он сделал шаг к двери, но замер на пороге, не глядя на слугу. — И если ты ещё раз усомнишься в моих решениях, напомни себе, кто здесь наследник престола.       Дверь захлопнулась с такой силой, что огонь от свечей в массивных бронзовых подсвечниках задрожал. Внизу его ждал вороной жеребец, нетерпеливо переступающий с ноги на ногу. Альберт одним плавным движением вскочил в седло. Он пришпорил бока коня, и тот рванул вперёд, взбивая копытами первую снежную пыль, которая кружилась в воздухе, словно серебряные искры.       Где-то за его спиной раздался протяжный крик ворона — мрачный, предвещающий беду. Птица кружила в сером небе, словно предупреждая о буре, что надвигалась на них всех. Альберт не обернулся.       Мэлори застыла в массивном кресле гостиной поместья Бартенов, нервно поправляя кружевной воротник своего платья. Её тонкие пальцы дрожали, когда она разглаживала невесомые складки белоснежного кружева.       В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетела Анна, держа в руках серебряный поднос с фарфоровым сервизом. Звон чашек эхом отразился от высоких стен. — Он едет! — выдохнула Анна, её голос ломался на высокие ноты от волнения. — Стражник только что сообщил — Альберт въезжает в ворота поместья!       Мэлори не подняла глаз, её пальцы судорожно сжали складки юбки. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. — Эдмунд ещё спит? — наконец прошептала она, не отрывая взгляда от своих рук. — Да, няня не стала его будить после утренней прогулки, — Анна осторожно опустилась рядом, накрыв ладонью дрожащие пальцы подруги. — Ты действительно готова к этой встрече?       За окном раздался отчётливый стук копыт, эхом разнёсшийся по двору. Мэлори резко поднялась, её платье шелестом скользнуло по полу, когда она подошла к окну.       Альберт уже спешивался у крыльца. Его чёрный дорожный плащ развевался на холодном осеннем ветру. Солнце, пробивающееся сквозь облака, золотило его тёмные волосы. — Нет, — ответила она едва слышно. — Но выбора у меня нет.       Анна вздохнула, осторожно поправляя непослушную прядь волос, выбившуюся из причёски Мэлори. — Тогда хотя бы сохраняй достоинство, дорогая. Ты всё ещё виконтесса Флеминг, и должна держаться соответствующе.       Мэлори расправила плечи, когда в холле послышались тяжёлые, уверенные шаги. Дверь распахнулась с грохотом, и Альберт замер на пороге. Его тёмные глаза мгновенно нашли её силуэт в полумраке комнаты. — Мэлори, — произнёс он, и в этом единственном слове смешались тоска, страсть и невысказанные вопросы.       Альберт сделал шаг вперёд, его сапоги глухо простучали по отполированному дубовому полу. Он не отрывал от неё взгляда, словно боялся, что она растворится в воздухе, стоит ему моргнуть. — Где он? — его голос звучал хрипло, то ли от холода, то ли от волнения.       Мэлори гордо подняла подбородок, её голубые глаза сверкнули стальным блеском. — Спит. Не стоит его будить — он с трудом заснул после беспокойной ночи.       Альберт медленно кивнул, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Я привёз ему подарок. Деревянного коня.       Мэлори отвернулась к окну, где лучи солнца пытались пробиться сквозь морозные узоры на стекле. — Он обожает лошадей, — её голос звучал отстранённо.       Тяжёлая тишина повисла между ними, наполненная невысказанными словами и затаёнными чувствами. Внезапно Альберт резко повернулся к Анне. — Оставьте нас, — его голос прозвучал как приказ.       Подруга Мэлори бросила на неё испуганный взгляд, но та едва заметно кивнула. Дверь закрылась с тихим, почти нежным щелчком, оставив их наедине. — Ты выглядишь измождённой, — прошептал Альберт, делая осторожный шаг ближе.       Мэлори отступила к камину, её пальцы вцепились в холодную мраморную полку. — Не нужно этого, Альберт. Мы же договорились — только Эдмунд.       Его лицо исказила мучительная гримаса боли. — Три долгих года я не видел ни своего сына, ни тебя. Ты правда думаешь, что я способен просто… поиграть с деревяшками и уйти?       Пламя в камине отбрасывало тени на их лица, отражаясь в её голубых глазах, когда она наконец подняла на него взгляд. — А что ещё нам остаётся? — её голос звучал устало, но твёрдо.       Альберт молниеносно сократил разделяющее их пространство, его мощные руки вцепились в холодный мрамор каминной полки с такой силой, что костяшки побелели. Он загнал Мэлори в ловушку, прижав её к резному камину. — Остаётся правда, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, наклоняясь так низко, что его горячее дыхание обожгло её щёку, а тёмные глаза сверкнули стальным блеском. — Ты знаешь, что он мой. Что Эдмунд — мой сын, моя кровь, моё единственное… — его голос сорвался, словно острый нож резанул по натянутым нервам.       Альберт отпрянул, проведя ладонью по лицу, будто пытаясь стереть болезненные воспоминания. Его пальцы дрогнули, выдавая внутреннюю борьбу. — Я не могу просто приходить и уходить, как посторонний. Не после всего, что было между нами, — в его голосе звучала отчаянная мольба.       Мэлори стояла неподвижно, словно статуя, только побелевшие пальцы выдавали её напряжение на тёмном мраморе. — Ты выбрал корону, Альберт, — её голос прозвучал холодно и твёрдо. — Теперь носи её — вместе со всеми последствиями.       Внезапно за дверью раздался звонкий детский смех — Эдмунд проснулся. Альберт вздрогнул всем телом, его глаза метнулись к источнику звука, в них промелькнуло что-то новое, незнакомое. — Он… он смеётся как ты, — прошептал он, и в голосе звучала нежность и тоска.       Мэлори резко отвернулась, пряча предательскую дрожь губ, её плечи едва заметно задрожали. — Иди к нему. Пока у тебя есть это право.       Альберт застыл, его тёмные глаза изучали Мэлори с новой, пронзительной горечью. Медленно, словно преодолевая невидимые путы, он отступил, освобождая её из ловушки между своими руками и камином, и отвернулся. Его точёный профиль резко вырисовывался на фоне окна, где за стеклом кружились снежинки. — Ты права — я выбрал корону. Но я не думал, что это значит навсегда потерять тебя. И его.       За дверью снова раздался звонкий детский голосок, зовущий няню. Альберт сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но не двинулся с места. — Я не прошу у тебя ничего, кроме этих минут с ним. Не для себя — для него. Чтобы однажды, когда он вырастет…       Мэлори закрыла глаза, её пальцы судорожно сжали складки платья. Она знала, что он прав. Эдмунд заслуживал знать правду о своём происхождении, и никакая её боль не могла этого изменить. — Иди, — прошептала она едва слышно. — Он ждёт.       Альберт медленно кивнул, но перед тем как уйти, обернулся: — А ты? Ты тоже ждёшь… его?       Мэлори не ответила. Она лишь повернулась к камину, где пламя пожирало дрова с жадностью, напоминающей то, как её сердце пожирало последние надежды. Где-то в коридоре зазвучал смех Эдмунда, и Альберт, словно заворожённый этим звуком, шагнул навстречу своему сыну. Дверь тихо закрылась за ним.       Она осталась одна с огнём, который танцевал в камине, и с невысказанной правдой, тяжёлым грузом лежащей на сердце: что бы она ни решила, кому-то будет больно.